Не отвечая соседу, Фаберовский глянул в окно. Поезд как раз проехал Чарлтон, нырнул в туннель под меловыми холмами, выскочил в Дувре у Приоратской станции, затем вновь спрятался в туннель под Западными холмами и наконец окончательно вышел на белый свет у станции Дуврская Гавань. Откуда, ссадив прибывших в город пассажиров под застекленным дебаркадером, проследовал однопутной веткой дальше на Адмиралтейский пирс.

Сколько раз уже за эти двенадцать лет проезжал поляк по узкому, уходящему на полмили в море гранитному волнолому и высаживался из вагона на длинную платформу под козырьком, защищенную с внешней стороны пирса от морских волн и жестоких юго-западных ветров высоченным парапетом! Сколько раз он терпеливо вышагивал по променаду наверху парапета, дожидаясь прибытия какого-нибудь судна с континента, или сам прибывал оттуда! Он застал еще времена паровых пакетботов, маленьких, грязных, неприспособленных для пассажиров суденышек, одно воспоминание о которых вызывало приступы морской болезни. Он переправлялся несколько раз между Англией и Францией на медленной, как черепаха, но зато устойчивой в любую погоду двухкорпусной «Касталии», и хорошо был знаком с «Инвектой», добиравшейся до Кале при благоприятных условиях за полтора часа. Пришвартованный с внутренней стороны пирса позади бельгийского почтового пакетбота с желтыми трубами пароход, который ожидал прибывших поездом пассажиров, был похож на «Инвекту», только еще больше размером, и носил хотя и гордое, но такое набившее оскомину имя «Виктория».

Паровоз, свистнув, дал задний ход, и состав медленно покатил по волнолому обратно к берегу, оставив пассажиров на продуваемом ветром пирсе. Сыпал мокрый снег, который таял, едва достигнув земли. Сизые волны катились с моря к берегу, бились о внешнюю стенку волнолома, взлетая брызгами над парапетом. Пассажиры спустились с платформы, перешли через рельсы и встали в очередь у сходен. И тут Фаберовский заметил среди них знакомую фигуру Дженкинсона. Тот приветственно приподнял на голове котелок.

— Какими судьбами? — спросил поляка бывший шпионмейстер.

— По совету генерала Миллена, которого вы мне рекомендовали, направляюсь в Париж.

— Миллена?! — удивился Дженкинсон. — Но вы же сказали, что он вас не интересует! И когда он успел вам что-то посоветовать?

— Четыре дня назад, когда я с ним встречался.

— Так он был в Лондоне?! А со мной договорился встретиться в Париже! И это сейчас, когда я остался без места! Проклятье, эта поездка обойдется мне в немалую сумму! Как вы сумели найти его? Даже я не знал, что он находится в Лондоне!

— Вы же сами сказали, что он будет ехать в Европу как корреспондент «Нью-Йорк Геральд». Я обратился в бюро этой газеты на Флит-стрит, и мне сообщили его временный адрес в Южном Кенсингтоне.

Лицо Дженкинсона пошло красными пятнами от досады.

— Мне хотелось бы поподробнее узнать о вашей встрече. У вас билеты в каюту?

— Нет, на каюту у меня не было денег.

— Ну, полтора часа можно посидеть и в салоне. Я тоже взял билет второго класса. По такой погоде все предпочтут сидеть в помещениях. Вы не возражаете, если мы некоторое время погуляем по палубе?

— Извольте. Но не прежде, чем я согреюсь.

— А что — вы замерзли? В купе была невообразимая жара. Я-то взял только четыре грелки, а мои соседи обложились ими с головы до ног.

Они с Дженкинсоном прошли по сходням на пароход и спустились в салон второго класса. Когда скверное бренди согрело кровь, отдали швартовы.

— И о чем же вы говорили с Милленом? — спросил Дженкинсон, когда они встали у борта.

Фаберовский оглянулся на пассажиров третьего класса, которые, закутавшись в мокрые пледы и выставив наружу покрасневшие носы, мужественно сидели на под сыпавшимся на них мокрым снегом, и сказал громким шепотом Дженкинсону на ухо:

— Я представился ему русским агентом, который желает выяснить, стоят ли за ирландскими эмиссарами в России какие-либо реальные силы в Париже.

Поляк замолк, уставив взгляд на орудийную башню и синий фонарь за пеленой мокрого снега на маяке. Здесь, за волнорезом, юго-западный ветер набросился на пароход.

— Он вам поверил? — Дженкинсон зябко передернул плечами.

— Полагаю, поверил. Вы бы видели, как дрожали у него руки, когда он читал ваше рекомендательное письмо.

— Наверное, следствие алкоголизма. Эти ирландцы пьют, как сапожники. Я знаю по крайней мере три кабака в Париже, которые они по очереди посещают каждый вечер: «Англо-американский бар» на рю Рояль, «Шамрок» на рю Дюра и «Кафе дю Рон-Пон» на авеню Великой Армии.

— Это не от алкоголизма, — Фаберовский стряхнул снег с воротника плаща. — Я сказал ему, что вас выгнали.

— Мне будет жаль, если вы сопьетесь, присоединившись к его соратникам-алкоголикам, — зло бросил поляку Дженкинсон и, резко повернувшись к нему спиной, ушел.

Богомерзкая погода и качка не располагали к дальнейшему пребыванию на палубе, однако Фаберовский не спешил вернуться в салон. Он вовсе не хотел разговаривать с Дженкинсоном и был рад, что тот обиделся. Когда ему надоело стоять, он сел рядом с какой-то посиневшей от холода старушкой, накинул на голову капюшон и так и просидел неподвижно до самого Кале.

Сходя с парохода, Дженкинсон демонстративно не замечал поляка, а тот и не навязывал свое общество. Билеты на поезд у них были в разные классы, так что Фаберовский видел Дженкинсона только мельком на Северном вокзале, пока стоял в очереди в таможне на досмотр. С вокзала поляк поехал в гостиницу «Пере» по соседству с площадью Согласия, откуда, как он знал по прошлому году, было рукой подать до «Англо-американского бара».

В бар он пошел на следующий день к полуночи. Бар принадлежал одному швейцарцу по имени Ахилл, но управлялся англичанином Рейнольдсом и был более известен как бар Рейнольдса. Он располагался на рю Рояль рядом со знаменитым рестораном Вебера и пользовался особым покровительством английских жокеев и тренеров, ирландских эмигрантов и английских детективов и журналистов. За стойкой из красного дерева стоял звезда заведения, бармен Ральф, выписанный из Сан-Франциско и славившийся умением смешивать совершенно невероятные коктейли из совершенно несовместимых ингредиентов. Фаберовский заказал ему Ральфа виски со льдом и уселся на высокий табурет у стойки, откуда был хорошо виден весь зал.

Здесь он некоторое время понаблюдал за присутствующими, чтобы убедиться, что ни детективов из Скотланд-Ярда, ни агентов конкурирующих ведомств среди них нет. Но все сегодня в баре, кроме него, честно пили и по сторонам не глазели, так что он взял еще виски и направился к компании ирландцев.

— Не подскажете ли, как я могу встретиться с капитаном Джоном Маккаферти?

— А его сейчас нет в Париже, — ответил худой, неопрятный старик.

— Ах как жаль, я специально приехал ради него из Петербурга. Ну, тогда, может быть, я могу встретиться со знаменитым Патриком Конроем, или с Юджином Дейвисом?

— Ну, не знаю, мсье, — расцвел польщенный Конрой. — Смотря по тому, зачем они вам нужны.

— Возможно, вам небезызвестно, что полтора года назад, после событий на Кушке, капитан Маккаферти приезжал к нам в Петербург, где искал сочувствия в русских правительственных кругах. Так вот он не там искал, а мы только сейчас узнали о его поездке. И теперь, когда он нашел такое сочувствие, я никак не могу найти его.

— Во-первых, Маккаферти всегда пьет не здесь, а в «Шамроке» на рю Дюра, а во-вторых, вы слишком многого от него хотите — он не может так быстро проспаться после Нового года.

— Видите ли, мсье, мы не можем безоглядно доверять любому, кто обращается к нам, потому что вокруг нас постоянно кишат британские шпионы, — сказал Дейвис. — Мы не уверены, что вы действительно из России, а не являетесь агентом Скотланд-Ярда. Мне кажется, я уже видел вас здесь несколько раз за последние годы.

— Вон там сидит компания русских, — поддержал приятеля Конрой. — Они угощали нас выпивкой и поэтому не откажут нам в небольшом одолжении: проверить, действительно ли вы тот, за кого себя выдаете.

— Поскольку мы никогда не видели ни одного английского шпиона, который бы умел разговаривать по-русски, — сказал Дейвис.

— Мсье! — крикнул русским Конрой. — Карош!

— Хорошо, Патрикей! — откликнулся сидевший в обнимку с очень пышной француженкой купчина.

Рядом с ним сидел высокий, худой негр с доброжелательным интересом на лице ко всему, что происходило вокруг него.

Фаберовский уже успел про себя подготовить вступительную речь, но неуверенность в своих силах и пьяная купеческая морда побудили его к импровизации. Он подошел к гулявшим русским и грозно сказал, опершись кулаками о стол:

— Вот что, господин купеческого сословия, извольте подойти вот к тем ирландцам и засвидетельствовать им мою российскую принадлежность.

— Артемон, я не понимаю, что он от меня хочет! — жалобно сказал купчина. — Господин хороший, мы тут сидим на свои капиталы, вот, лягуху на ночь взяли из цирку. А то, что эти два клоуна английского роду, так где ж мы других здесь возьмем. Они в Европе все англичане, это вот когда мы в Москве со Степаном Ивановичем свинью за две тысячи у клоуна съели, так то был итальянский клоун Танти. Это они нас сюда пригласили. Вот, господин Футит к моему племяннику Артемону очень проникся. И никакой политики, Боже упаси! Третью ночь гуляем, какая уж тут политика!

— Это мы у нас на Гороховой выясним, когда обратно в Россию вернетесь!

— Это что же такое выходит?! — открылся вдруг рот у соседа, которого купец называл Артемоном. — Это мы посмотрим еще, кто кого на Гороховой разъяснять будет. Это мы еще раньше у нас на Греннель выясним у Петра Ивановича!

— Молчи, Артемон, сто чертей тебе в печенку! — шикнул на племянника купчина.

— Нет, Аполлон Петрович, тут дело государственное, такого спускать нельзя. Да ты знаешь, полячина кудлатая, кто я такой?!

Фаберовский внимательно посмотрел на трясущуюся от негодования морду с выпученными глазами и открытым ртом, и понял, где он ее уже видел — на фотографиях, которые показывал ему Брицке.

— Знаю, — сказал он. — Гурин из Женевы.

— Аполлон Петрович, сходите засвидетельствуйте, что он просит, — побледнел присмиревший Артемий Иванович.

— Ну я же тебе говорил, Артемон! — сказал Нижебрюхов, отправляясь вслед за Фаберовским к столику ирландцев.

Конрой, Дейвис и все сидевшие с ним умолкли и с интересом повернулись в их сторону.

— Гран персон, — Нижебрюхов осторожно дотронулся до плеча поляка. — Колонель рюс. Жандарм-с. Адъютант де царь.

— Карош! — улыбаясь в бороду, сказал Конрой.

— Могу ли я идти-с? — спросил Нижебрюхов.

— Господам ирландцам выпивку — и идите, — велел Фаберовский.

— Пойду-с, — облегченно выдохнул купчина. — А то лягуха с клоунами заждались. А на Артемона вы не серчайте, он последние дни не в себе, я его выпорю.

— Как писал мой дед: «Одна добрая порка принесет больше пользы, чем сто снов Веры Павловны».

— Так точно-с.

Нижебрюхов откланялся, а Фаберовский подсел к ирландцам.

— Я и есть Патрик Конрой. Так вы, значит, прямо из Петербурга от русского царя? И чего же он от Маккаферти хочет?

— Вы же понимаете, что очень стеснили меня, заставив разговаривать с теми русскими. — Фаберовский оглянулся на купеческую компанию и встретился глазами с Гуриным, который безотрывно следил за ним.

— А вы тише говорите, — сказал Конрой. — Они и не услышат.

— Влиятельные силы у нас в России, сочувствующие ирландскому делу, не могут открыто поддержать вас, как этого хотел Маккаферти. Но были бы рады, если бы вы нанесли удар на территории нашего общего врага.

— Мы собираемся, — сказал Конрой. — Вот и выпивку как раз несут. Давайте выпьем за успех нашего дела!

«Дженкинсон был прав: главное с ними — не спиться», — подумал поляк, глядя, как ирландцы дружно опрокинули виски в глотки.

— Я разработал такой план, — продолжил Конрой, стряхивая рукавом капли с бороды. — Мы построим множество воздушных шаров и запустим их с нашей стороны Канала в сторону Англии гружеными динамитными снарядами. Над Лондоном эти снаряды будут отцеплены и сброшены прямо сассенахам на голову. В Нью-Йорке этот план произвел фурор. О’Росса даже Маккаферти просил мой план посмотреть и сообщить ему, насколько он осуществим. А как он Салливана-то заинтересовал! Конечно, Клан-на-Гейлу такого не выдумать. На днях должен приехать генерал Миллен из Америки, мы как раз этот план будем с ним и с Кэролл-Тевисом обсуждать.

— Скажите, а шары и динамитные снаряды уже готовы? — поинтересовался Фаберовский.

— Пока у нас только план, — как-то сник Конрой. — Нам нужны деньги и динамит. Мы очень надеемся на О’Россу или Салливана. Вот если бы вы могли помочь нам с деньгами и динамитом, мы бы в Лондоне на юбилей такой фейерверк устроили!

— О динамите и речи не может быть, мы вынуждены соблюдать внешнеполитические приличия. Может быть, вы можете сами купить его здесь или в Англии?

— Нет, мсье, здесь за динамитом следят, здесь анархисты. А насчет Англии вы, полагаю, шутите?

— Да бросьте, Аполлон Петрович, ну какой он жандарм! — внезапно донесся истерический вскрик из-за соседнего стола. — Это человек Посудкина!

«Какой, к дьяволу, Посудкин? — изумился Фаберовский. — Брицке не мог себя выдать ни за какого Посудкина. Видимо, кайзер и на этот раз не поскупился, и кроме Гурина у него здесь по крайней мере еще один человек».

— Динамит можно привезти только из Америки, — понизил голос до шепота Конрой.

— А Онфлёр? — подал кто-то голос, на него тут же гневно зашикали.

— Я уполномочен выдать вам деньги на его покупку, вам надо только купить его и провезти в Англию, — сказал поляк.

— Да что вы! За каждым нашим шагом следят английские шпионы! — вмешался Дейвис. — Нас арестуют прежде, чем мы ступим на английский берег. Мы поэтому и хотим запускать шары из Франции!

— Давайте, вы наймете человека, который съездит в Америку, купит там динамит и тайно привезет сюда, — предложил Конрой. — А уж мы его запустим! Можете не сомневаться!

— И где там в Америке я возьму динамит и человека? — обреченно спросил Фаберовский.

— Это никаких проблем, — оживились ирландцы. — Мы напишем вам рекомендательные письма к профессору Мезероффу. Вы наверняка про него слышали, он ваш соотечественник, учился в каком-то русском университете. Года два назад он приезжал сюда и читал нам лекции о динамите, который он может изготовить из чего угодно, буквально из того, что есть в любом кухонном буфете!

— Ну что ж, пишите свое письмо, — вздохнул поляк.

— Генерал Миллен намерен вернуться в Нью-Йорк к февралю, так что если вы задержитесь, он вам поможет, — обнадежил его Конрой. — Вы в какой гостинице остановились? Я утром занесу вам письмо.

— Оставьте его здешнему бармену, на фамилию Иваноф. Фф… Я его завтра заберу.

— Карош! — энергично воскликнул Конрой, и за соседним столиком у русских воцарилось молчание.

Фаберовский попрощался, подошел к столику Нижебрюхова и Артемия Ивановича, и сказал:

— Вот что, господин Гурин, передайте вашему немецкому начальнику, что я все равно раздобуду все, что необходимо для того, чтобы устроить фейерверк, хотя бы мне пришлось ехать ради этого за океан.

Дверь за Фаберовским хлопнула.

— Я пропал, Аполлон Петрович! — закричал Артемий Иванович. — Я же по губам его прочел: он хотел купить у этих ирландцев динамит, чтобы покончить со мной. И они с Фанни и Посудкиным сделают это, даже если им придется ехать за динамитом в Америку!

Глава 6. В океане

За шесть часов поезд с Паддингтона доставил Фаберовского в Ливерпуль на Лайм-стритский вокзал, и уже спустя десять минут кэб высадил его у причала Принца. Погода была по-зимнему мерзкая: шел ледяной дождь, временами ненадолго сменявшийся мокрым снегом. Спросив у носильщика, где будет посадка на «Адриатик», поляк накинул на голову капюшон ольстера, и, подхватив чемодан, среди других прибывших с поезда пассажиров прошел по узкому перекидному мостику на причал.

Ливерпульский плавучий причал был, пожалуй, самым скрипучим и длинным чудом света — почти полмили от одного конца до другого. Двенадцать лет назад накануне торжественного открытия он полностью сгорел и, чтобы ливерпульцам было чем гордиться до шестидесятых годов следующего века, за два года был отстроен заново точно таким же длинным и скрипучим, как и раньше. Фаберовский ступил на него в качестве пассажира впервые. Прежде он бывал здесь только по указанию Поллаки, когда негласно встречал у таможни прибывавших из Америки, провожал уезжавших туда или покупал у стюардов сведения о пассажирах. Теперь ему самому предстояло отправиться отсюда в Новый Свет.

Спустя каких-нибудь два-три часа он выйдет на пароходе в океан и неделю будет болтаться между небом и бездонной пучиной.

Под настилом скрипели понтоны. Вода между ними раздраженно плюхала, словно призывая его вернуться на набережную и сдать билет обратно в пароходную контору.

«Как же, сдать билет! — пробормотал про себя Фаберовский. — А где я возьму динамит? Где я возьму деньги на дом и чем я буду жить?»

Каждой пароходной компании был отведен участок причала с этакими чугунными столбами-воротами, с которых на цепях опускались сходни. Через соседние ворота уже заканчивали посадку на грязный колесный пароход, который должен был доставить пассажиров к трансатлантическому лайнеру. На тендер же к «Адриатику» посадка еще и не начиналась. Пассажиров было по-зимнему мало, всех вместе, и первого, и второго класса, чуть более полусотни. Все они поместились под навесом для багажа, пытаясь найти там убежище от дождя. Не пожелав толкаться вместе со всеми под навесом, где пахло сыростью, но более даже мокрой кожей чемоданов и сундуков, Фаберовский поставил свой чемоданчик в лужу около фонарного столба и сел на него сверху, прикрыв полами ольстера.

Среди его будущих спутников выделялась группа женщин в трауре и капорах с черными розами. Все они были без багажа и молча обступали мужчину с черной лентой на котелке. У ног этого господина стоял потертый сундук «Скарборо», выдававший в хозяине бывалого путешественника. Чуть дальше стояли несколько коммерсантов в тяжелых пальто и котелках, высокомерно попыхивая сигарами. Два молодых человека были, скорее всего, возвращающимися из командировки в Европу офицерами американской армии.

Облаченный в серый инвернесский плащ с пелериной мужчина с курчавой рыжей бородой поставил рядом с поляком чемодан и тоже сел на него.

— Тендер еще не подавали? — спросил он с рокочущим шотландским акцентом. — Я уже подходил сюда минут сорок назад, но мне сказали, что тендер повез на «Адриатик» какую-то шишку с семейством и прислугой, а остальных заберут позже. Это, случаем, не наш пароход прямо напротив?

Фаберовский взглянул на реку, где по рябящей от дождя поверхности сновали буксиры и тендеры, на лес мачт в доках и остановил взгляд на ближайшем из океанских пароходов, что нетерпеливо пускали в небо клубы черного дыма.

— Судя по красному флагу с белой кляксой посередине и по красной трубе, это какой-то из пароходов «Америкен лайн» на Филадельфию, — ответил он шотландцу. — Я не могу разглядеть отсюда его название.

— «Бритиш Кинг», — прочитал, прищурившись, его собеседник.

— Он сейчас уйдет, раз флаг компании на мачте подняли. А за ним пароход «Аллан Лайн». А наш, значит, еще дальше, вон за тем военным транспортом.

Под навесом началось бурное движение. Доставившие с лондонского поезда багаж грузчики довольно бесцеремонно начали теснить пассажиров, громоздя друг на друга ящики, сундуки и чемоданы, и пассажиры, ругаясь и ворча, выползли под дождь и сиротливо сгрудились среди своих тюков и саквояжей. Где-то там под навесом должен был оказаться и сундук Фаберовского, отправленный им прямо из Лондона через пароходную контору на Маддокс-стрит.

Тем временем «Бритиш Кинг» снялся с якоря и величественно двинулся в сторону устья Мерси, а у ворот ошвартовался уайтстаровский тендер, и бок о бок с ним еще один такой же пароход — для багажа. Были опущены на цепях мостки, сходни перекинуты с одного тендера на другой. Озябшие и промокшие пассажиры бросились к воротам, следом за ними двинулись из-под навеса дюжие портовые носильщики с сундуками и чемоданами, у сходен пассажиры с грузчиками перемешались и в полном беспорядке полезли на пароход.

Фаберовский с шотландцем тоже присоединились к толпе. Огромные сундуки на плечах носильщиков сбивали с дам капоры, отдавая затейливые прически во власть разъяренной стихии. Джентльмены разражались ругательствами, но краткие и веские пояснения сложившейся ситуации из уст носильщиков сразу же заставляли их умолкнуть. Только новый знакомый поляка сумел одержать верх в словесной перепалке, сказав здоровяку, побагровевшему от натуги:

— Вы немощны, как трехлетний младенец. Кажется, вам здесь не место. И поосторожнее с сундуком, там коллекция английских пушечных ядер, собранная мною в Крыму этим летом.

На тендере часть пассажиров забилась в общую каюту на главной палубе. Те, кто не поместился туда, спрятались под кургузым тентом на корме. Ольстер Фаберовского к этому времени уже промок почти насквозь, так что поляк и здесь решил не прятаться от дождя, а поднялся на площадку на кожухе колеса. За ним последовал и шотландец, успевший в толкотне представиться инженером Александром Мактарком из Глазго. Последний багаж пронесли на соседний тендер, и оба парохода засвистели, заплескали колесами, отдали швартовы и отчалили в дождь, который моросил, чередуясь со снежной крупой. Иногда налетал порыв ветра, и тогда вся вода, накопившаяся на тенте, сливалась прямо за шиворот пассажирам, сидевшим на скамейках на корме.

Вскоре тендер, миновав стоявший на якорях броненосец и два больших грузовых парохода, шедших навстречу, приблизился к океанским лайнерам. Их черные туши, издали с причала казавшиеся величественными, теперь вблизи выглядели не столь уж внушительно. И вот на них сквозь зимние шторма предстояло пересечь всю Атлантику! Палубы обоих лайнеров у трапов были ярко освещены, на первом, аллановской линии, уже заканчивалась погрузка пассажиров, и оставшиеся поднимались с тендера на борт.

— Эй, Джо! — крикнули с мостика аллановского парохода. — Принимай груз. Опять нам сунули два ваших чемодана.

— Надеюсь, что ваша коллекция крымских ядер едет на нужном тендере, — сказал Фаберовский Мактарку, когда саквояжи шлепнулись на тент, в очередной раз устроив пассажирам ледяной душ.

Тендер дошел до «Адриатика», засвистел и застопорил машины, а затем стал отрабатывать задним ходом к борту парохода. Пассажиры третьего класса, толпившиеся на корме, встретили прибытие Джо радостным свистом и криками.

— Пожалуй, я сегодня перебрал, джентльмены, — крикнул капитану «Адриатика», задирая голову, общительный Джо, когда его суденышко со всей дури шандарахнуло в борт. — Второй раз за день! И не надо, леди и джентльмены, ругаться, ну и что такого, что вы попадали с ног! Не за борт же! Я за всю жизнь ни разу не купал ни одного пассажира. Сам падал, было дело, а пассажиры — это святое. И давайте все на пароход, вас там ждет прощальный ужин!

— Я помню этого Джо, — сказал Мактарк Фаберовскому, который едва успел отскочить, когда тендер ударился и проскреб со страшным скрежетом по железному боку «Адриатика». — Мало кто знает, что среди экипажей трансатлантических лайнеров пассажиры, привезенные Джо, считаются дурной приметой.

С палубы парохода на тендер перебросили сходни, и двое матросов, спустившись по ним, стали принимать пассажиров. Фаберовский и Мактарк оказались среди первых, кто поднялся на борт. Наверху при входе их встретил капитан, за которым выстроились офицеры парохода в синих двубортных пальто с золотыми пуговицами, и ряд стюардов в синих куртках. Стоявший тут же портовый инспектор проверил у поляка билет, и Фаберовский отправился искать свою каюту.

Озябшие и продрогшие пассажиры, перешагнув через высокий порог двери, ведущей на главную лестницу, из неприглядной мокроты и холода зимнего вечера оказывались внезапно на ступенях сказочного плавучего дворца, где было светло, тепло и сухо. На ходу вытирая платком очки, Фаберовский прошествовал по красному ковру парадной лестницы вниз, в сени перед главным салоном, где стоял большой медный гонг, а на стене в богатой раме висела карта Северной Атлантики.

Поляк свернул из коридора в короткий боковой проход, куда выходили двери двух противоположных кают. Позади коридорчик внезапно заполнился дамами в трауре, провожавшими в Америку того самого джентльмена в котелке с креповой лентой, который привлек внимание Фаберовского еще на причале, поэтому поляк поспешил укрыться у себя в каюте. Джентльмен вошел в каюту напротив, и женщины последовали за ним. Сквозь открытую дверь и неплотно задернутые портьеры было видно, как леди в трауре всхлипывали, трагично бормотали и норовили поцеловать джентльмена.

Засунув саквояж под нижнюю койку, Фаберовский сел на диван и с интересом осмотрел каюту, которой предстояло стать его жилищем в ближайшие десять дней. Каюта была не слишком велика: две довольно широкие койки друг над другом, обтянутый зеленым бархатом диван, на котором он сейчас сидел, и умывальник с мраморной столешницей, двумя никелированными раковинами и надраенными до блеска латунными кранами холодной и горячей воды, едва умещались в ней. Однако агент в конторе на Маддокс-стрит, продавший поляку билеты, сказал, что зимой путешествующих мало, так что он будет, вероятнее всего, в каюте один.

В круглом матовом плафоне уютно горела электрическая лампочка. Фаберовский убедился, что из кранов действительно набирается горячая и холодная вода. Он с интересом потрогал кнопку одного из электрических звонков для вызова стюарда, и собрался было покинуть каюту и отправиться получать свое место за обеденным столом, когда раздался колокол, требовательно призывавший всех провожавших срочно покинуть борт парохода и вернуться на тендер. Дамы в черном поспешно вывалили из соседней каюты обратно в коридор. Фаберовский подождал, пока они уйдут, выждал еще пару минут и отправился в салон, но у главной лестницы столкнулся со своим соседом, проводившим родственниц. Тот возвращался в каюту.

— Сэр, ведь это вы будете занимать каюту напротив меня? — спросил он у поляка. — Могу я пригласить вас на минутку к себе? Или вы очень торопитесь занять место за столом?

— Нет, не тороплюсь.

Каюта соседа была зеркальным отображением собственной каюты Фаберовского, только на диване стояла фотография, весьма похожая на карикатуру из «Панча» «Старая Европа уходит». Уголок фотографии пересекала наискосок черная траурная ленточка.

— Это моя бесценная супруга, миссис Крапперс, — джентльмен взял в руки фотографию. — Оставила нас полтора месяца назад. Никак не могу в это поверить.

Вдовец тяжко вздохнул и бережно поставил фотографию на прежнее место.

«Он будет с ней спать и всю ночь тяжело вздыхать за стенкой», — подумал поляк.

— Стивен Фаберовский, журналист.

— Я тоже автор трех книг, — быстро сказал вдовец, не дав ему продолжить. — Вы, должно быть, слыхали о Самюэле Крапперсе? Так вот, это я. Я возглавляю трезвенников и абстинентов Манчестера, а мой друг Кейн, член парламента от Барроу-на-Фарнессе, уже два года как организовал и возглавляет Национальную федерацию трезвости.

— Это тот Кейн, который состоит благочинным при либерал-юнионистах и по имени которого их прозвали «кейновой печатью»? Не могу сказать, что я разделяю его политические взгляды, а также ваши общие взгляды на алкоголь, сэр.

— Сэр, то, что я в Англии возглавляю манчестерских трезвенников, не означает, что я не могу употреблять алкоголь в тех случаях, когда это необходимо для моего здоровья. Я ужасно продрог на причале и намерен что-нибудь выпить. Вам тоже это необходимо, сэр. Я опытный путешественник и уверяю вас: если сейчас не принять глоток виски или бренди, наутро вы будете совсем больной, а нам предстоит тяжелое путешествие через зимний океан.

Мистер Крапперс выдвинул из-под своей койки плоский чемодан, в котором под одеждой лежали, как павшие воины, многочисленные бутылки, и стал доставать их, ставя рядом с чемоданом на ковер.

— Вот мартелевское бренди, вот бренди «Курвуазье» два бриллианта, вот «Эксшо» № 1. Или может быть виски: шотландский, ирландский? «Лохьел», три звезды? «Башмиллс»?

— Черт побери! — сказал потрясенный поляк. — Если вы главный трезвенник Манчестера, то каков же тогда главный пьяница?

— В путешествии, сэр, виски или бренди не являются греховным увеселением, — наставительно сказал Крапперс. — Они являются горькой необходимостью, поддерживающей наши физические силы. Так вы что будете?

— «Курвуазье», конечно.

На звук откупоренной пробки из-за портьеры выглянул стюард.

— В следующий раз закрывайте дверь, — недовольно сказал Фаберовскому вдовец, когда голова стюарда исчезла. — Мы не должны подвергать малых сих искушению приложиться к нашей бутылке, когда они убираются у нас в каюте или сменяют белье.

Бренди было разлито в два походных складных стаканчика.

Без четверти шесть, когда уже был опрокинут не один такой стаканчик, а в бутылке было видно дно, Фаберовский оставил мистера Крапперса наедине с его горем и поднялся на верхнюю палубу. Багаж уже был перегружен на пароход, и тендер отваливал от борта, вспенивая черную воду колесами.

Гудок «Адриатика» проревел так, что заложило уши. Фаберовский даже потряс головой. Когда вновь стали различаться звуки, он услышал со стороны кормы грохот якорных цепей. С ходового мостика, где можно было различить смутные фигуры капитана и лоцмана, подали команду «Малый вперед», по пароходу прошла дрожь, и огни в городе и на доках медленно поплыли назад. Вот и все. Следующий раз на твердую землю удастся ступить уже только в Нью-Йорке, если «Адриатик» удачно продерется сквозь жестокие штормовые ветра, свирепствующие в Атлантике зимой.

— Сэр, — окликнул Фаберовского стюард, руководивший погрузкой крупного багажа в трюм. — Пройдите в главный салон, там назначают места за столом. А потом будет отвальный ужин.

Обеденный зал занимал всю ширину парохода. Немногочисленные пассажиры обоих классов большей частью уже собрались. Старший стюард со списком в руках распределял кресла за двумя длинными столами в середине зала, выдавая каждому билетик с номером его места. Правый стол считался капитанским, кресло во главе его принадлежало самому капитану «Адриатика», а ближайшие двенадцать кресел были самыми почетными. Левый стол находился под патронажем судового эконома. Здесь старались обосноваться холостяки всех возрастов, а также представители той хитрой породы коммивояжеров, которые в Англии были благополучно и счастливо женаты, но на борт трансатлантических пароходов всходили закоренелыми холостяками, норовившими окружить себя гаремом из имевшихся на борту незамужних девиц. Старший стюард с ловкостью опытного придворного шталмейстера определял социальный статус очередного пассажира. Если возражений и особых пожеланий насчет места не было, стюард вручал пассажиру нумерованный билет и проставлял соответствующую цифру против фамилии в своем списке.

Хотя Фаберовский явился одним из последних и должен был бы довольствоваться местом в отдалении от почетного конца стола, оказалось, что инженер Мактарк позаботился о том, чтобы его нового знакомого посадили рядом с ним. После поляка в очереди к стюарду стояла только супружеская пара, доктор и миссис Мэй, получившие третье и четвертое места по правую руку за капитанским столом.

Пассажиры разошлись по каютам, и Фаберовский воспользовался моментом, чтобы переодеть вымокшую на пристани одежду и обувь. Спустя полчаса раздались громкие и довольно неприятные удары гонга. Оба стола были накрыты белоснежными льняными скатертями, все было украшено в честь отплытия живыми цветами в хрустальных вазах.

Перед каждым из вращающихся кресел стояла накрахмаленная салфетка, свернутая и перехваченная костяным кольцом, номер на котором соответствовал номеру выданного стюардом билетика. Первый и последний раз за путешествие вся публика за столом была вместе.

Кресло Фаберовского оказалось в капитанском конце через одно от мактарковского — шотландец пояснил, что в Квинстауне к нему присоединится его племянница.

— А эти места около капитана кому? — капризно спросила доктора жена, усаживаясь на свое место.

— Откуда же я знаю, милочка, — доктор нацепил на нос пенсне и наклонился к карточке, лежавшей напротив углового места. — Мистер Уильям Колли Ашуэлл. Не знаю такого.

Зато Фаберовскому имя Ашуэлл говорило о многом. Уильямом Ашуэллом звали американского банкира и зерноторговца, обратившегося к Поллаки года три назад с просьбой отыскать исчезнувшую жену. Поллаки, принявший уже к тому времени решение отойти от дел, поручил поиск Фаберовскому, и тот быстро выяснил, что пропавшая жена на самом деле сбежала на континент с молодым любовником по имени Йен Стивенсон, белокурым красавчиком, служившим клерком в отделении Вестморлендского банка в Норвуде. Через неделю поляк настиг беглецов в Люцерне, в гостинице «Швайцерхоф». И вот тут ввиду прекрасного Фирвальдштетского озера его попутал бес. Сколько раз в поисках неверных жен и сбежавших от домашнего очага дочерей он посещал красивейшие места Европы, но видел там только гостиничную прислугу, консьержей, почтовых чиновников и проституток, у которых нужно было раздобывать нужные сведения. Ну, неужели он хоть раз в жизни не мог позволить себе хотя бы той же свободы, что и люди, за которыми он следил! Мистер Стивенсон был пойман им в тот момент, когда пытался пробраться мимо портье, уже второй день напоминавшего о необходимости оплатить счет за сервированный в номер ужин.

«Я известил мистера Ашуэлла о вашем здесь пребывании. Через два дня он будет в Люцерне и к „Швайцерхофу“, „Люцерн Хофу“, „Националю“, „Бориважу“ и „Энглишер Хофу“ добавится гостиница „Банкклерк Хоф“. С привидением, очень похожим на вас. Но мне не хотелось бы этого, я частный детектив, а не пособник взбешенным мужьям в человекоубийстве. Я попробую уговорить его отказаться от его людоедских намерений, а вы пока укройтесь в Вене, вот вам два билета на вечерний поезд».

Мистера Стивенсона уговаривать не пришлось. На том же поезде Фаберовский покинул Люцерн, проследил любовников до гостиницы, а через день, осмотрев Вену, посетил их и сообщил, что мистер Ашуэлл уговорам не внял. Денег на дальнейшее бегство у Стивенсона не было, и Фаберовский нехотя дал себя уговорить спасти их на этот раз. Он был достаточно сговорчив и в Стамбуле, и в Триесте, и в Афинах, и в Венеции, где они прятались в отеле «Даньели» целых три дня. Затем они бежали в Рим, оттуда в Барселону, Севилью, Мадрид, Биарриц, пять дней скрывались в Монте-Карло, и каждый раз Фаберовский отправлял Ашуэллу в Лондон подробный отчет о громадных расходах, понесенных им в погоне за беглецами по всей Европе, которые щедро возмещались. К Парижу любовники уже ненавидели друг друга, отравляя своими скандалами Фаберовскому удовольствие от поездки. Поэтому когда он, наскучив бесконечными склоками, предложил миссис Ашуэлл добровольно вернуться к мужу, а мистеру Стивенсону убраться восвояси, возражений с их стороны не последовало. Ашуэлл по-княжески наградил Фаберовского и вскоре отбыл с обретенной женой в Нью-Йорк.

Поляку очень хотелось, чтобы тот мистер Ашуэлл, который плывет сейчас с ними на «Адриатике», оказался не тем, с которым он тогда имел дело. Но, увы, когда в зал вошла чета Ашуэллов, Фаберовский сразу узнал своего бывшего клиента. Банкир выглядел довольным и даже помолодевшим со времени их последней встречи, но у него была совсем другая жена, да еще и с животом!

— Скажите, джентльмены, я в списке пассажиров видел Сэма Барбура, — сказал Ашуэлл. — Он что, еще не подходил?

— Самюэль Барбур — это я! — сказал, приподнявшись, юный прыщавый джентльмен, сидевший на самом углу по левую руку от капитанского места.

— Ах, жаль, — сказал банкир. — А вы, мистер Фаберовский, не были знакомы с горным инженером Сэмом Барбуром из Монтаны?

Фаберовский жалобно помотал головой.

— Ну, при случае в Нью-Йорке я вас с ним познакомлю. Он часто приезжает туда по делам.

Подали припущенную в маринаде треску, тушеные почки в томате с картофельным пюре и омлет на тостах, холодный ростбиф, телячьи языки, пикули, русский салат и компот из абрикосов. За ужином все перезнакомились. Кроме Ашуэллов, Мэев, Мактарка с Фаберовским и юного Барбура, за капитанским столом между креслами Барбура и шотландца пустовало место Крапперса. Слева от Фаберовского сидел американец мистер Кэри с женой и юной дочерью, а прямо напротив него — молодая американка по имени Молли Дуайер и канадский приятель доктора, бухгалтер Стиринг с женой.

Присутствие Ашуэлла на «Адриатике» сильно тревожило поляка. Он очень ясно представлял себе их первую встречу наедине. «Вы едете в Нью-Йорк, мистер Фаберовский? Очень хорошо, я покажу вам, как у нас в Америке обращаются с мошенниками». Вот он, паук, сидит на углу стола и скалит зубы, бросая в сторону своей беззащитной жертвы насмешливые взгляды.

Фаберовский отвел взгляд от банкира и остановил его на своей визави. Американка пристально изучала мужчин за столом. Она быстро потеряла интерес к Барбуру, долго и пристально разглядывала Мактарка, словно препарируя его на анатомическом столе. «У нее красивые серые глаза», — неуклюже подумал Фаберовский, когда мисс Дуайер, густо покраснев под пудрой, начала ковырять вилкой костлявую рыбу.

— Леди и джентльмены, — Ашуэлл жестом подозвал стюарда, — предлагаю для начала выпить за знакомство.

Последовав совету Мактарка не наедаться и сославшись на то, что ему надо проведать Крапперса, состояние которого внушает опасения, Фаберовский покинул собрание. Но к Крапперсу поляк не пошел, а вместо каюты поднялся по главной лестнице на прогулочную палубу.

Здесь уже было совсем темно, правого берега не было видно вообще, только вдали виднелись огни судов, идущих по проливу между Англией и Ирландией. «Адриатик» приближался к выходу в залив, ветер уже начал многообещающе подвывать в снастях, из трубы в черное небо валил черный дым. На крыле мостика стояли в непромокаемых плащах, блестевших в смутном свете из рулевой рубки, капитан и пожилой толстый лоцман.

— Трап с левого борта! — скомандовал капитан, и они с лоцманом вошли в рубку.

Фаберовский тоже перешел на левую сторону. По мелководью, ближе к пароходу, ветер гнал крупную рябь, дальше впереди, уже в заливе, был виден черный силуэт плавучего маяка с двумя мачтами, на одной из которых ослепительно ярко горел белый фонарь. От него в сторону «Адриатика» направлялся лоцманский бот с поднятыми парусами.

Внизу затопали матросы и с руганью выкинули за борт веревочный трап. Капитан с лоцманом вышли на левое крыло и старый моряк неспешно перелез на ванты.

— Говорят, пассажиров сегодня привез Джо? — спросил лоцман у капитана, спускаясь вниз в шлюпку, буксировавшуюся у борта парохода. — Ну, желаю, чтобы все обошлось.

— Отваливай! Полный ход!

Фаберовский увидел, как шлюпка с лоцманом отвалила в сторону и исчезла в темноте за кормой набиравшего ход парохода. Ему хотелось еще постоять на воздухе, но внизу, на верхней палубе, уже стали раздаваться пьяные голоса. Обед закончился и Ашуэлл мог в любой момент подняться наверх. Поэтому Фаберовский поспешил укрыться в каюте и завалился спать.

Ночью началась качка, повешенный на двери ольстер раскачивался, словно пьянчуга, и размахивал рукавами. Внезапно пробудившийся вдовец и трезвенник в каюте напротив в истерике вызвал стюарда и потребовал, чтобы его гроб не раскачивали, ведь когда он хоронил жену, ее несли к могиле покойно и уважительно. Стюард стал терпеливо объяснять, что на этом месте при переходе из Ливерпуля в Куинстаун всегда качает, но вдовец на полуслове захрапел и больше не просыпался до самого Куинстауна.

В восемь утра звук гонга разбудил Фаберовского на завтрак. Успокаивающе дышала машина, в каюте Крапперса перекатывались по полу пустые бутылки. Фаберовский умылся, привел себя в порядок и вышел в коридор. За портьерой в каюте вдовца раздался протяжный стон, и Фаберовский решился заглянуть к соседу. Крапперс стоял на коленях перед диваном, положив голову со слипшимися волосами на залитую коньяком синюю подушку. Рядом с ним на диване лежала библия, заложенная фотографией покойной жены, и порожняя бутылка из-под виски. Похоже было, что безутешный абстинент уничтожил за ночь все свои запасы спиртного и будет очень раскаиваться в этом, когда проснется.

Вчера Мактарк посоветовал Фаберовскому записаться у стюарда на утреннее время для посещения ванной комнаты, куда всегда много желающих, но поляк этого вовремя не сделал и потому решил записаться хотя бы на сегодняшний вечер. Однако очередь на грифельной доске рядом с дверями ванной была расписана на весь день до полуночи, а весь закуток в конце коридора был заполнен раздраженными дамами с полотенцами в руках.

— Почему моя фамилия стерта с доски?! — возгласила за спиной у Фаберовского мисс Дуайер. — Стюард записал меня на восемь часов!

— Потому, милочка, что вы опоздали, — сварливо сказала бухгалтерша Стиринг. — Уже двадцать минут девятого.

— Ну и что с того, что я опоздала?

— Мы вообще удивились, что вы решили принять ванну, — буркнула, прячась за спину бухгалтерши, юная мисс Кэри. — Мой папа говорит, что американки не любят брать ванну.

Не дожидаясь дальнейших событий, Фаберовский юркнул в дверь с толстым вертикальным цилиндром на косяке, похожим то ли на раскрашенный в красно-сине-белую полоску короткий поручень, то ли на гигантскую рождественскую конфету — в дверь судовой цирюльни. Когда он вышел обратно, побритый и освеженный, очередь в ванную уже рассосалась и только мисс Дуайер, красная от досады, ждала перед дверью, из-за которой доносился плеск воды и пение мисс Кэри.

Если вчера оба длинных стола в обеденном зале были почти полностью заняты, то за завтраком количество пассажиров убавилось на треть. Ашуэлл с женой уже были на месте, из соседей по столу по понятным причинам отсутствовала американка, и не смогли прийти Крапперс и Барбур — как пояснил доктор Мэй, юноша присоединился вчера после ужина к джентльменам за соседним столом. Завтрак прошел молча. Судя по подозрительным взглядам, которыми перебрасывались соседи, многие тоже еще не оправились до конца от вчерашней отвальной.

После завтрака в салоне на мачте была подвешена сумка для почты, и многие пассажиры, получив у стюарда бумагу и письменные принадлежности, принялись скрипеть перьями, составляя последние послания родным и друзьям в Англии. Мактарк тоже пристроился скрипеть пером. Фаберовский было вознамерился удрать подальше от Ашуэлла, но банкир опередил его и, подведя под локоть свою беременную жену, попросил разрешения представить его своей супруге. Она была природной англичанкой родом из Кента, красивой и немногословной. Сухо поздоровавшись с поляком, она отошла к столу, сославшись на то, что не очень хорошо себя чувствует, а Ашуэлл крепко взял Фаберовского за локоть и вывел из салона к каютам в носовой части парохода.

«Ну вот, начинается», — подумал поляк и спросил, решив начать тяжелый разговор первым:

— А что стало с вашей первой женой?

— Она умерла через два месяца после приезда в Америку, — на удивление добродушно пояснил Ашуэлл. — Когда она рассказала мне, что это не они бегали от вас по всей Европе, а вы таскали их все это время, я, признаюсь, намеревался сурово покарать вас, но очень быстро оценил вашу практичность. За эти несколько месяцев скитаний по дешевым гостиницам она так наелась жизни со своим любовником, без нормальной ванны, без камеристки, без всего того, к чему она так привыкла в моем доме, что до самой смерти ей уже больше ничего не хотелось. Да и ваш совет не делать с ней ничего, пока я не остыну, и уехать на время в Америку, был весьма правильным. Сейчас я даже рад, что вы показали ей Европу, ведь она так хотела посмотреть ее, а у меня никогда не было на это времени. Благодаря вам меня не так мучит совесть.

— Но пойдемте, я хочу вам кое-что показать. — Ашуэлл завел Фаберовского в первый же узкий коридорчик между каютами по правому борту. — Вот это наша с женой каюта, а вот тут находится мое сокровище.

Ашуэлл толкнул дверь каюты и пропустил Фаберовского вперед. Каюта была побогаче, чем та, в которой обитал сам поляк. Здесь был роскошный диван, два мягких кресла, позолоченные краны в умывальнике, и подвесная люлька с широким кружевным пологом. Нянька откинула полог, и на поляка вытаращила глаза годовалая девица с изящным резиновым кольцом для зубов во рту.

— Моя дочь! — Ашуэлл сиял. — Она стоит десять миллионов долларов!

От первого брака у банкира не было детей, и отсутствие наследника послужило одной из причин случившейся тогда истории.

— Грейс еще и сына мне родит, — уверенно сказал Ашуэлл. — Она уже на девятом месяце. Доктор обещал мальчика. Что вы так недоверчиво качаете головой? Фома неверующий! Вот увидите: родится сын, и я вам всем, неверующим, назло назову его Томасом.

— А вы не боитесь на таком позднем сроке везти жену через океан?

— Я хочу, чтобы мой мальчик имел право стать президентом Северо-Американских Соединенных Штатов!

Когда поляк поднялся на прогулочную палубу, земля была совсем близко. Из залива, пуская в небо клубы дыма и переваливаясь на волнах, к ним уже направлялся невзрачный пароходик с гордой надписью «Америка» на борту. В чистой воде Ирландского моря колыхались зеленые водоросли. Берега были покрыты зеленым, шевелящимся от ветра, кустарником.

Фаберовский прошелся по прогулочной палубе, с интересом разглядывая «Адриатик» при свете дня. На грот-мачте развевался красный двухвостый вымпел с белой звездой. В иллюминаторе палубной надстройки позади мостика Фаберовский рассмотрел огромный стол с разложенными на нем картами и лоциями, и кожаный диван. Тут, видимо, находилось логово капитана.

Тем временем «Америка» ошвартовалась у борта парохода, и на нее были переброшены сходни. «Адриатик» качало, а «Америка» вообще прыгала как мячик, поэтому матросы переводили пассажиров с тендера на лайнер по одному. Сперва по сходням поднялись человек десять эмигрантов, которых направили в помещения третьего класса, где они сразу же попали в руки судового врача. Потом на борт прошли несколько элегантных джентльменов и симпатичная девушка в дорожном манто, которую у трапа встречал инженер Мактарк. После чего началась перегрузка с тендера множества кожаных и холщовых мешков с европейской и английской почтой. Среди них был и маленький мешок с почтой для пассажиров и команды «Адриатика», который был тут же вскрыт старшим стюардом. Одно из писем оказалось адресовано мистеру Фаберовскому.

«Я узнал, что Вы решили совершить поездку в Америку с целью подготовки нашего дела. Во-первых, Вам следовало бы известить меня. Во-вторых, мне кажется, что это не самая лучшая идея: то же самое можно было бы провернуть здесь в Европе быстрее и дешевле. Но коль уж Вы так решили, не забудьте представить по возвращении отчет с фотографиями.

Ваш Брицке».

Фаберовский скомкал бумагу и бросил ее за борт. Ашуэлл, наскучив сидеть внизу, все-таки поднялся наверх и встал рядом с поляком, облокотившись на поручни.

— А вы так и не женились? — спросил он. — Мне помнится, вы упоминали тогда, что сделали предложение дочери вашего шефа, мистера Поллаки. Значит, до сих пор один… Берегитесь, мистер Фаберовский, барышни на нашем пароходе явно отправились на охоту за мужьями. А морской воздух способствует потере осторожности.

— Мне кажется, что они выбрали неудачный сезон для своей охоты, — парировал Фаберовский. — Зимние шторма больше располагают к куртуазным разговорам с Нептуном и нежному общению с леерами и тазиками, чем с дамами.

— Они просто неопытны. Но в их неопытности есть своя прелесть: ведь опытные ловицы мужей обычно уродливы и безденежны. Опять же, зимой конкуренция меньше.

И Ашуэлл похлопал Фаберовского по плечу.

— Мы что, уже в Куинстауне? — раздалось у них за спиной.

Фаберовский обернулся. В дверях, ведущих с главной лестницы, стоял Крапперс, стараясь преодолеть, не задев, высокий комингс. Вид его был ужасен: бледное лицо, мешки под глазами, плохо приглаженные волосы стояли на затылке фазаньим хохолком. Вдовец был в пальто, но по воротничку, пристегнутому только на одну запонку и свисавшему на грудь, было видно, что остальная одежда его в полном беспорядке.

— Да, мы уже у берегов Ирландии, — подтвердил Фаберовский, пропуская Крапперса к лееру. — Родина ирландского виски.

— Ни слова об этом! — Крапперс болезненно сглотнул. — Ко мне ночью кто-то заходил. Это были вы, мистер Фаберовский?

— Я, — криво усмехнулся поляк и подмигнул Ашуэллу. — Мы с вами вместе писали письмо.

— Письмо? Но кому? Моя жена умерла, а ее родню я не желаю видеть!

— Мистеру Кейну, члену Парламента.

Крапперс побледнел еще больше.

— Но о чем мы с вами могли писать Кейну?

— Вы обвинили его в предательстве принципов трезвости и поддержке, ради сиюминутных выгод от союза с консерваторами, схемы компенсации владельцам истекших трактирных лицензий за отказ в их возобновлении.

— Но я не мог такого написать! И оно что — написано моей рукой?!

— Да, вы же не доверили его мне написать!

— Но где оно? Дайте его мне, я его немедленно сожгу!

— Вы сами просили отправить его в Куинстауне, если вы не выйдете к завтраку. Я, как вы и хотели, положил его в сумку для писем, которую повесили в салоне. Вон, кстати, ее несут на тендер.

Крапперс издал вопль ужаса и бросился к трапу.

— Да вы не беспокойтесь так! — крикнул ему вслед Фаберовский. — Возможно, мистер Кейн и не сможет разобрать ваши пьяные каракули.

Крапперс опоздал буквально на несколько секунд: когда он выскочил на верхнюю палубу, сходни были уже убраны и тендер отваливал к берегу, энергично работая гребными колесами. Было видно, что несчастный вдовец даже раздумывал, не прыгнуть ли ему следом, но он слишком медленно соображал в своем болезненном состоянии, и когда решаться на героический поступок стало поздно, сел прямо на палубу и заплакал.

— Что с ним? — спросил Ашуэлл удивленно.

— У него умерла жена. Безутешный вдовец.

Леера под рукой задрожали, вода за кормой «Адриатика» забурлила, и ирландские берега медленно поплыли назад. На палубе команда принялась готовить судно к штормам: задраивались люки, привинчивали штормовые крышки над машинным отделением и огромным брезентом накрывали купол обеденного салона.

Не прошло и двадцати минут по выходе из Куинстауна, как «Адриатик» уже терзали штормовые волны, пароход стало немилосердно качать, и все пассажиры расползлись по каютам. Фаберовский прилег на диванчик и взял в руки купленного за шиллинг «Динамитчика» Стивенсона. Читать было не очень удобно, когда ноги то и дело оказывались выше головы, а пароход скрипел и вздрагивал от ударов волн. Но паровые машины работали бесперебойно, и вместе с добросовестной ирландской руганью стюардов в коридоре создавали ощущение безопасности.

Внезапно около парадной лестницы что-то произошло. Грязно выругался один из стюардов, истошно завизжала какая-то женщина, и коридор наполнился возбужденными и испуганными голосами. Поляк увидел, как стремительно потемнела внизу портьера, а затем в каюту поверх комингса хлынула на ковер вода.

Фаберовский прямо в носках прыгнул в ледяную воду и выдернул из-под койки чемодан. В каюту ворвалась следующая волна, и теперь вода достигала уже середины голени. Пароход повалился на правый борт, возникший водоворот вынес из каюты туфли, и они отправились в путешествие в коридор. Фаберовский взобрался с ногами на диван. Впору было писать новую картину: «Княжна Тараканова по пути в Америку», и получать за нее, как Флавицкий, звание профессора. Из каюты Крапперса выплыл косяк пустых бутылок и последовал вслед за туфлями.

Раздались истеричные крики «На помощь! Мы тонем!», которые перекрыл мощный голос старшего стюарда:

— Чирс, Дадли! Не пускайте их наверх! И задрайте дверь!

Фаберовский натянул спасательный жилет, закатал штаны и, с трудом удерживая полусогнутыми ногами равновесие на ходившей ходуном палубе, пошел выяснять, что же происходит. У нижних ступенек главной лестницы он обнаружил Мактарка в таком же спасательном жилете, его племянницу в одной нижней сорочке, задранной до колен и завязанной сбоку узлом, и старшего стюарда, который утешал икавшую от страха миссис Стиринг. Вода перекатывалась по длинным коридорам от носа к корме и обратно. Из кают в коридоры, вереща от страха и ледяной воды, стали выскакивать полураздетые дамы. За ними торопливо вылезли мужчины, все до одного в спасательных жилетах, уговаривая свои брыкающиеся и голосящие вторые половины не пренебрегать средствами спасения на море.

— Что происходит, Мактарк? — спросил Фаберовский, морщась от наполнившего пароход визга.

— Черт знает, я только прилег отдыхать, а тут какая-то дребедень началась! Я вас еще не знакомил? Моя племянница, мисс Алиса Мур.

— Вот тот юный джентльмен решил, что, несмотря на настоятельную рекомендацию не выходить на верхнюю палубу, ему все-таки надо туда непременно выйти, и открыл дверь, — пояснила девушка, показывая на двух стюардов, волочивших вниз по лестнице Барбура в глубоком обмороке. Он был мокр насквозь, и на лбу его наливалась сиреневым цветом большая шишка.

— Отнесите его к доктору! — распорядился старший стюард, которому наконец удалось отцепить пальцы миссис Стиринг от медных поручней и вручить ее мужу: растерявшийся бухгалтер умудрился надеть спасательный жилет задом наперед и лишь недоуменно пялился на супругу поверх высокого пробкового воротника, закрывавшего ему лицо.

— Леди и джентльмены, возвращайтесь обратно в каюты, ничего страшного не произошло.

Однако пассажиры не желали расходиться, продолжая стоять в колыхавшейся воде и переминаться на замерзающих ногах.

— Ну что вы все стоите! — воззвала Алиса Мур. — Дядюшка! И вы тоже! — она повернулась к Фаберовскому. — Поднимете же девушку и отнесите в каюту!

Фаберовский ухватил мисс Дуайер подмышки, Мактарк — за ноги, и они вдвоем попытались поднять из воды бесчувственное тело. Это оказалось не так просто: намокшие юбки и турнюр придали ему значительный вес, да и качка не способствовала подобным упражнениям. Мисс Мур направила им на помощь Крапперса, а на старшего стюарда накричала за то, что он до сих пор не позвал стюардесс.

Втроем все-таки удалось затащить Молли Дуайер в каюту и уложить на диван, после чего мисс Мур выставила мужчин в коридор, по которому с кормы уже поспешали три стюардессы в оранжевых резиновых сапогах.

— Где этот сопляк?! — Из дверей обеденного салона явился разъяренный Ашуэлл, размахивая тростью.

— Он в обмороке, — сказал Фаберовский. — Его отнесли к доктору.

— Я б ему сейчас показал обморок! Моя жена была испугана, а ей этого делать сейчас никак нельзя!

Явились пять мальчишек-стюардов со швабрами и лихо погнали воду к стокам. Пассажиры стали расходиться по каютам. Фаберовский тоже вернулся к себе, повесил спасательный жилет обратно на его место под потолком и стянул мокрые носки. В каюту заглянул стюард, молча поставил на раковину умывальника найденные в коридоре туфли и ловко выбрал воду шваброй.

Когда все угомонилось, промокшие ковры были снесены вниз на просушку, а пассажиры начали готовиться к обеду, в дверях каюты Фаберовского неожиданно появилась Молли Дуайер.

— Мисс Алисия Мур сказала, что это благодаря вам я не погибла, захлебнувшись соленой водой во время этого несчастного обморока. Я надеюсь, вы не откажете бедной девушке в ее просьбе и согласитесь посетить мою каюту и отпраздновать вместе со мной мое счастливое спасение: я заказала эконому бутылку шампанского. Ее сейчас принесут.

— Это сложно, мисс Дуайер, — сказал Фаберовский, откладывая книгу. — Ботинки, которые я высушил ночью, залило водой, а туфли так вообще уплыли в коридор. Хорошо хоть их отловил стюард.

— Ну, мистер Фаберовский, неужели это такая большая проблема? Я жду вас у себя.

— Холера ясная! — пробормотал Фаберовский про себя, доставая из чемодана сухие носки и влезая в них в мокрые туфли.

То, что он увидел в каюте американки, потрясло его. Все от пола до потолка было увешано кружевами. Это были отличные бельгийские и французские кружева, стоившие немало денег, из-за качки они колыхались из стороны в сторону.

— Мне так стыдно, мистер Фаберовский, — сказала Молли, перехватив его взгляд. — Они все вымокли, когда я упала в обморок. А мне неудобно отдать их на просушку.

— А! — поляк с облегчением забрал у нее из рук бутылку с шампанским, дипломатически оставаясь в открытых дверях. — Везете контрабандой в турнюре? То-то мы с таким трудом вас подняли. Ну, что тут у нас? «Мумм» с белой печатью. Ишь ты!

Пробка хлопнула в потолок и запуталась в кружевах.

— Скажите, мистер Фаберовский, а откуда вы так близко знаете мистера Ашуэлла? — спросила Молли, когда бокал опустел. — Он никого другого не звал смотреть свою дочь.

— Уже и про это известно…

— Миссис Мэй рассказывала об этом в дамском салоне.

— Я был партнером мистера Ашуэлла в одном очень важном деле.

— А почему вы путешествуете один?

— А с кем я должен путешествовать, по-вашему?

— С женою, с детьми. С невестой, на худой конец…

— А это что? Мистер Ашуэлл? — Фаберовский заметил разложенные для просушки на койке листы с карандашными рисунками. — Похож.

Молли Дуайер залилась краской и бросилась убирать рисунки в папку.

— А можно мне глянуть? — остановил ее поляк. — У вас определенно есть талант схватывать характерные черты.

Смущаясь, американка подала Фаберовскому папку.

— Это что за троица? Стюардессы, которые приводили вас в чувство? Ну чисто ведьмы из «Макбета!».

У Молли Дуайер действительно был талант, хотя она не всегда могла совладать с собой. Среди рисунков было два совершенно чудесных наброска подходившего тендера с пассажирами и почтой, сделанные в Куинстауне, и в то же время очень злой и потому неудачный рисунок, изображавший Алису Мур во время потопа в неприличном виде. Рядом был изображен Крапперс, похотливо пялившийся на нее с высунутым от вожделения языком. Еще одна картинка была сделана за завтраком. Горизонтальная черта поперек листа обозначала стол. Сверху от черты были изображены Мактарк и сам поляк. Двух отсутствовавших на завтраке — Барбура и Крапперса, — мисс Дуайер представила в виде бокала в младенческом чепчике и пустой бутылки с траурной лентой на горлышке. А под столом мисс Дуайер дала простор своей фантазии. Больше всех досталось Мактарку. Под длинными закругленными полами визитки у шотландца был нарисован короткий клетчатый килт, из-под которого торчали волосатые босые ноги в одних гетрах — точно такие же, как у его племянницы на предыдущем рисунке.

— Неужели я действительно такой надутый индюк? — улыбнулся Фаберовский.

— У меня просто плохо получилось.

— Отчего же! Замечательно получилось! Подарите этот рисунок мне, если не жалко.

— Я попозже надпишу его и подарю, — согласилась американка.

Еще один рисунок в папке изображал утреннюю дамскую очередь в ванную. Казалось, рисунок был сделан желчью, а не карандашом. На заднем плане был изображен Фаберовский, испуганно скрывающийся в цирюльне.

— А у вас еще есть рисунки? — спросил поляк, возвращая папку.

— Мне так стыдно, мистер Фаберовский, что я этим занимаюсь.

— Вы что, серьезно так считаете? Весь Лондон полон дам, воображающих о себе, что они художницы, которые тоннами изводят слоновую бумагу, краски, карандаши и китайскую тушь, не имея таланта ни на грош, а общество рукоплещет им.

— У меня с собой есть только несколько женевских набросков в новом альбоме, который я взяла с собой рисовать в дороге. А все свои рисунки и картины я оставила в Женеве у квартирной хозяйки.

— Вы рассчитываете вернуться туда?

— Мне бы хотелось, — сказала она, вытаскивая из чемодана альбом. — Мне в Старом Свете понравилось гораздо больше, чем у нас в Нью-Йорке.