— Фуу, устал, правду надо сказать, яснейший князь. Коня своего загонял совсем, не только сам уморился. Раньше никак нельзя было попасть. Зато же и вестей! Хотя больше дурных, чем хороших. До утра не рассказать, если приняться хорошенько, — упав в уголок дивана, откинув голову к спинке, отдуваясь, проговорил Замойский. — Скажу самое важное. Хоть, может, князю уж и другие сообщали. Цесаревич жив!.. Успел укрыться у княгини в спальне. Туда ворвались было мятежники, но увидали, что она в полуобмороке, молится перед Распятием, не стали шарить, чтобы пощадить ее. Тем и спасся Константин!.. Мне так в Бельведере говорили. А другие рассказывают, что он побоялся к жене кинуться, чтобы не испугать ее и не навести туда убийц. И где-то в другом месте укрылся. Но, главное, он жив и собрал вокруг себя российскую кавалерию. Из польских войск тоже пришли к нему на помощь: Жимирский, Курнатовский, граф Красиньский со своими полками. Патрули конных егерей теснят восставших, отымают по улицам оружие у народа, который разбил весь Арсенал. Словом, революция еще не может похвастать полным успехом. Большие опасности грозят не только восставшим, но и самой Варшаве. Особенно если они захотят напасть на россиян.

На двадцать первый день рождения Зака она собиралась в полночь сказать тост в его честь, подняв бокал вина. Когда они с Заком родились, учитель математики из школы отца подарил каждому по бутылке «Гранжа» – странный подарок младенцам. Бутылки, видимо, нужно было хранить в подвале с контролируемой температурой, но в семье Зои плохо разбирались в алкоголе. Вино все эти годы простояло у задней стенки платяного шкафа, за банными полотенцами, в ожидании их двадцать первого дня рождения. Судя по сведениям в Интернете, этот конкретный виноградник давал «превосходную крепость, вкус сушеных фруктов и пряностей, а также долгое, сильное послевкусие».

Зак счел бы такое описание забавным: «долгое, сильное послевкусие».

— Как? Только в этом случае?.. А сам цесаревич?.. Разве он будет спокойно смотреть на то, что делается сейчас?.. Граф беседовал с ним. Что он? Какие у него планы? Удалось что-нибудь узнать?

Она прошлась взглядом по плавным очертаниям зелено-голубых холмов на горизонте и подумала о своем бывшем бойфренде, о том, как настойчиво он уговаривал ее присоединиться к нему и его друзьям в поездке на Бали, чтобы заняться серфингом. Когда она ответила, что это невозможно, он подумал, что это просто отговорка. «Я должна быть с родителями, – сказала она ему. – В любое другое время, кроме января». В конечном счете он разозлился, потом они взяли паузу, а затем вообще расстались. А она прежде думала, что любит его.

— Як этому и веду. Когда мною было описано все, что творится в городе… Как с каждой минутой прибывают к повстанцам новые отряды, как поднялся варшавский люд, как раскрыли кельи тюрьмы, взяли Арсенал и десятки тысяч вооруженных с громовыми кликами: \"Да живет отчизна!.. Смерть или свобода!\" — братаются с войсками польскими, идут под выстрелы отрядов, еще верных России… Как только он выслушал это, сейчас же обернулся к своему штабу и сказал: \"Слышите, господа? А вы толковали о какой-то мятежной вспышке… О том, что стоит вам пройтись по улицам Варшавы, и все стихнет. Нет, это не мятеж. Это у них междоусобная война началась. И нам, русским, мешаться в польскую \"клутню\" отнюдь нельзя. Ни одного выстрела мы не должны дать с этой минуты. Пусть польские власти усмиряют свой, польский бунт, или революцию, как они там знают\".

Зои тихонько стукнулась лбом об оконное стекло. Неужели он думал, что она хочет быть здесь с родителями? Неужели он думал, что она не предпочла бы Бали?

— Он? Цесаревич так сказал? Да может ли быть? Ушам не верю! Этот человек, такой порывистый, не владеющий собою… Такой… И вдруг. Что это? Трусость или благоразумие?.. Или, наконец, — тонкий расчет? Думает, что в междоусобной борьбе только ослабеет польская сила, на радость ее врагам? Понять не могу.

Прошлый январь был ужасен, ее родители словно сгорали изнутри: внутри бушевал пожар, а они делали вид, что все прекрасно.

— И я не совсем понял, князь. Передаю, что слышал. И, несмотря на просьбы, на мольбы своих, он остался при сказанном. Если на него наши не нападут, он первый не бросится на город.

– Привет. Вас зовут Зои, верно? Мы уже встречались. Я Фрэнсис.

— Я выбит из колеи совершенно. Не знаю, радоваться или опасаться такого оборота дел. Если вожди повстанья узнают, они осмелеют окончательно. Решат, что россияне испугались, что их мало, кинутся на них. И резня пойдет страшная. Боже Святой, как быть?..

Зои отвернулась от окна. Землянично-светловолосая дама с ярко-красной губной помадой, которой ее отец морочил голову на лестнице. Она поправляла старомодную заколку из черепахового панциря, лицо у нее раскраснелось.

— Зачем знать обо всем этом кому не надо?.. Наоборот. Я по пути всюду кричал, что у Константина большие силы. Что его надо опасаться. Я же вижу, сейчас умиротворить надо всех. Утихомирить бурю, а не поджигать сильнее пожар.

Молча поглядел Чарторыский на графа, проявившего такую находчивость и сердечность в грозную минуту общей опасности, и пожал ему крепко руку.

– Привет, – сказала Зои.

— Дальше, дальше, граф?..

– Я знаю, мы не должны говорить, но у меня ощущение, что это стало незапланированным перерывом в благородном молчании Маши.

– Что там происходит?

— А в Лазенках, наоборот, я постарался не жалеть красок. Описал всю ярость восставших войск и толпы… Сколько убито своих, лучших из народа… и россиян!.. Сколько взято в плен! Передал слух о том, что российские полки, идущие от Праги и Повонзков кругом города к Бельведеру, настигнуты и окружены… Что им грозит плен… А к утру и к Лазенкам может двинуться вся масса войск и народ… Что нужно как-нибудь столковаться поскорее для избежания бесцельной резни. \"С кем столковаться? — был вопрос. — Разве есть у мятежных своя высшая власть?.. Или Административный Совет еще не уничтожен?..\" Я на это отвечал уклончиво… Сказал, что власть, конечно, существует… И что я попытаюсь передать, кому следует, все, что пожелает поручить мне его высочество… \"Что же, можете ехать, передайте вашему правительству, что слышали от меня\", — сказал цесаревич… Закутался в свою шинель и умолк, нахмурив брови, стал слушать Колзакова, который горячо начал убеждать его в чем-то… Потом махнул рукой, Колзаков отъехал… А я поскакал сюда. Так и вижу Константина в темном парке, на поляне, укутанного в шинель, на коне… А вокруг него свита, генералы… Как для боя, развернулись эскадроны… Роты темнеют под ружьем… Тяжелое зрелище… Решай, князь, как дальше поступить?

– Там возникла серьезная неловкость, – сказала Фрэнсис, садясь на один из лавандовых диванов. – Господи, это же один из тех диванов, в которых можно утонуть. – Она подсунула две подушки себе под спину. – Ой-ой, моя спина. – Она поерзала на месте. – Нет, все в порядке. Так лучше. Вы знаете этого человека – такой раздражительный тип с сухим кашлем? Впрочем, не мне об этом говорить. Не подходите ко мне слишком близко – не хочу вас заразить, хотя, думаю, мои микробы приятнее, чем его. В общем, он сильно возмущается, потому что, судя по всему, пытался протащить контрабандой маленькую плитку шоколада, ну и… мне неловко об этом говорить, но они взяли кое-что и из моей сумки, и я чувствовала себя как бы обязанной поддержать этого ворчуна. Ну, то есть это ведь вторжение в частную жизнь, так нельзя поступать, у нас есть права! – Она ударила кулаком по воздуху.

— Да сам же граф уже сказал… Бог тебя надоумил!.. Надо собрать министров, правительство… Конечно, придется позвать и от войска, и от горожан наиболее влиятельных людей… не очень крайних, если возможно… Но придется мириться с тем, кого выставят сами они. Доверши свою большую службу до конца, граф… Повести князя Ксаверия и старика Соболевского… Он, как презус, должен явиться, а я уж пошлю и к остальным…

Зои села на диван напротив и улыбнулась при такой экспрессии.

— Любецкий знает, дорогой князь… По пути я заглянул к нему на минутку, застал там графа Малаховского… Как сам знаешь, князь, он большую роль играет у вождей молодежи и войска. Да, еще граф Пац… Они оба явятся по первому извещению. И князь Ксаверий тоже согласился…

— Да благословит тебя Бог, мой юный друг. А отчизна не забудет такой услуги… Ну, с Богом, к Соболевскому! А я бегу прямо в Совет…

– Но я стушевалась, так как не хотела, чтобы все знали, что я привезла контрабанду, которую конфисковали. Я знаю, что это не эпизод реалити-шоу «Выжившие», но я не хотела вступать в союз с этим человеком, потому что он кажется таким… в общем… и я сказала, что мне тоже нужно подышать воздухом. Думаю, я в жизни не делала ничего смелее.

Затихает кровавая борьба, смолкают залпы ружейные, удары орудий, колокольный набат и громкие, воинственные клики, которыми полна была вся эта страшная ночь…

– Я тоже привезла контрабанду, – сказала Зои.

– Правда? – Фрэнсис оживилась. – Они ее нашли?

Светлеть начинает небо на востоке… Город в руках восставшего народа и войск. Бельведерские отряды только в Лазенках чувствуют себя сравнительно спокойно, вытесненные изо всех улиц. Пикеты, патрули, частая сторожевая цепь, протянутая на линии парка, почти от Мокотовской заставы до Александровского костела, стоя против такой же сторожевой цепи польских войск, обезопасила Константина и его полки от неожиданного нападения.

– Нет. Если они и обыскивали мою сумку, то контрабанду пропустили. Я ее завернула как подарок для родителей.

– Гениально. И что же это?

Горят бивуачные огни и здесь, в темном парке, на полянах, и на улицах Варшавы, где восставшие отряды стоят наготове, как бы ожидая каждую минуту наступления неприятеля.

– Бутылка вина, – сказала Зои. – Вино очень дорогое. И еще пакетик шоколадных корзиночек «Ризиз». У меня зависимость.

Взаимная неизвестность и боязнь — вот что наполняет душу зябнущих, усталых людей и здесь, и там…

– Вкуснота, – вздохнула Фрэнсис. – Поздравляю. Мне нравится ваша искренность.

Вооруженные толпы горожан понемногу разошлись по домам… Только подонки столицы, успевшие под шумок разбить несколько винных погребов и лавок откупщика Неваховича, нелюбимого за жадность, пируют, справляя безобразную оргию… Иные тут же валятся на землю, опившись жгучим ядом… Мороз крепчает к рассвету… И коченеют быстро эти жалкие люди, от мертвецкого опьянения переходя в объятия настоящей смерти…

– Спасибо, – сказала Зои.

Фрэнсис взяла подушку и обняла ее:

Где стоят бивуаки войска, зябнущие, голодные, смертельно усталые, вынужденные ложиться для отдыха прямо на мерзлую землю, там еще видны отдельные фигуры и кучки горожан, больше женщин.

– Я вполне могу десять дней обойтись без вина. Просто я… в общем, не знаю, просто озорничала.

Поесть, попить, что нашлось в дому, принесли добрые души своим солдатам, героям, решившим все вытерпеть Для блага народа, для родной земли… Ласково звучат голоса добровольцев — маркитантов и маркитанток:

– Мне даже не нравится пить вино, – сказала Зои.

— Вот, что нашлось, примите, подкрепите силы, панове жолнеры!..

– Вот как. Вы просто хотели доказать, что можете победить систему?

Благодарят усталые солдаты, берут, делят куски по-братски… И на мостовой, где еще не остыла пролитая человеческая кровь, сидят кучки людей, беседуют так мирно, курят и даже улыбаются.

– Я взяла вино, чтобы выпить за моего брата. Ему бы исполнился двадцать один год через несколько дней. Он умер три года назад.

Подкрепили немного силы, отошло безумие боя, и в людях засветились искры человечности, потухшие было в начале этой грозной ночи.

Это здесь, в Варшаве…

Она увидела неизбежно сочувственное лицо Фрэнсис.

А там, в аллеях Уяздовского парка, в Лазенках, вблизи Бельведера, где около пяти тысяч людей, зябнущих, голодных, проводят долгую зимнюю ночь без сна, там даже нет куска хлеба, глотка вина, чтобы утолить острое чувство голода, оживить, согреть стынущую в теле кровь…

– Ничего, – поспешила сказать она. – Мы не были близки.

Печальное морозное утро 18/30 ноября занялось над столицей.

Люди обычно испытывали облегчение, когда она говорила это, но лицо Фрэнсис ничуть не изменилось.

Бледнеет пламя костров, которые всю ночь здесь и там вырезались во тьме, разливая кроваво-красные отблески далеко кругом.

– Сочувствую, – сказала она.

Вот и совсем рассвело.

– Ничего. Я уже сказала, мы… не очень ладили, – попыталась прояснить Зои.

Не напрягайся! Все уже прошло.

Обычно движения и жизни полны улицы Варшавы в эти часы. Особенно площади и рынки темнеют своим и пригородным людом, телегами, санями, лошадьми… Открываются лавки, костелы…

Она вспомнила свою подругу Кару, которая на следующий день после похорон Зака сказала: «Ну, вы хотя бы не были близки». Кара со своей сестрой были неразлейвода.

Четкий, бодрый трезвон колоколов зовет молящихся в стены храмов.

– Как звали вашего брата? – спросила Фрэнсис, словно это могло иметь какое-то значение.

А сейчас — пустынны улицы и площади, даже в еврейском квартале, обитатели которого плотнее всех других закрыли окна и двери своих узких старинных жилищ…

– Зак, – ответила Зои, и его имя прозвучало как-то странно и мучительно. В ушах зашумело, и на мгновение ей показалось, что она потеряет сознание. – Зои и Зак. Мы были близнецами. Очень претенциозные имена.

Вместо колокольного звона — прорезают воздух сигналы военных рожков, гулко выстукивают частую дробь подковами по мостовой кони кавалерийских патрулей. Исполняя обещание, полковник Совиньский ковыляет на деревяшке, ведет дозором своих \"артиллеристов\". Двое юношей поддерживают калеку-героя… А он бодрится, рвется вперед. Живою угрозой кому-то движутся отряды пехоты, проезжают пушки по безлюдным улицам омертвелой столицы, в которой повседневная обычная жизнь словно навек замерла…

– Я думаю, красивые имена, – сказала Фрэнсис. – Но если вы близнецы, значит ваш день рождения тоже через несколько дней.

Зои вытащила лавандовую веточку из вазы и начала ее потрошить.

И восставшие войска с их вождями, и горожане опасаются, что вот-вот со стороны Лазенок прозвучат выстрелы… Покажутся ряды кирасир, улан… Затемнеют российские пехотные отряды… И последняя резня начнется на улицах!

– Формально. Но я больше не праздную свое рождение в этот день.

Неизвестность и взаимная боязнь наполняют сердца десятков тысяч людей здесь, в Варшаве, и там, вблизи маленького Бельведерского дворца…

Она официально перенесла свой день рождения на восемнадцатое марта. Более приятная дата. Более прохладное, менее беспокойное время года. Восемнадцатого марта был день рождения бабушки Марии, которая говорила, что в ее день рождения ни разу не случалось дождя, может, так оно и было; все говорили, что нужно проверить по архивным данным – вдруг это какое-то явление, отмеченное только бабушкой Марией, но ни у кого так и не дошли руки.

– Должен быть другой способ, – сказала она, лохматя его шерсть. – Что ж, полагаю, есть один способ. Если я выставлю старинные часы на аукцион, убийца попытается купить их, чтобы заполучить картину, спрятанную внутри.

Неизвестность для людей тяжелей всего. Чтобы разрешить ее, узнать, чего можно ожидать со стороны Бельведера, — еще в ночном заседании своем Административный Совет, пополненный такими почетными людьми, как графы Пац, Владислав Островский, Густав Малаховский, князь Михаил Радзивилл, кастелян Коханович, Немцевич и генерал Серовский, — все они уполномочили Чарторыского и Любецкого побывать у Константина, выяснить положение.

Бабушка Мария всегда говорила, что доживет до ста лет, как ее мать, но умерла через месяц после Зака – его смерть разбила ее сердце. Так сказал доктор, что она умерла от разбитого сердца.

Владислав Замойский, ночью же сделавший доклад о своей беседе с цесаревичем, теперь снова послан был передовым в Лазенки предупредить о прибытии членов Совета и попутно вызнать дальнейшие планы россиян.

Честер залаял, будто соглашаясь с ней.

– Зак умер за день до нашего восемнадцатилетия, – сказала Зои. – Мы собирались устроить Зет-вечеринку. Я сказала, что наряжусь Зои. Тогда это казалось очень смешным.

Константин был измучен всеми волнениями, пережитыми во время появления заговорщиков в Бельведере, бессонной ночью, опасением и тревогой за жену, княгиню Лович, которая и без того была не совсем здорова… Однако при появлении Замойского он подбодрился, очень ласково, дружелюбно принял его не только как своего адъютанта, но как друга, сумевшего в такие тяжелые минуты выказать находчивость и преданность.

– Но все не так просто, – сказала ему Лейси. – Суперинтендант Тернер ясно дал понять, что если я проведу аукцион, он меня засудит.

Прежде всего Замойский сообщил о скором прибытии Чарторыского с Любецким по поручению Административного Совета.

– Ах, Зои.

На этот раз Честер зарычал в ответ.

— Ага, значит, законное правительство еще не смещено?.. Это добрый знак, Курута, — обратился цесаревич к любимцу генералу, стоящему за его плечом. — Что ж, потолкуем. Интересно послушать, что скажут мне эти господа-делегаты… А вы, граф, — также по-французски обратился он к Замойскому, — ничего новенького не имеете?.. Не порадуете ничем… Образумились, эти?.. Ну понимаете… Утро, говорят, вечера мудренее… Может быть, охладели безумцы… Или нет?..

Фрэнсис подалась вперед, и Зои почувствовала, что ее собеседница хотела к ней прикоснуться, но пресекла поползновение.

Лейси взглянула в его настороженные глаза, и пес склонил голову набок, словно внимательно слушая ее.

— Увы, нет, ваше высочество! Наоборот, получив подкрепления, стали совсем неустрашимы… И требовательны не в меру… Даже в законное правительство нашего короля, по их настоянию, пришлось ввести несколько \"выборных\" лиц… Положим^ все первые имена: Островский, Малаховский, Пац, Радзивилл… Но все-таки подобное самовольство…

– Поэтому я и перенесла свой день рождения, – сказала Зои. – Это типа несправедливо по отношению к отцу и матери – отмечать свой день рождения на следующий день, когда они все еще абсолютно раздавлены после годовщины. Январь для моих родителей – тяжелый месяц.

– Ты прав, – сказала Лейси, вдруг почувствовав, как ее переполняет решимость. – Мы не можем позволить этому громиле суперинтенданту Тернеру указывать нам, что делать.

— Нет, что же… Такие люди не помешают… С ними можно иметь дело… Если \"революция\", как называют мне эту всю бучу… если она ограничится подобными назначениями… Если безумцев, вызвавших ужасы прошлой ночи, законное правительство его величества, брата моего и короля, сумеет образумить… Что же… Бывают несчастья и в лучших семьях… Все можно поправить, все забыть… Ну, говорите дальше… Так, движение, по-вашему?..

– Это и понятно, – отозвалась Фрэнсис; ее глаза горели сочувствием. – Для всех вас тяжелый, я думаю. И поэтому вы решили, что неплохо будет… уехать?

Она снова погладила Честера.

— Увы, растет, ваше величество… Студенты, около тысячи человек, с профессором Ширмой вышли сегодня со знаменем, с боевыми кликами и братаются с войском… Для поддержания порядка ночью еще решено создать охранную стражу… Граф Пац подал мысль… И еще один тут писатель, Мохнацкий… Он все желает делать по французскому образцу… И должен сказать вашему высочеству: до полудня больше десяти тысяч человек в милицию записалось… А настроение\'у них не очень… как бы это сказать?.. миролюбивое. Кричат о восстановлении конституции, дарованной покойным императором — крулем Александром, во всей ее полноте… А много голосов и за Полное отторжение от России… Некоторые… безрассудные люди даже надеются, что ваше высочество найдет возможным принять верховную власть в Польше в качестве независимого государя, только соединенного вечным союзом с Россией… Простите, что слышал, то и…

– Мы хотели какое-нибудь тихое место. И лечебный пансионат показался нам вполне подходящим, потому что мы все сильно нездоровы.

– Мы должны это сделать. Мы должны провести аукцион, невзирая на угрозы. Потому что если Найджел и правда убийца, у него не будет выбора, кроме как прийти на аукцион и попытаться купить часы. Это ловушка. В которую придется попасться убийце.

— Нет, ничего, ничего… Значит, и меня думают впутать в свою дикую клутню… Ну, этому не бывать… Я — не оранский принц, чтобы идти против моей родины, против родного брата… Что еще?.. Знают ли в Варшаве, что волынцы и Литовский полк со мною?

Честер залаял.

— Знают… Но вожди поспешили послать по окрестным городам призыв, и все польские войска, обещавшие им свою помощь, явятся не нынче, так завтра поутру…

– Правда? Глядя на вас, этого никак не скажешь.

– Ну, для начала, в моем питании слишком много сахара, – сказала Зои.

— Ага, вот как!.. Игра ведется по всем правилам… Шахматные ходы следуют один за другим… Какая нелепость!.. Что за свинство!.. Они даже не понимают, что временный успех погубит их потом… Ну, пусть будет, как решит судьба… А я умываю руки окончательно… Проливать напрасно родную и польскую кровь не намерен и не стану…

– Сахар – новый негодяй, – заявила Фрэнсис. – Раньше это были жиры. Потом их вытеснили углеводы. За всем и не уследишь.

С удивлением посмотрел Замойский на Константина, услыхав такое решительное заявление.

– Да, вы правы, но сахар действительно плох, – произнесла Зои. – Держаться от него подальше вовсе не трудно. Все знают, что сахар вреден. Проведено столько исследований. Мне нужно избавиться от этой зависимости.

Почти те же слова повторил цесаревич Чарторыскому и Любецкому, когда делегаты правительства доложили ему о желании Административного Совета получить указания со стороны цесаревича, как надлежит ему поступать. И намерен ли Константин вооруженной силой прийти на помощь Совету, усмирить своеволие мятежных войск, водворить порядок в столице?

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

– Мм, – промычала Фрэнсис.

— Что такое?.. Вы черт знает до чего довели и город, и войско, — неожиданно напустился на делегатов Константин. — Вы распустили вожжи, спутали все и всех!.. А я должен вмешиваться в ваши грязные дела. Слуга покорный… Это ваше, польское дело, сами и усмиряйте разруху, которой не умели предупредить… И мне только мешали в этом… Так сами и нянчитесь теперь… А меня оставьте в покое… Слышите! Оставьте в покое — и больше ничего! У вас есть верные долгу войска, есть заряды и пушки. Приберите к рукам мятежников, тогда я буду знать, что могу толковать с польским правительством. Вот и все.

Айван Перри положил свой черный маркер на кухонный стол Лейси, возле кучки самодельных объявлений об аукционе.

– Я ем слишком много шоколада и подсела на диетическую колу, вот почему у меня такая плохая кожа. – Зои приложила палец к прыщику около губы. Она не могла удержаться – все время трогала его.

Выдержав паузу, Любецкий спокойно, как всегда, но твердо заговорил:

– У вас великолепная кожа! – воскликнула Фрэнсис, энергично жестикулируя, вероятно, потому, что пыталась не смотреть на прыщик Зои.

– Ну все, – сказал он. – Я устал.

Зои вздохнула. Люди должны быть честными.

Джина оторвала взгляд от объявления, над которым она работала. У нее на лице были кляксы от ручки.

— В верности моей долгу присяги, в преданности нашему королю и вашему высочеству сомневаться я повода до сих пор не давал… И не подам никогда… Но, ваше высочество… Я не один составляю правительство края… А грозные события имеют неотразимую силу… И если ваше высочество так решили… Если, имея в руках и войско, и всю полноту законной власти, вы оставляете Административный Совет беспомощным, беззащитным в такую минуту… Конечно, не остается ничего иного, как… вступить в переговоры с теми, кто угрожает и спокойствию края, и власти, до сих пор единственно признанной в королевстве. Вот что я должен сказать вашему высочеству от имени Совета…

– Я на пять лет тебя старше и пока держусь. Давай, Перри, вложи в это всю свою душу.

– Мои родители помешаны на физических упражнениях, но у моего отца зависимость от фастфуда, а у матери нарушение пищевого поведения. – Она задумалась; ее матери не понравилась бы ни одна часть этого разговора. – Пожалуйста, не говорите ей. На самом деле у нее нет нарушения пищевого поведения. Просто она необычно относится к еде.

— Прекрасно… Больше ничего? Очень жаль! Я тоже не имею прибавить к тому, что сказал… Буду ждать не речей, а поступков от правительства, поставленного его королевским величеством… Прощайте!..

Том игриво подмигнул Айвану.

Когда скрылись делегаты, Курута, убедясь, что их не слушает никто, укоризненно обратился к Константину на своем ломаном греко-французском языке:

Мама и до смерти Зака была такая. Она не выносила обильных застолий, и это было проблемой, потому что она вышла за человека из большой итальянской семьи. Хизер страдала изжогой, желудочными спазмами и другими проблемами пищеварения, о которых она говорила очень уклончиво. Она никогда не видела в еде только еду. Она всегда реагировала на пищу с повышенной эмоциональностью. Она голодала, или мучилась несварением, или хотела чего-нибудь особенного и недостижимого.

– Звучит, как вызов.

— Хорошо!.. Какой это был разговор?.. И поляки просят сделать усмирение… И наши генералы… А ваше высочество…

– А что с вами? – спросила она Фрэнсис, желая сменить тему, ведь она и без того слишком много рассказала о себе и о своей семье этой незнакомой женщине. – Почему вы решили сюда приехать?

Айван взял в руки отложенную ручку.

– Понимаете, я изнурена, у меня что-то случилось со спиной, я никак не могу отделаться от простуды, и я думаю, мне не помешало бы похудеть на несколько килограммов… Обычный набор среднего возраста.

— И ты, старый глупец, не понимаешь ничего! — с гневом перебил его цесаревич… — Кажется, скоро под носом не будешь ничего видеть, жирный мешок… Что я могу сделать даже сейчас? Пушек у меня нет… Пехоты мало… Кавалерия наполовину польская. И верю я им… так, как можно верить лисе, почуявшей курятину, что она не схватит за горло добычу… Эти паны, может, нарочно хотели бы меня заманить на драку в город… А там — и перебьют из окон весь отряд… Или захватят со мною вместе в плен… Особенно ночью этого надо было опасаться. Другое дело, будь повыше города у нас хорошая крепость… Пошли бы мы туда, навели пушки… Поплясали бы они у нас… А теперь — лучше всего подождем… Ты слышал, у них не все спелись… Разлад идет какой-то. Боятся и они друг друга… Может, сами и перегрызутся порядком, тогда я посмотрю!.. А затем… ты еще забыл!.. С Петербургом теперь у меня не старая пора… Миновали прежние золотые дни… Там по-своему делают, помимо даже меня… А за все про все мне отвечать придется… Если я вмешаюсь теперь, нас сомнут, уничтожат… Брату Николаю придется неизбежно начинать войну с Польшей, когда одна уже есть у него на плечах… И виноват во всем неуспехе окажусь я… Нет, лучше выждать. Пусть все само делается… Тогда и мне не придется нести ответа… Понял, старый лимбургский сыр?..

– А сколько вашим детям? – спросила Зои.

– Вызов принят. Еще парочку я осилю.

— Понял, понял!.. — вздохнул Курута. — Правда, другая настала пора… Подождем…

Фрэнсис улыбнулась:

Лейси выглянула из-за своего ноутбука, с улыбкой посмотрев на всю компанию за работой.

— Спасибо за позволение… А теперь — позови Кривцова. Надо нам двинуться отсюда, как советуют генералы… Тут среди деревьев и развернуться нам конницею нельзя, если нападут… Между тем рядом, на Мокотовском поле, отличный устроим лагерь… Зови Кривцова!..

– У меня нет детей.

– Я правда очень вам благодарна за помощь, – сказала она с искренней благодарностью.

– Вот как. – Зои была смущена, она боялась, что совершила какую-то сексистскую ошибку. – Прошу прощения.

– Я тоже, – послышался голос Перси Джонсона через веб-камеру.

Вечер быстро прошел, наступила ночь… При свете факелов по обледенелой дороге тянется поезд из нескольких экипажей и карет. В одной из них сидит бледная, в полуобмороке, княгиня Лович.

– Нечего извиняться, – сказала Фрэнсис. – Это был мой выбор – не иметь детей. Я никогда не видела себя матерью. Никогда. Даже ребенком.

Отряды войск охраняют карету… Константин верхом едет среди своих приближенных и штаба… Кони скользят, стужа леденит людей…

Они занимались подготовкой к аукциону все утро. Айван пришел в дом на утесе с самого утра, чтобы выровнять разбухшую дверь, которая нормально не закрывалась, пока у Лейси был срочный телефонный разговор с Перси касательно организации аукциона. Айван так заинтересовался продажей вещей Айрис Арчер, что тотчас захотел помочь.

«Но выглядишь ты как настоящая мать», – подумала Зои.

Медленно, словно погребальное шествие, движутся конные и пешие отряды к Вержбне, где у Мокотовской заставы вторую ночь придется сегодня людям и коням провести на морозе, под открытым небом…

Затем заскочила Джина, чтобы узнать, не хочет ли Честер составить им с Будикой компанию на пляжной прогулке, – собаки отлично поладили – и сразу же рванула в бой.

– И мужа у меня нет, – призналась Фрэнсис. – Только два бывших. И бойфренда нет. Я очень одинока.

В жалком домишке сыровара в имении Вержбна нашел приют Константин с женой. А свита и беглецы — россияне из Варшавы, женщины с детьми — разместились в более просторном доме самого владельца, француза Митона.

– Суперинтендант Тернер запретил его? – воскликнула она, восторженно потирая ладони. – Тогда я точно с вами!

Смешно, когда дама ее возраста говорит слово бойфренд.

Затем приехал Том, чтобы предложить Лейси разделить с ним вчерашнюю партию нераспроданных круассанов перед работой, и был удивлен готовящимся городским бунтом, который происходил на кухне. Но он воспринял все с юмором и присоединился к организации, поделившись угощениями с голодными солдатами.

Часть вторая

– Я тоже очень одинока, – вздохнула Зои, и Фрэнсис улыбнулась, словно Зои сказала что-то остроумное.

ПЕРВАЯ ОСАДА

Вчетвером они организовали рекламу на сайте мэрии и создали стопку объявлений, чтобы развесить в магазинах на главной улице. При создании флаеров они вдохновлялись полицейскими предупреждениями, которые положили в каждый почтовый ящик после взлома. Лейси практически гордилась собой за то, что использовала это как источник вдохновения. Когда жизнь дает тебе лимоны, как говорится…

– Мне недавно казалось, что я влюблена, но он оказался совсем не тем, за кого себя выдавал, – сказала Фрэнсис. – Любовь обернулась интернет-разводкой. – Она обозначила кавычки пальцами.

Через час Том посмотрел на часы.

«Боже мой, – подумала Зои. – Какая же ты, наверное, глупая».

– Нам лучше выдвигаться. Если я не откроюсь к половине девятого, придется иметь дело с целой толпой голодных и злых посетителей!

– А чем вы зарабатываете на жизнь? – Она изменила тему, потому что в буквальном смысле краснела от стыда за эту женщину.

Джина взяла стопку флаеров и свернула объявления в трубочку.

– Я пишу любовные романы, – сказала Фрэнсис. – Или писала. Может быть, мне придется сменить профессию.

– Беру на себя первую половину главной улицы.

– Любовные романы, – повторила Зои.

Айван встал.

Все хуже и хуже. Она старалась сохранить бесстрастное выражение. Бога ради, пусть хоть не эротические!

– Я подброшу тебя до города. Начнешь быстрее.

– Вы читаете? – спросила Фрэнсис.

Джина кивнула и вместе с Будикой последовала за Айваном к выходу.

– Иногда, – ответила Зои; любовных романов она никогда и ни за какие коврижки не читала. – А почему вы стали автором любовных романов?

Лейси посмотрела на Тома.

– Когда мне было пятнадцать, я прочла «Джейн Эйр», то время моей жизни было странным и печальным, у меня умер отец, во мне бурлили гормоны, я скорбела и была очень впечатлительной. А та знаменитая фраза – вы ее знаете: «Читатель, я вышла за него замуж» – оказала на меня очень сильное воздействие. Я сидела в ванной и бормотала себе под нос: «Читатель, я вышла за него замуж», – а потом рыдала. Я просто зациклилась на этой фразе. Читатель, я вышла… ах-ах-ах! – Она приложила руку ко лбу, продемонстрировала безутешные рыдания девочки-подростка.

– Кажется, я правда делаю это, – сказала она.

Он ободрительно улыбнулся.

Зои рассмеялась.

– Собственная уилдфордширская Ненси Дрю. Как ощущения?

– Вы ведь читали «Джейн Эйр»? – спросила Фрэнсис.

Лейси взволнованно прикусила губу.

– Кажется, я видела фильм, – ответила Зои.

– Будто я собираюсь поймать убийцу.



– Вот и хорошо, – сочувственно сказала Фрэнсис. – В любом случае я знаю, что строчка «Читатель, я вышла за него замуж» стала фактически клише, и сейчас она часто возникает в других обстоятельствах: «Читатель, я развелась с ним». «Читатель, я убила его». Но что касается меня в то время моей жизни, в этих словах… что-то тронуло меня до глубины души. Я помню, как меня поразило, что всего шесть слов могут оказывать на меня такое влияние. И видимо, у меня развился интерес к силе слов. Первая моя любовная история была написана под сильным влиянием Шарлотты Бронте, только без сумасшедшей на чердаке. Мой главный герой представлял собой крутой замес из мистера Рочестера и Роба Лоу[6].

*

– Роб Лоу! – воскликнула Зои.



– У меня на стене висел постер с его фотографией, – сказала Фрэнсис. – Я до сих пор чувствую его губы. Очень гладкие и бумажные. Матовый глянец.

Зои хихикнула:

Придя в магазин, Лейси повесила свое объявление на почетное место на окне. Оно было практически напротив объявления, размещенного Томом в своем магазине. Они улыбнулись друг другу через окна своих магазинов, и Лейси почувствовала бабочек в животе.

– То же самое я чувствовала по отношению к Джастину Биберу.

Глава I

Но ее улыбка растворилась, когда она увидела, как возле магазина припарковалась полицейская машина суперинтенданта Тернера.

– Здесь, возможно, есть одна из моих книг, – сказала Фрэнсис. – В таких местах мои книги часто бывают. – Она оглядела полки с романами в мягких обложках и улыбнулась с выражением гордости. – Оп-па! – Она встала, держась за спину, подошла к одной из полок, присела и вытащила затрепанную книгу в мягком переплете. – Вот, пожалуйста. – Фрэнсис передала книгу Зои и со стоном плюхнулась обратно на диван.

ДИКТАТОР ХЛОПИЦКИЙ

Он был явно разъярен. Его лицо было красным, когда он подошел к магазину. Он так резко распахнул дверь, что колокольчик, висевший над ней, слетел с петель и упал на пол, разбудив Честера. Пес метнулся к Лейси и зарычал, приняв оборонительную позу.

– Потрясающе! – воскликнула Зои.

— Паны в споре, а хлопам горе. Народная поговорка
Книга выглядела ужасно.

– Я сказал вам не проводить аукцион, – рявкнул суперинтендант Тернер. – Что я получу судебный запрет, чтобы остановить вас, если потребуется.

— Истинно говорю вам: не нарушить, но исполнить закон пришел Я в мир.

Назывался роман «Поцелуй Натаниэла», на обложке красовалась девица с длинными вьющимися светлыми волосами, задумчиво смотрящая на море. По крайней мере, она не выглядела эротической.

– Тогда получите запрет, – холодно ответила Лейси.

Утро 1 декабря нового стиля светлей и оживленней загорелось над Варшавой, чем печальный рассвет миновавшего дня.

Суперинтендант Тернер протиснулся мимо Лейси.

– А мою последнюю книгу отклонили, – сказала Фрэнсис. – Так что мне, возможно, придется искать новую работу.

Не только вожди восстания и Административный Совет, целый город каким-то чудом узнал важнейшие вести, какие шли из Бельведера и от Мокотовской заставы, куда еще вчера с тревогой устремлялись глаза варшавян.

– Эй! – воскликнула Лейси, отпрянув, шокированная его грубостью.

– Ой, – сказала Зои. – Сочувствую.

— Нападения москалей опасаться нельзя… По крайней мере немедленно, пока не подошли подкрепления к россиянам. А до тех пор Ржонд народный успеет прийти к соглашению с цесаревичем, либо обезопасить столицу от нападения. Теперь же, пока есть время, надо подумать об этой обороне: о военной и о народной самозащите.

Честер клацнул зубами, и Лейси успокоила его. Не хватало ей еще укуса собаки, помимо прочих бед.

– Да… – Фрэнсис пожала плечами, едва заметно улыбнулась Зои, подняв ладонь, и Зои поняла, что она хочет сказать.

Так, на разные лады, но согласно в главном, толковал люд, высыпавший с зарею на городские площади и улицы.

Суперинтендант сорвал объявление с окна.

Радостные, оживленные лица у людей, белые кокарды У каждого на шапке или у женщин на груди; дети — и те не выходят, не украсив себя знаком былой польской вольности, цветом крулевского Белого орла…

Эрин, подружка Зои, думала, что ей не разрешено жаловаться на жизнь, не предварив своей жалобы словами: «Я знаю, это мелочи в сравнении с тем, что пережили вы», – при этом нужно было напустить на лицо скорбное выражение и широко раскрыть глаза. И Зои всегда отвечала: «Эрин, уже три года прошло, ты можешь жаловаться на свою жизнь!» А теперь она сочувственно кивнула, думая при этом: «Ты права, если на твоей машине нужно заменить три покрышки, это еще не повод страдать».

– Эй! – воскликнула Лейси. – Что вы делаете?

Он скомкал его в шарик и бросил на пол.

Без оружия не появляется ни один поляк, начиная от четырнадцати-пятнадцати лет. Город выглядит огромным вооруженным лагерем. Офицеры, сняв российский плюмаж, обычное оперение со своих треуголок, мелькают повсюду, братаются с народом, ведут толки, дают советы, как пользоваться оружием, захваченным в Арсенале еще позавчера, в понедельник вечером.

– Пожалуй, я должна спуститься, – сказала Зои. – Мои родители с ума сходят, если не знают, где я. Они бы не прочь поставить на меня маячок.

– Просто играю в мячик с Шариком, – сказал он с наигранной невинностью, указывая на Честера.

Фрэнсис вздохнула:

Иногда на пустыре устраивается импровизированное стрельбище. На заборе, на старой каменной стене рисуется ряд мишеней — и гулко бухают старинные пистоли, отрывисто, словно вальками у реки, ударяют выстрелы ружейные… Пули бороздят кирпич старых, полуобвалившихся стен, нижут доски забора, обегающего уходящий вдаль огород, и каждый удачный выстрел, каждая пуля, попавшая в мишень, сопровождается радостными, веселыми кликами:

Лейси сложила руки на груди и покачала головой.

– Пожалуй, и мне пора. – Однако даже не шелохнулась и вопросительно посмотрела на Зои. – Вы думаете, мы и правда преобразимся через десять дней?

— Нэх жие ойчизна!..

– Чего вы хотите? У вас нет других дел, кроме как мешать невинной оценщице антиквариата проводить аукцион? Например, ну, не знаю, искать убийцу?

– Не уверена в этом, – ответила Зои. – А вы?

Суперинтендант Тернер явно не намеревался терпеть нахальство Лейси сегодня. Он едко ухмыльнулся.

Похвалами осыпают зрители, все больше молодежь, меткого стрелка, какого-нибудь приказчика, подмастерья, портного или часовщика, который, надев польский старинный наряд и конфедератку, носить которую никто не смел еще позавчера, сейчас чувствует себя если не самим Кос-тюшкой, то по крайней мере — одним из отважных героев славной польской старины.

– Не знаю, – сказала Фрэнсис. – У меня такое ощущение, что с этой Машей возможно все. У меня от нее мурашки.

– Опять ты рассказываешь мне, как делать мою работу. Если ты такой крутой детектив, почему бы тебе не поймать убийцу?

Зои рассмеялась, потом они стали смеяться вместе, и тут вдруг зазвонил колокол, громко и настойчиво, словно сигнал тревоги.

– Именно это я и пытаюсь сделать. Я более чем уверена, что убийца придет на мой аукцион. Я пытаюсь заманить его.

Вчера только объявлено было, что варшавяне от восемнадцати до сорока пяти лет обязаны записаться в национальную гвардию, которая будет усиливать ряды регулярных войск, и в стражу общественной безопасности, которая должна заботиться о порядке в столице, о безопасности людей и целости имущества обывательского… А сегодня уже около восьми тысяч человек насчитывается национальных гвардейцев и до двенадцати тысяч охранной стражи.

Они вскочили на ноги, и Фрэнсис ухватила Зои под руку:

– Смешно, – презрительно фыркнул офицер.

Адвокаты, купцы, чиновники, доктора рядом с ремесленным людом собираются на указанных местах, вытягиваются длинными, красочными рядами, одетые кто в чем попало, но обязательно с конфедераткой на голове, с каким-нибудь пистолетом за поясом и саблей сбоку.

– Бог ты мой, как в школе-интернате! Вы думаете, нам попадет? Или это пожар и мы должны эвакуироваться?

– Думаю, это, вероятно, означает, что молчание возобновляется.

– Да, вы правы. Ладно, вернемся вместе. Я пойду первая, я старше, я ее не боюсь.

– Боитесь-боитесь!

– И правда, я в ужасе! Быстро, идем! Встретимся по другую сторону тишины.

– Я прочту ваш роман.

Зои прихватила книгу в бумажном переплете, и они покинули Лавандовую комнату, направившись к лестнице. Зачем она только это сказала, ей же никогда не нравились любовные романы? Зато Фрэнсис ей очень понравилась.

– Во время молчания читать запрещено.

– Я бунтовщица, – сказала Зои и сунула книгу под топик, за пояс велосипедных штанов.

Девушка обдумывала беззлобную шутку в ответ на слова Фрэнсис о шоу «Выжившие», но та вдруг резко остановилась и повернулась к Зои, сияя улыбкой:

– Ах, Зои, я с удовольствием заключу с вами союз.

И вдруг обеим показалось, что этот союз уже заключен.

Глава 13

МАША

Две гостьи, Зои Маркони и Фрэнсис Уэлти, отпросившись из медитационной комнаты, так пока и не вернулись. Молчание было нарушено, и один из гостей, Тони Хогберн, теперь требовал свои деньги назад и грозил сообщить о «Транквиллум-хаусе» в Департамент по защите прав потребителей, бла-бла-бла. Маша слышала такие угрозы и раньше. Остальные гости смотрели на все это с любопытством или озабоченностью.

Маша поймала встревоженный взгляд бедняги Яо. Он был человеком беспокойным. Но она не видела причин для волнений. Она легко справится с этой детской истерикой несчастливого, нездорового человека. Решая неожиданные проблемы, она заряжалась энергией. В этом состояла одна из ее сильных сторон.

– Я буду счастлива вернуть вам ваши деньги. – Она устремила взгляд на Тони, словно бабочку насадила на иглу. – Вы можете собрать ваши вещи и немедленно уехать. Позвольте предложить вам добраться до ближайшей деревни, где есть отличный паб, он называется «Львиное сердце». В их меню есть что-то под названием «Мега-гига-бургер», к которому прилагается неограниченное количество картошки фри и лимонада. Звучит великолепно, правда?

– Безусловно, – воинственно ответил Тони.

Но при этом он не попытался встать. Ах ты мой умничка, я тебе нужна. Ты знаешь, что я тебе нужна. Ты больше не хочешь быть тем, кто ты есть. Конечно не хочешь. Кто бы захотел?

Он ерзал под ее взглядом, словно стараясь стать невидимым, но она ему не позволяла.

– Насколько я понимаю, вы недовольны, что мы обыскали вашу сумку, но в условиях вашего договора с пансионатом четко оговорено наше право осматривать ваш багаж и конфисковывать контрабанду.

– Серьезно? Кто-нибудь это читал? – Тони оглядел присутствующих.

Наполеон поднял руку. Его жена Хизер устремила взгляд в потолок.

– Вероятно, это было напечатано мелким шрифтом, – сказал Тони; его лицо покрыл пятнистый румянец цвета подготовленного к жарке стейка.

– Рост бывает болезненным, – сказала ему Маша ласковым голосом. Он был ребенком. Большим рассерженным ребенком. – В том, что вам предстоит, не все покажется приятным и удобным. Но потерпите десять дней! Человек в среднем проживает около двадцати семи тысяч дней.

Вспышка Тони весьма кстати давала ей возможность сформировать их ожидания и определить будущее поведение. Она говорила, обращаясь будто бы к нему одному, но послание предназначалось всем им.

– Вы свободны уехать в любой момент, Тони. Вы не заключенный. И это лечебный пансионат, а не тюрьма. – (Несколько человек фыркнули.) – И вы не ребенок! Можете пить то, что хотите пить, есть то, что хотите есть. Но существует причина, которая привела вас сюда, и, если вы решите остаться, я прошу вас целиком и полностью согласиться с нашими условиями и довериться мне и другому персоналу «Транквиллум-хауса».

– Да, хорошо, это… Я говорю, наверное, не прочел толком мелкий текст. – Тони поскреб небритое лицо и потеребил брючины своих кошмарных джинсов. – Мне просто не понравилось, что мои сумки обыскивали.

В его голосе больше не слышалось агрессии. Теперь он казался смущенным. Его глаза смотрели из темницы его несчастного измученного тела, спасение от которого стало для него насущной необходимостью.

Она победила. Теперь он принадлежит ей. Он станет красавцем, когда она закончит. Они все станут красавцами и красавицами.

– У кого-нибудь есть еще претензии, прежде чем мы возобновим молчание?

Бен поднял руку. Маша заметила, что его жена скользнула по нему перепуганным взглядом и чуть отодвинулась.

– Мм… Да, у меня всего один вопрос. Скажите, машины стоят под крышей?

Она несколько секунд смотрела на него – достаточно долго, чтобы помочь ему осознать всю прискорбность сильной привязанности к вещам мирским.

Он смущенно заерзал.

– Они стоят под крышей, Бен. Пожалуйста, не беспокойтесь, они в полной безопасности.