– Что значит, ты не можешь? Почему? – требовательно и встревоженно спросил Виктор Федорович.

– Не хочу. – Игорь не нашел лучшего ответа, хотя и понимал, что звучит это не просто глупо – совершенно по-идиотски.

– Разве я спрашиваю тебя, хочешь ли ты? Я ставлю тебя в известность о том, что мне нужно. Оглянись на свою жизнь. Каждый раз, когда ты делал то, что хотел, получалось черт знает что. Твои желания меня больше не интересуют, – холодно произнес отец.

– Ты не можешь меня заставить.

– Могу. И заставлю.

Игорь до сих пор находился под впечатлением от этого разговора. С одной стороны – Женька, с другой – отец.

Они оба морально сильнее, с обоими ему приходится бороться, но безуспешно. Ни с одним, ни с другим ему не справиться. Что же делать? Как жить дальше? Выход один: плюнуть на все, уволиться к чертовой матери и уйти в глухой запой. Ничего не знать, ничего не помнить, ни за что не отвечать. Допиться до белой горячки и сдохнуть.

Ирина

Они издалека увидели хвост огромной очереди, выстроившейся к стойке таможенного досмотра. Первой сориентировалась Ира:

– Елизавета Петровна, вы пока заполняйте декларацию, а я очередь займу.

Лизавета с Виктором Федоровичем отправились искать бланки таможенной декларации, а Ира пристроилась в конец очереди и стала с любопытством и завистью оглядывать тех, кто уже через каких-то пять-шесть часов окажется рядом с морем, где-нибудь в Турции, Испании или, как свекровь, в Австрии. После того замечательного двухнедельного райского отдыха в Турции им так и не удалось больше съездить всем вместе на Средиземное море, то Игоря не отпускали летом, то Виктор Федорович не мог, то Лизавета. Конечно, Ире предлагали поехать одной, но она не соглашалась. Что это за семья, если отдыхать врозь? Несколько раз складывалась возможность поехать всем вместе, но не летом, а ведь у Иры занятия в институте… Так ничего больше и не состоялось, дальше дачи уехать ей не удалось.

Этим летом она даже на дачу не ездила, снималась у Наташки в сериале «Соседи». И теперь, в начале сентября, неожиданно сложилось такое… Ей даже подумать страшно. Игорь в составе следственной бригады уехал почти на месяц в Краснодар, там какое-то большое и сложное экономическое дело разматывают. Лизавета улетает в Австрию, где состоится международный семинар, куда ее отправляют за счет клиники обмениваться передовым медицинским опытом. И она остается на целую неделю с Виктором Федоровичем. Одна.

Ира больше не обманывала себя и не мучилась над вопросом, почему порой так смущается и краснеет в его присутствии, почему, поджидая поздними вечерами загулявшего мужа, не сидит больше в своей комнате, а устраивается с книгой на кухне в надежде, что свекор выйдет из спальни и посидит с ней. Без Лизаветы и без надоевшего хуже горькой редьки Игоря. Иногда так и случалось, и это были самые радостные и волнующие минуты ее жизни. Негромкий неторопливый разговор в полумраке при свете настенного бра, горячий чай, ощущение тайны, недоступной окружающим и известной только им двоим. Ей было двадцать семь лет, вполне достаточно, чтобы понимать, что означают и дрожь в пальцах, и внезапно накатывающая горячая волна, и беспричинные слезы, и неостановимый радостный смех. Она влюбилась. Конечно, не в первый раз в жизни. Но чтобы так… И в кого? В собственного свекра. В отца своего мужа. В Наташкиного врага.

Она порой вела себя глупо, но поделать с этим ничего не могла. Вот и сегодня увязалась провожать вместе с Виктором Федоровичем Лизавету в Шереметьево, хотя в этом не было никакой необходимости. Что и говорить, Лизавете приятно, что ее провожают всем имеющимся в наличии семейным составом, но, в сущности, хватило бы и одного Виктора Федоровича, ведь суть проводов в недельную командировку не в том, чтобы лить слезы возле таможенной стойки и долго махать рукой, а всего лишь в доставке от дома в аэропорт.

Очередь шла быстро, уже минут через двадцать Лизавета положила перед таможенником паспорт, билет, декларацию и справку-разрешение на вывоз валюты. Таможенник окинул Лизавету скучными глазами, оценивающе посмотрел на провожающих, слегка задержал взгляд на Ире и шлепнул штамп на заполненный неразборчивым Лизаветиным почерком бланк. Свекровь подхватила легкий чемоданчик, помахала им рукой и направилась к стойке регистрации.

– Какие планы? – спросил Виктор Федорович, когда они сели в машину. – Куда тебя отвезти?

– Я сегодня свободна. А вы?

– Я тоже, сегодня же суббота.

– А давайте уроки прогуляем, – озорно предложила Ира.

– То есть?

– Будем вести себя неправильно, не так, как положено серьезному профессору и молодой актрисе. В конце концов, в городе праздник.

Москва в эти дни праздновала свое 850-летие, но до сегодняшнего утра Ире и в голову не приходило, что все это может иметь лично к ней хоть какое-нибудь отношение. Народные гулянья, уличные представления – это все, как ей казалось, хорошо и интересно для приезжих и для подростков. И, только проснувшись сегодня утром, она увидела в прихожей чемодан свекрови и окончательно осознала, что остается один на один с человеком, которого любит. Пусть он и не подозревает об этом, но какое это имеет значение…

– Сначала мы поедем домой, поставим машину, – начала она излагать Виктору Федоровичу свой план, – потом наденем удобную обувь для долгого гулянья и отправимся на метро в центр. Пройдемся по Тверской, по Садовому кольцу, пообедаем в итальянском ресторане, возле метро «Маяковская» есть чудесный ресторан, «Патио Паста», выпьем в честь праздника. Потом еще что-нибудь придумаем.

Свекор одобрительно улыбнулся:

– Годится. Нельзя постоянно быть серьезным и деловым, надо хоть иногда расслабляться.

Они весело болтали всю дорогу до дома, Виктор Федорович поставил машину в расположенный рядом с домом гараж-«ракушку», и уже через полчаса они, переодевшись и переобувшись, шли к метро. Погода стояла изумительная, теплая, солнечная. Выйдя из метро на станции «Охотный Ряд», они сразу влились в толпу гуляющих. Движение транспорта по случаю праздника было перекрыто, и люди чувствовали себя вольготно, не спеша шагая по широкой проезжей части. Огромные куклы, чучела, воздушные шары, клоуны и ряженые, визжащие от восторга детишки, продавцы мороженого и сладостей, голубое небо и приятный ветерок, идущий рядом мужчина, который крепко держит ее под руку – все это мгновенно слилось в душе Иры в единое пронзительно-острое ощущение невероятного восторга. И почему она решила, что народное гулянье – это развлечение для приезжих? Откуда в ней этот аристократический снобизм, с ее-то более чем сомнительным происхождением?

Погуляв около двух часов, они зашли в «Патио Паста», где, против обыкновения, оказалось столько народу, что с трудом нашелся свободный столик. Ира просматривала меню и прикидывала, до какой степени имеет право нарушить диету. Самое вкусное здесь как раз то, что ей категорически нельзя. Спагетти – те же макароны, к которым она привыкла с детства, а спагетти «болоньезе», на ее взгляд, мало чем отличались от макарон «по-флотски» с кетчупом, которые она поглощала в немыслимых количествах в юности. Макароны Ира обожала и могла есть их три раза в день семь дней в неделю. Ну и черт с ним, сегодня такой день, что можно нарушить не только диету.

Как хорошо вот так сидеть вдвоем среди толпы, без мужа и свекрови, пить вино и разговаривать ни о чем! А впереди еще вечер, уютный домашний вечер с чаем, телевизором и острым ощущением оторванности от всего мира. И еще семь таких же чудесных вечеров… Виктор Федорович смотрит на нее теплыми глазами, подносит зажигалку, когда Ира закуривает, и она, не желая отказывать себе в маленьких радостях, каждый раз обхватывает его руку своими пальцами, наклоняя кончик сигареты к подрагивающему пламени. От этого прикосновения ее бьет током, и она, едва затушив окурок, считает для приличия до десяти и снова тянется к пачке. Во рту горечь, от избытка никотина пересохло в горле и побаливает голова, но Ира снова и снова наклоняется к его руке, держащей зажигалку, и прикасается к его теплой чуть шершавой коже.

– Ты слишком много куришь, – с улыбкой замечает Виктор Федорович.

– Я немного нервничаю, – отвечает Ира, глядя прямо ему в глаза.

– Нервничаешь? Отчего? Тебе здесь не нравится? Тебя что-то напрягает?

– Мне здесь очень нравится.

– Тогда в чем же дело?

– Я вас боюсь.

– Очень мило! – рассмеялся Виктор Федорович. – Мы знакомы шесть лет, почти пять живем вместе, и вдруг выясняется, что ты меня боишься. С чего это? Чем я тебя так напугал?

– Не смейтесь, – очень серьезно сказала Ира. – Вы меня волнуете. Не знаю, что со мной происходит, я никогда так не волновалась в вашем присутствии.

Что она делает, боже мой, что делает?! Зачем она это говорит? Чего добивается? Чтобы он узнал, что она его любит? И что дальше? Она совсем голову потеряла. Но есть вещи, которые она чувствует даже не шестым – десятым, двенадцатым чувством, чутьем опытной самки. Она ему нравится, и не просто как невестка. Она ему небезразлична. Ира не может ошибаться в таких вещах, она точно это знает.

Улыбка исчезла из его глаз, дернулись желваки на скулах.

– Ты играешь с огнем, девочка. С пожилыми мужчинами нельзя так разговаривать, не то они могут возомнить бог знает что.

Ира продолжала смотреть прямо ему в глаза. Вот он, решающий момент. Еще можно отступить, перевести все в шутку и уйти на привычную спокойную дорогу. А можно сделать шаг вперед и прыгнуть в пропасть, из которой еще неизвестно, как потом выбираться, если вообще жива останешься, все кости не переломаешь.

– Я не играю с огнем, я говорю правду. Не думайте, что мне это легко.

– Правду говорить легко и приятно. Помнишь, откуда это?

Ну вот, он стремится увести разговор в сторону. Ира все сказала, а Виктор Федорович не знает, что с этим делать. Скорее всего, думает, как бы поделикатнее дать ей понять, что ее интерес к нему остается без взаимности.

– Булгаков, «Мастер и Маргарита», – ответила она, по-прежнему не отрывая взгляда от его лица и на ощупь находя пачку и вытаскивая из нее очередную сигарету.

Щелкнула зажигалка, вспыхнуло желто-голубое пламя. Ее пальцы ложатся на его руку, первая затяжка, струйка дыма, но пальцы остаются там же. Ира не убирает их.

– Виктор Федорович, я взрослая женщина, я хорошо понимаю, что делаю, и точно знаю, чего хочу. Говорить правду легко и приятно. А каково ее слушать?

Его рука под ее пальцами судорожно сжимается в кулак с такой силой, что от зажигалки, кажется, останутся одни крошки. Он аккуратно высвобождает руку.

– Я попрошу счет.

– Конечно.

Неловкое тяжелое молчание висело между ними всю дорогу до метро. Однако попытка доехать до дома натолкнулась на неожиданное препятствие. Все станции, с которых можно было попасть на Сокольническую ветку, оказались перекрыты, поезда следовали мимо них без остановок. Все платформы, вестибюли и переходы были забиты людьми. Виктор Федорович взял Иру под руку и плотнее прижал ее локоть к себе.

– Ты не знаешь, что происходит?

– Понятия не имею… Ой, я поняла! Сегодня на Воробьевых горах выступает Жан-Мишель Жарр, там будет грандиозное представление. Поэтому ветку и перекрыли, чтобы на месте концерта давки не было.

Она говорила быстро и возбужденно, радуясь, что прорвана, наконец, плотная пелена молчания. Еще немного, и она просто задохнулась бы в этой пелене.

– Что будем делать?

– Попробуем через Кольцевую линию, – предложила Ира. – На «Комсомольской» сделаем пересадку.

Они с трудом пробирались сквозь гудящую толпу. Воинственно настроенная группа тинейджеров врезалась прямо в них, Виктор Федорович не удержал Иру, и они мгновенно оказались разделенными потоком людей. Ира прижалась к колонне, ожидая, пока свекор доберется до нее. Не говоря ни слова, Виктор Федорович крепко взял ее одной рукой за плечо, другой обнял за талию.

– Придется двигаться так, иначе потеряемся.

Прошло немало времени, пока им удалось оказаться в поезде, следующем по Кольцевой линии метро. То есть немало времени прошло, если верить часам. Ира вообще не замечала течения минут и секунд, она только чувствовала его руку, которую от ее кожи отделял всего лишь тонкий слой ткани. Тело горело в том месте, где лежала его рука. И с каждым пройденным вместе шагом пожар распространялся все дальше и дальше, захватывая спину, грудь, ноги и голову. Ее спина и плечи оказались плотно прижатыми к его груди, и Ира исступленно боролась с искушением повернуться к нему лицом, обхватить руками и… Нельзя, нельзя, не думай об этом, выбрось из головы. Это неправильно, это плохо. Он этого не хочет. И при каждом движении она будто ощущала, как кровь пульсирует в его жилах, отчаянно крича: «Хочет! Хочет! Повернись! Прижмись к нему! Поцелуй его!» Не слышать этого, не думать об этом. И сделать так, чтобы эта дорога в толпе никогда не кончалась…

Но она кончилась. Наконец Ира и Виктор Федорович оказались в вагоне поезда.

– Извините, – покаянно произнесла она, только чтобы что-нибудь сказать, только бы не молчать. – Если бы я знала, что в метро творится такой кошмар, я бы вас не потащила гулять в центр.

– А по-моему, мы чудесно провели время. Ты молодец, что вытащила меня, а то я все время или за столом сижу, или в машине еду. Скоро совсем ходить разучусь.

Однако и станцию «Комсомольская» поезд проскочил без всякого намерения остановиться. Им пришлось выйти на «Проспекте Мира» и взять такси. Ира почему-то была уверена, что они сядут рядом на заднем сиденье, но Виктор Федорович, усадив ее сзади, сам сел впереди, рядом с водителем. «Он не хочет сидеть рядом со мной, – отрешенно думала Ира, глядя на проносящиеся за окном дома. – Он дает мне понять, чтобы я не надеялась. Ни на что не надеялась, кроме отцовского отношения. Но я все равно люблю его. И буду любить. Господи, за что мне это наказание!»

Машина затормозила возле их дома, Виктор Федорович расплатился, вышел из машины, открыл заднюю дверь и протянул Ирине руку. Она снова прикоснулась к его ладони и снова вздрогнула. Неужели теперь это будет преследовать ее всю жизнь?

В прихожей было темно. Ира сразу принялась расстегивать ремешок на босоножках и, только уже стоя босиком на полу, сообразила, что Виктор Федорович так и не зажег свет. Он был совсем рядом, она чувствовала его дыхание, его руки на своей спине. Его губы… Они мягко прикоснулись к ее закрытым глазам, к виску.

– Ты – жена моего сына. Я никогда не смогу переступить через это, – прошептал он.

– А если я перестану быть его женой?

– Это ничего не изменит. Ты вошла в нашу семью как дочь, и с этим ничего нельзя поделать.

– А вы хотели бы это изменить? – все еще надеясь, шепотом спросила Ира.

– Бессмысленно это обсуждать. Мы не можем это изменить.

Он обнимал ее все крепче, и то, что он делал, было совершенно противоположным тому, что он говорил. Он хотел ее так же сильно, как она хотела его, в этом невозможно было ошибиться.

– Что же нам делать? – совсем по-детски спросила она.

– Ничего. Бережно относиться к тому, что есть. Благодарить судьбу за то, что это есть, и не желать большего.

– Бережно относиться к чему?

Ей хотелось ясности, полной досказанности. Ире казалось, что, чем больше слов будет произнесено, тем проще ей будет убедить Виктора Федоровича в том, что не нужно отказываться от своего счастья. Она боялась, что разговор слишком быстро иссякнет, и тогда им придется отстраниться друг от друга, зажечь свет, и все вернется на круги своя. Этого нельзя допускать, пока Ира не добилась своего. Пока он ее не поцелует по-настоящему, не в висок или в щеку, а так, как целует влюбленный мужчина. Только одно прикосновение к губам, а там уж Ира найдет аргументы, которые штормовой волной сметут все его принципы и установки. Эти аргументы она научилась использовать много лет назад, когда еще школьницей была.

– К чему мы должны бережно относиться? – настойчиво повторила она, не дождавшись ответа. Ее руки при этом ласково гладили его шею и затылок.

– К семье, которая у нас есть.

– А к нашим чувствам?

– И к нашим чувствам тоже. Ты – чудесная девочка, но не нужно меня провоцировать, мы оба потом об этом горько пожалеем.

– Я не пожалею, – упрямо прошептала Ира.

Но все было напрасно. Виктор Федорович протянул руку к выключателю. Вспыхнул свет. Мираж растаял, так и не материализовавшись.

Ей удалось взять себя в руки и не расплакаться. Ира тихонько поцеловала свекра в щеку и негромко сказала:

– Спасибо вам, Виктор Федорович.

– За что? – Его лицо было грустным и отрешенным. – Я смертельно обидел тебя. Нельзя допускать, чтобы женщина признавалась в своих чувствах, а потом отвергать ее. За такое не благодарят.

– Вы ничего не понимаете. – Она через силу улыбнулась. – Вы преподнесли мне урок, это всегда полезно. Вы удержали меня, не дали сделать то, что потом принесло бы нам обоим массу сложностей. А чувства никуда не денутся, они всегда будут с нами, правда?

– Правда.

Виктор Федорович тоже нашел в себе силы усмехнуться, и Ире стало легче.

– Тогда пойдемте пить чай.

Весь остаток вечера оба старательно делали вид, будто ничего между ними не произошло. Пили чай, смотрели в гостиной телевизор. Около десяти часов Виктор Федорович ушел в кабинет, сославшись на то, что ему нужно еще поработать. Скрывшись в своей комнате, Ира до крови кусала губы и пыталась привести мысли в порядок. Она никак не могла понять, как относиться к тому, что случилось. Виктор Федорович отказался от нее, открытым текстом объяснил, что им никогда не быть вместе. Но он не кобель, не кинулся с жадностью на легкую добычу, которая сама в руки идет. Плохо это или хорошо? В голове полный сумбур, в душе смятение, она ничего не может понять, ни в чем не может разобраться. Она знает только одно: она его любит. И после всего, что произошло, любит еще больше. Наваждение какое-то… Завтра же она позвонит Наташке, прямо с утра позвонит и договорится о встрече. Наташка умная, она поможет разложить все по полочкам, успокоит, утешит, посоветует, что делать, как жить с этим. И Наташка – единственный человек на свете, которому Ира может признаться, перед которым не стыдно. Наташка про нее такое знает, что уже ни в чем не стыдно признаваться.

Всю ночь она проворочалась без сна, прикидывая, когда удобно позвонить. Завтра воскресенье, нерабочий день, все хотят выспаться. В восемь, пожалуй, еще рановато, а вот в девять уже можно. Как медленно двигаются стрелки часов!

Без десяти девять Ира не выдержала и схватила телефонную трубку. Подошла Катя. Странно. Катерина обычно не утруждает себя ранним подъемом по выходным дням, валяется почти до полудня.

– Привет, – торопливо проговорила в трубку Ира. – Наталья уже встала?

– Ее нет.

– А где она в такую рань? Сегодня же нет съемок. Она у Андрея Константиновича?

Катя некоторое время молчала, и Ире почудилось в этом молчании что-то недоброе.

– Она еще из больницы не вернулась, – наконец проговорила девушка с явным трудом.

– Из больницы?! Что случилось?!

– У нас бабушка умерла. Сегодня ночью. Ее на «Скорой» увезли, Наташа поехала с ней в больницу. А потом позвонила и сказала, что…

Катя расплакалась. Ира сглотнула вставший в горле ком. Галина Васильевна умерла… Она была уже совсем старая, больная, немощная. Наташку жалко.

– Я сейчас приеду, – сказала Ира и положила трубку, не дожидаясь ответа.

Она должна быть рядом с Наташей. Ира быстро умылась, оделась, тратить время на завтрак не стала, оставила в кухне на столе записку Виктору Федоровичу, в которой объясняла, что случилось, и предупреждала, что ее не будет целый день, а если она будет нужна, то ее можно найти по старому домашнему телефону. Свекор еще не вставал, накануне он допоздна работал, Ира еще около двух часов ночи слышала его осторожные шаги в коридоре и по звукам, доносившимся из кухни, поняла, что Виктор Федорович наливает воду в чайник. Отчаянно борясь с искушением выйти к нему, она металась по комнате, впиваясь зубами в костяшки пальцев. Она выдержала. Это была маленькая победа над собой, но все-таки победа. Хорошо, что он еще спит. Чем больше времени пройдет до их следующей встречи, тем легче ей будет. И ему, наверное, тоже.

Три дня Ира целиком провела на своей старой квартире, помогала Наташе разбирать вещи Галины Васильевны, ездила с Андреем Константиновичем в морг, чтобы отдать одежду, в которой будут хоронить Наташину мать, потом в церковь – договариваться об отпевании, потом на кладбище. Со всем этим Ганелин прекрасно мог бы справиться и один, но Ире необходимо было почувствовать, что она делает для Наташи хоть что-то полезное. Она даже смоталась к Вадиму, который уже не стоял на рынке за прилавком, а был повышен до должности офис-менеджера, и сообщила ему о кончине бывшей тещи.

– Я Наташе не сказала, что поеду к тебе. Но я считаю, что знать о смерти ее матери ты должен, – сказала она.

– Спасибо, – ответил Вадим. – Я обязательно приду проститься с Галиной Васильевной.

Несмотря на печальные хлопоты, Ира не смогла не отметить, что после развода с Наташей Вадим изменился в лучшую сторону. Лицо разгладилось, стало мягче, исчезли злые складочки вокруг губ, придававшие ему вид вечно недовольного брюзги. Он выглядел сытым и ухоженным, что, впрочем, вовсе не свидетельствовало об успехах в личной жизни, Вадим был аккуратным и хозяйственным и умел сам позаботиться о себе.

– Ты женился? – не выдержав, спросила Ира.

– Да.

– На ком?

– А тебе не все равно?

– Просто интересно.

– На женщине. Ты ее не знаешь.

Он так явно не хотел обсуждать тему своей новой женитьбы, что Ира не стала настаивать.

Наташка держалась молодцом, никаких слез, никаких истерик. Саша и Алеша исправно ходили на учебу, один – в институт, другой – в школу, смерть Галины Васильевны их не особенно взволновала, они так и не научились воспринимать ее как родную бабушку. Люся сидела в своей (точнее – в Ириной) комнате и всем своим видом выражала глубокую скорбь, в искренность которой Ира ни минуты не верила. Люся может скорбеть только по себе самой и своему загубленному, никем не признанному таланту. А вот Катя искренне горевала, ведь она выросла на руках у бабушки. Девушка часами сидела в комнате Бэллы Львовны, на бабушкином диванчике, и рыдала, уткнувшись лицом то в шерстяную шаль Галины Васильевны, то в ее теплый халат.

В среду Наташину маму отпели в церкви, похоронили рядом с Александром Ивановичем, помянули дома по русскому обычаю, с кашей и киселем. На поминках были только свои, все подруги Галины Васильевны или уже умерли, или были настолько немощны, что не выходили из дома. Вадим тоже пришел, правда, только на отпевание и похороны, молча поцеловал Наташу, пожал руку Андрею Константиновичу, обнял сыновей, положил на свежую могилу цветы и исчез.

Домой Ира, как и в предыдущие дни, вернулась около десяти вечера. Виктор Федорович молча смотрел, как она вынимает из сумки и складывает черный шелковый шарф, которым покрывала голову в церкви.

– Тяжко было? – сочувственно спросил он.

– Ну как сказать…

Ира пожала плечами и улыбнулась.

– Ничего. Когда умирают одинокие старики, похороны проходят спокойно, никто не рыдает в голос, не бьется в истерике. Народу мало.

– Погоди, – удивился свекор, – я что-то не понял. Ты говорила, что это мать твоей соседки, а теперь выясняется, что она была одинокой. Как же так?

– Ой, Виктор Федорович, к такому возрасту все становятся одинокими. Друзья умирают, а те, кто еще жив, уже не ходят. Только родственники и соседи остаются. Нас всего-то и было девять человек. Вы ужинали?

– Да нет, как-то не собрался.

– Давайте я вас покормлю. Только переоденусь.

Она сняла черные брюки и черный джемпер, задумчиво посмотрела на красивый пеньюар, решительно достала бирюзовые бриджи и домашнюю свободную футболку и закрыла шкаф. За три минувших дня они ни словом не обмолвились о случившемся, говорили в основном о болезнях, старости, похоронах и всем прочем, что сопутствует смерти. Ира так и не поняла, то ли Виктор Федорович проявляет уважение к ситуации с соседкой невестки, то ли считает состоявшийся в субботу разговор единственным и последним. Но в любом случае она не намерена форсировать события и навязывать любимому человеку выяснение отношений, если он сам того не хочет.

Виктор Федорович был нежен и ласков, слова его были добрыми, а улыбка – теплой. И Ира совершенно успокоилась. Он не собирается строить из себя холодного и отчужденного святошу, осуждающе глядящего на распущенную невестку с высоты своих непоколебимых моральных принципов. Он не тяготится ситуацией, его все устраивает. Он знает или по крайней мере догадывается, что Ира его любит, и этот двусмысленный факт не приводит его в трепет и негодование. Его все устраивает. Значит, точно так же все должно устраивать и ее. Да, они не будут спать вместе. Но они все равно будут жить в одной квартире, сидеть за одним столом, смотреть друг на друга и радоваться. Может быть, это тоже счастье?

Но умиротворенное состояние души длилось у Иры недолго. Оно закончилось, как только Виктор Федорович пожелал ей спокойной ночи и ушел к себе, не поцеловав в щеку, как делал всегда на протяжении пяти лет. Она почувствовала себя почти оскорбленной. Он что же, не доверяет ей, считает ее совсем полной дурой, которая человеческих слов не понимает? Боится даже по-отечески поцеловать ее, чтобы не дать повод быть неправильно понятым? Ведь они же обо всем договорились!

С утра Ира убежала на студию. На три дня Наташа объявила перерыв в съемках, но сегодня предстоит работать. Чтобы окончательно не выбиться из графика, в ближайшие дни из-за вынужденного простоя нужно будет снимать по двенадцать часов.

День не задался с самого начала. Оператор попал в транспортную «пробку» и опоздал на сорок минут. Актер Калугин, вызванный на одиннадцать утра, явился в половине двенадцатого в совершенно непотребном виде, опухший и с трудом ворочающий языком, так что Наташе вместе с оператором пришлось срочно перестраивать всю сцену, чтобы снимать звезду экрана как угодно, только не крупным планом и не анфас. Вдобавок ко всему, едва закончили выставлять свет, на всей студии вырубилось электричество, которое чинили битый час. За этот час Калугин успел еще «добавить», Наташа, с трудом сдерживаясь, чтобы не дать ему в морду, отменила съемки эпизодов с его участием, бедолага директор картины метался от телефона к телефону, разыскивая и вызывая на студию других актеров, чтобы окончательно не пропадал съемочный день. Актеры пришли, но поскольку к съемкам в этот день не готовились, то и роли не выучили. Ира, наблюдая со стороны за злой, издерганной Наташей, все выискивала момент, чтобы договориться с ней о встрече, но подходящей ситуации, как назло, все не было. В конце концов она решила не торопить события, все равно в ближайшие дни Наташка будет снимать до десяти вечера, какие уж потом могут быть личные встречи. Она устанет, как собака, да и поздно будет. Ничего, с разговорами о любви можно и подождать. Улучив минутку, Ира схватила за рукав пробегавшего мимо нее директора картины.

– Дай график посмотреть, – попросила она.

График, переделанный с учетом трехдневного простоя, гласил, что в воскресенье предстоит съемка на натуре. Место – база отдыха на Учинском водохранилище. В списке актеров Ира увидела и свою фамилию. Вот это, пожалуй, подойдет. На натурных съемках у режиссера обычно бывает свободное время, потому что природа – это тебе не павильон, где все в наличии и все подключено. Пока идет техническая подготовка к съемкам, режиссер может позволить себе отдохнуть. Вот в воскресенье она и поговорит с Наташей.

Но опять все получилось не так, как Ире хотелось. Началось все еще в субботу, с приезда Лизаветы. Виктор Федорович поехал в Шереметьево встречать жену, а Ира осталась дома делать уборку и готовить обед. Лизавета влетела в квартиру взбудораженная и тут же кинулась проверять, все ли в порядке, ведь она впервые оставила невестку «на хозяйстве» на такой долгий срок. Тут же выяснилось, что окна не вымыты, летние вещи не сданы в химчистку, а в открытой когда-то банке с солеными огурцами уже плавает плесень.

– Ну неужели нельзя было доесть два несчастных огурца, чтобы не пропадали? – с отчаянием приговаривала Лизавета, выливая испорченный рассол в туалет. – Я же говорила, чтобы ты обязательно сделала винегрет и покрошила туда огурчики. Я все лето, как каторжная, торчу по выходным на даче, делаю соленые огурцы и помидоры, а в результате все выбрасывается.

Виктор Федорович кинулся на выручку, стал объяснять жене, что Ира всю неделю приходила поздно и заниматься винегретом ей было некогда, после чего последовала очередная часть допроса на тему: а чем же ты, Витюша, всю неделю питался, если Ира ничего не готовила. Лизавета никак не могла свыкнуться с мыслью, что без ее жесткого контроля в доме ничего не вышло из строя и никто не умер от голода, и все пыталась найти яркие доказательства своей незаменимости и полной беспомощности остальных членов семьи. Уняв пыл надсмотрщика, свекровь принялась раздавать подарки, а затем подала команду садиться за стол. Эта часть вечера получилась куда более приятной, но не для Иры, которая с закипающей яростью смотрела на родителей мужа, воркующих как голубки. Лизавета то и дело чмокала мужа в щечку, гладила по голове, брала за руку и всячески демонстрировала право собственности на него. Виктор же Федорович улыбался, называл ее Лизонькой и говорил жене комплименты. Ире казалось, что еще чуть-чуть – и она не выдержит, завизжит, вцепится Лизавете в волосы и выцарапает ей глаза. Чего она так липнет к мужу? Как будто сто лет его не видела. Тоже мне, новобрачная выискалась.

И снова Ира не спала всю ночь, прислушиваясь к звукам в квартире. Воспаленное и ослепленное ревностью воображение рисовало ей картины супружеской близости между Виктором Федоровичем и свекровью. Почему она? Ну почему она, а не Ира? Почему этой старой перечнице достаются его ласки, прикосновения его чудесных рук, почему ей дана возможность вдыхать запах его кожи, почему у нее, а не у Иры есть право засыпать на его плече? Почему все так несправедливо? Она то плакала, уткнувшись в подушку, то вскакивала и садилась в кресло с сигаретой, то пыталась читать, то выходила на цыпочках в коридор и прислушивалась, не доносятся ли из другой комнаты какие-нибудь звуки. Никаких звуков она не слышала, и это на некоторое время Иру успокаивало, она ложилась в постель и уже начинала было засыпать и вдруг так явственно вспоминала ощущение его рук на своем теле, его дыхание на своем лице и охватывающую ее при этом сладкую дрожь, что слезы начинали литься сами собой.

В пять утра она спохватилась, что за субботними домашними хлопотами не выучила текст роли для предстоящей съемки. Встала, умылась, сделала себе кофе и уселась на кухне, положив перед собой сценарий. В восемь часов на кухню выплыла Лизавета и всплеснула руками:

– Боже мой, деточка, что с тобой? Ты ужасно выглядишь! Ты не заболела?

Сама свекровь была хороша, как невеста на выданье. Свежая, розовая, с ясными глазами. Ей от природы дано было редкое качество выглядеть после сна как после процедуры у хорошего косметолога. Никаких припухлостей, никаких примятостей на лице. Правда, Лизавета исступленно следит за здоровьем, не пьет и не курит, не ест ничего вредного и за два часа до отхода ко сну старается даже глотка воды не сделать. Не то, что Ира, обожающая не только чайку попить перед сном, но и глубокой ночью себе в этом не отказывающая. Оттого и лицо по утрам бывает отекшим и расплывшимся. И еще одному свойству свекрови Ира завидует смертельно: слезы ее не портят, лицо не краснеет, глаза не опухают. Ира же, даже если совсем чуть-чуть всплакнет, моментально становится похожа на какое-то чудовище, веки превращаются в огромные валики, полностью скрывающие большие яркие глаза, губы распухают, на щеках появляются отвратительные пятна, которые потом долго не проходят, горят и ужасно чешутся. Однажды ей кто-то сказал, что это результат аллергии на какие-то вещества, находящиеся в слезах. Одним словом, плакать ей совсем нельзя, а уж всю ночь напролет – тем более.

– Почему ты в такую рань поднялась? – продолжала пытать ее свекровь. – Что-нибудь случилось?

– У меня сегодня съемка, вот роль учу, – вяло улыбнулась Ира, показывая Лизавете переплетенный сценарий.

– Почему же ты вчера не подготовилась? – строго вопросила Елизавета Петровна. – Надо было выучить текст заранее, чтобы перед съемкой выспаться как следует. Ты посмотри на себя. Как ты будешь сниматься в таком виде?

Ну, началось. Квартиру убери, окна вымой, вещи в химчистку сдай, винегретик ненаглядному Витюше сделай, чтобы два несчастных огурчика не пропали, обед к приезду любимой свекрови приготовь, да еще и роль вовремя выучи, чтобы выспаться перед съемкой. И откуда только берутся такие правильные тетки? В каком инкубаторе их выводят? Показали бы Ире этот инкубатор, она бы под него мину подложила, чтобы на корню истребить всех Лизавет разом и на сто лет вперед. Дабы они, когда им стукнет пятьдесят семь, не смели претендовать на мужчин, которых любят молодые женщины. Мысль промелькнула в голове мгновенно и тут же исчезла, оставив после себя легкий шлейф стыда. Нельзя так думать, нехорошо это, неправильно. Лизавета ни в чем не виновата, она не знает о чувствах своей невестки и не обязана с ними считаться, даже если бы и знала о них.

Тем не менее к появившейся накануне вечером ярости и измотавшей ее за длинную ночь ревности утром прибавилось еще и раздражение, вызванное нравоучениями свекрови. Ира со злостью захлопнула сценарий, оделась и поехала к «Мосфильму», откуда отправлялся к месту съемки автобус с членами съемочной группы. Большинство, конечно, приезжало на съемки на собственных автомобилях, а Ира поедет вместе с ассистентами, помощниками и массовкой. Ничего, вот подкопит еще деньжат и тоже будет ездить на своей тачке, ни у кого не одалживаясь.

Пока автобус тащился по Ярославскому шоссе к Учинскому водохранилищу, Ира буквально изнемогла в борьбе с собственным организмом, который вдруг решил вспомнить, что всю минувшую неделю ему не давали как следует выспаться и отдохнуть. Руки, держащие открытую тетрадь со сценарием, безвольно падали на колени, глаза закрывались, а мозг упорно отказывался воспринимать напечатанный на бумаге текст, не говоря уж о том, чтобы запомнить его. А тут еще гример, сидящий через проход от нее, то и дело всматривался в Ирино лицо и огорченно качал головой, приговаривая:

– Господи, Ира, как мне тебя сегодня делать? Что ты сотворила со своим лицом? Оно же у тебя в два раза больше, чем обычно, в кадр не влезет. А глаза куда ты девала? Как без глаз работать?

Ира злилась на всех: на Лизавету, на гримера, на водителя автобуса, но в первую очередь – на себя саму. Ведь знала же, что закончились у нее таблетки от аллергии, еще два дня назад смотрела на опустевший флакон фенкарола и наказывала себе не забыть зайти в аптеку. И забыла. Ну как можно до такой степени потерять рассудок? В воскресенье в девять утра аптечные киоски в метро еще закрыты, а заехать в дежурную аптеку она уже не успевала без риска опоздать на автобус.

База отдыха вызвала у нее приступ ужаса. Почему-то Ира считала, что это должно быть нечто вроде санатория с многоэтажным корпусом и ухоженной территорией, на которой есть и дорожки для прогулок, и скамеечки. Здание будет, разумеется, со всеми удобствами, включая душ и туалет. На самом же деле база отдыха представляла собой два десятка деревянных неказистых домиков без канализации. Для умывания существовали обычные рукомойники, в которые нужно было наливать воду из ведра, а туалет являл собой традиционную дощатую будку-«скворечник», одаряющую каждого вошедшего неземным ароматом. Все вокруг было каким-то нищим, запущенным, неухоженным.

До начала съемок поговорить с Наташей не удалось, она постоянно была занята разговорами то с директором, то с оператором, то с руководителем массовки. Потом вдруг села в машину и куда-то уехала, появившись уже перед самой съемкой, когда Ира сидела в кресле у гримера. Начали репетировать, Ира с ужасом понимала, что не может связно произнести текст и вообще делает все не так. Наташа сначала терпеливо поправляла ее, потом начала сердиться. Ира очень старалась, но у нее ничего не выходило. Партнеры по сцене потихоньку выходили из себя и тоже начали сбиваться и делать не то.

– Перерыв двадцать минут! – громко объявила Наташа. – Ира, давай отойдем, поговорим.

Они вдвоем отошли в сторону, поближе к воде, и уселись на расстеленный кусок брезента.

– Что с тобой, Иринка? – заботливо и в то же время строго спросила Наташа. – Что происходит? Ты совершенно не можешь работать.

– Прости, – пробормотала Ира виновато. – Я сегодня действительно в плохой форме.

– Возьми себя в руки, маленькая моя, я же не могу отменить съемку. У тебя что-нибудь болит?

– Душа у меня болит.

– Что случилось?

– Натулечка, я давно хотела с тобой поговорить, но все случая не было… Мне обязательно надо с тобой поговорить, мне так плохо, ты не представляешь, – быстро заговорила Ира, боясь, что им помешают, и торопясь сказать самое главное. – Это ужасно, то, что случилось, но оно уже случилось и не дает мне жить, дышать не дает, и я ничего не могу с этим поделать…

– Да что случилось-то? Говори толком, время идет, – нетерпеливо перебила ее Наташа.

– Я… я влюбилась.

– Прекрасно, – усмехнулась Наташа. – И в кого же?

– В него.

– В кого – в него? Имя у него есть?

– Виктор Федорович.

Глаза Наташи сузились, сверкнули недобрым блеском.

– Как ты сказала? Виктор Федорович?

– Да, Натулечка. Виктор Федорович Мащенко. Я знаю, это ужасно, ты никогда мне этого не простишь…

– Господи, Ира, ну что ты несешь? При чем тут я? Ты вбила себе в голову какую-то бредятину и развела на пустом месте трагедию. Как ты могла в него влюбиться? Он же твой свекор, он отец твоего мужа.

– Я его люблю, – тупо проговорила Ира, глядя на водную рябь. – Ты не представляешь, Натулечка, как я его люблю.

– И представлять не хочу. Я вполне допускаю, что Виктор Федорович – славный человек, умный, образованный. Он очень обаятелен, это я хорошо помню по собственному опыту. Он умеет располагать к себе людей, вызывать доверие. Ты просто расположена к нему, любишь его как старшего родственника, как отца, в конце концов. Это естественно и очень хорошо. Но при чем тут твоя вина передо мной и, главное, твоя неспособность работать?

– Как ты не понимаешь! – вспыхнула Ира. – Я его не так люблю, не как отца, не как родственника. Я его люблю как мужчину. Я не могу, Натулечка, я умираю, я все время думаю о нем, мечтаю о том, как он меня обнимет, поцелует… А все это достается Лизавете! Я не могу этого вынести! Она вчера прилетела, липла к нему весь вечер, только что на колени не садилась, а я всю ночь промаялась, представляла, как они там, в спальне…

Ира снова разрыдалась.

– Тише. – Голос Наташи стал суровым. Она крепко взяла Иру за руку и повернула так, чтобы ее лицо не было видно находящимся неподалеку людям. – Прекрати истерику, на нас смотрят. Ты все это выдумала, это плод твоего воображения, и ты прекрасно знаешь, откуда все это тянется. Ты никогда не могла построить нормальные отношения с молодыми мужчинами, тебя всю жизнь тянуло к тем, кто значительно старше. Вот ты и выбрала в своем ближайшем окружении наиболее подходящий объект. Ты просто внушила себе, что испытываешь к Виктору Федоровичу какие-то особые чувства. На самом деле никаких особых чувств нет, и выбрось эту чушь из головы. Слышишь?

– Ты не должна так говорить, – всхлипывала Ира. – Я – взрослая женщина, у меня есть не только душа, но и тело. Душу обмануть можно, можно себя уговорить, убедить, можно даже запретить себе думать, но тело-то не обманешь! Я его хочу, Натулечка, я умру, если он мне не достанется.

– Выживешь, – холодно отрезала Наташа. – От этого не умирают. Ты уже достаточно наслушалась того, что тебе говорило твое тело. Тебе мало? Еще хочется? Не смей даже давать ему понять, что тебе в голову приходят такие мысли.

– Почему? Почему нельзя?

– Потому что нельзя. Если он твоего желания не разделяет, то тебе будет стыдно. Если же он пойдет у тебя на поводу и соблазнится молодым телом, то вы не будете потом знать, что с этим делать. Допустим, вы стали любовниками. И как вы после этого будете каждую ночь расходиться по своим спальням, каждый со своим супругом? Как ты будешь каждый день смотреть в глаза его жене, а он – твоему мужу? Как ты себе это представляешь? Ваша жизнь превратится в повседневный ад. Уверена, что Виктор Федорович понимает это очень хорошо. А у тебя пока еще ветер в голове гуляет.

– Да, – Ира рукавом отерла лицо, – он действительно понимает.

Наташа внимательно и настороженно посмотрела на нее.

– Ты что, говорила с ним?

– Да.

– И… что он сказал тебе?

– Он сказал, что он – отец моего мужа и никогда не сможет через это переступить.

– Вот видишь. – Наташа вздохнула с явным облегчением. – Виктор Федорович оказался в сто раз умнее и дальновиднее тебя. Он вас обоих спас от мучений и терзаний. Кстати, я совершенно не уверена, что ты ему нравишься как женщина. Мащенко никогда не был замечен в излишнем интересе к молоденьким студенткам. Даю голову на отсечение, что он не воспринимает тебя как потенциальную любовницу, а уж тем более жену.

– Да что ты понимаешь! – Ира в отчаянии снова повысила голос. Наплевать, что их слышат, пускай. Ей сейчас не до политесов. – Ты за всю свою жизнь знала только двух мужчин. Как ты можешь разбираться в этом? Как ты можешь судить?

– Для того чтобы разбираться в любви, совсем не обязательно переспать с сотней мужиков. Иди на грим, у тебя все потекло. И соберись, будь любезна, вся группа ждет. Нам надо работать.

Перед глазами у Иры заплясали желтые огоньки, ее захлестнула ярость. Наташка… Единственный человек на свете, с которым она могла посоветоваться, поделиться, перед которым могла выговориться. Наташка ее предала, оттолкнула, не захотела понять.

– Я тебя ненавижу! – выкрикнула Ира. – Это все из-за тебя!

– Успокойся, – Наташина рука плотной тяжестью опустилась на ее плечо, – возьми себя в руки. Что «из-за меня»? В чем я перед тобой провинилась?

– Ты во всем виновата, ты! – Ира уже не понимала, что говорит, она не слышала сама себя. – Если бы тебе не нужен был Мащенко, я не ложилась бы под Игоря. Если бы я не была женой Игоря, я сейчас могла бы быть счастлива. И он тоже. Он сам сказал, что, если бы я не была его невесткой, все было бы по-другому. Ты когда-то сделала глупость, а теперь мне всю жизнь за нее расплачиваться!

– Сейчас ты тоже делаешь глупость, – еле слышно проговорила Наташа. – И потом будешь раскаиваться. Иди на грим. Время вышло.

Руслан

Яна намотала на пальчик прядь Руслановых волос и легонько подергала.

– Э-эй, – шепотом позвала она, – ты уже проснулся?

– Угу, – промычал он, не открывая глаз.

– Ты знаешь, – девушка заговорила громче, – я вот тут лежала и думала…

– Полезное занятие, – хмыкнул Руслан, – вполне заменяет утреннюю гимнастику.

– Не смейся. Я вот тут подумала: а ты что, вообще никогда не врешь? Всегда только правду говоришь?

– Ну, это ты погорячилась, – рассмеялся Руслан. – Вру, и еще как! Придумываю всякие легенды, чтобы разговорить людей, узнать правду, и при этом чтобы они не вздумали бежать к Бахтину и рассказывать ему о моем интересе.

– Это профессиональное, это я понимаю. А по жизни как? Мы с тобой вместе уже несколько месяцев, и я что-то не помню, чтобы ты соврал. Ты только со мной такой или со всеми?

– А тебе, профессиональной врушке от рождения, это удивительно?

Руслан нежно обнял лежащую рядом Яну и крепко поцеловал. Ему было удивительно легко и спокойно с этой веселой, некапризной и покладистой девушкой, у которой почти не было недостатков. Единственным, что могло бы остановить общающегося с ней человека, было ее постоянное стремление сказать неправду, которое безумно раздражало любого субъекта, не обладающего чувством юмора. Яна не была лживой, она просто обожала всяческие розыгрыши, порой и вправду глупые, но вовсе не нацеленные на то, чтобы ввести человека в заблуждение и заставить совершить определенные поступки. Ей хотелось посмеяться от души, поэтому она лгала, но уже через пять минут признавалась в этом. С чувством юмора у Руслана был полный порядок, и он совсем не злился. И когда Яна прибегала к нему с испуганным видом, вытаскивала из сумки упаковку дорогого карбонада или баночку черной икры и говорила: «Давай быстрей съедим, я это украла в магазине, меня заметили и вот-вот догонят!», Руслан преспокойно засовывал деликатес в холодильник и отвечал, что ворованное всегда слаще, а если она боится погони и разоблачения, то он может временно спрятать преступницу в темной комнате, где проявляет и печатает фотографии. В самый первый раз он именно так и поступил, втолкнул Яну в чуланчик, запер снаружи на ключ и уселся писать статью. Сначала девушка сидела тихо, как мышка, поддерживая легенду о краже и погоне, потом, минут через сорок, начала проситься наружу и каяться во лжи.

– Мы друг друга стоим, – со смехом констатировала она, оказавшись на свободе. – Я всегда вру, но все вокруг обижаются. А ты сделал вид, что поверил, и я же сама оказалась в дураках.

С тех пор это превратилось в игру, которая искренне забавляла обоих. Яна придумывала очередную байку, а задачей Руслана было отреагировать на нее таким образом, чтобы девушка оказалась в ловушке собственной лжи. Сам же он был нормальным среднестатистическим молодым мужчиной и без острой необходимости неправды не говорил, поэтому на вопрос Яны, часто ли он врет в обыденной жизни, ответил не задумываясь:

– А зачем? Пусть меня любят такого, какой я есть, я ни под кого подлаживаться не собираюсь. Если меня, к примеру, посылают в командировку с требованием уехать в течение часа, а я могу ехать только завтра, потому что сегодня вечером иду на день рождения к приятелю, я никогда не буду врать, что мне к зубному надо или у меня квартиру затопило и я слесаря вызвал. Я честно скажу про приятеля. Если руководству надо получить материал срочно – другого пошлют. Но чаще всего оказывается, что ничего срочного нет, дело может подождать и до завтра.

– А зачем же тогда срочно посылают? – удивилась Яна.

– Для имитации активности. Начальство спросит, а они отрапортуют: человек уже выехал, завтра материал будет готов, послезавтра можно ставить в номер. А некоторые проделывают такие штуки для того, чтобы самому себе доказать: вот я какой крутой, пальцем махнул – и все на уши встали сей же секунд. Психотерапия такая, понимаешь? В конкретной профессии не состоялся человек, вот и пытается показать, что он – начальник, который умеет быстро и четко решать вопросы. Но я им в этом деле не помощник. Я в журналистике уже десять лет кручусь и всегда могу точно сказать, задание в самом деле срочное или это просто начальственный выпендреж.

– А если и в самом деле срочное, а ты не можешь ехать?

– Тогда поеду, конечно, нет вопросов.

– А как же приятель с днем рождения? Он ведь обидится. Тебе придется придумывать какую-то уважительную причину, а то он с тобой дружить перестанет. Особенно если это не просто приятель, а твоя девушка.

– Янка, ты хочешь сказать, что приятелю или девушке я буду врать про заболевший зуб или про внезапно приезжающую родственницу, которую надо встречать на вокзале? Да ни за что на свете! Скажу все как есть, если у него или у нее ума нет, то и пусть себе обижаются, мне такие безмозглые друзья не нужны.

– Не боишься один остаться? Так всех близких растеряешь со своей хваленой честностью. И женщин всех вокруг себя распугаешь. Холостым помрешь, – шутливо предупредила Яна.

– Ты же не испугалась, – улыбнулся Руслан, прижимая ее к себе. – Вот и выйдешь за меня замуж. Будешь компенсировать своим враньем мою невыносимую правдивость.

– А если не выйду?

– А куда ты денешься? – резонно возразил он. – Кто тебя, кроме меня, будет терпеть с твоими бесконечными выдумками?

Он действительно всерьез подумывал о том, чтобы жениться на Яне, но считал, что сделать предложение еще успеет, а тут разговор так повернулся, что все само собой вышло. Уж с кем, с кем, а с Яной жизнь пресной не будет, Руслан был в этом твердо убежден. Что же касается его правдивости, то была она следствием скорее не внутренней честности, а стремления к самоутверждению. Он, когда-то смешной маленький очкарик, не умевший постоять за себя, мальчик без высшего образования, без поддержки и протекции, приехавший из маленького провинциального городка, начавший с работы курьером и только в двадцать четыре года поступивший на заочное отделение факультета журналистики, к двадцати восьми годам сделал себе имя, которое знают все жители Кузбасса, читающие газеты. Его печатали в «Огоньке», его сама Воронова приглашала работать в Москве, а к руководству правоохранительных органов Руслан теперь может входить без стука, потому что написал множество статей в поддержку милиции, прокуратуры и суда. Он достиг успеха, достиг сам, без посторонней помощи, только благодаря своим способностям, упорству и трудолюбию. И теперь он имеет полное право никому не врать и ни перед кем не стелиться. Он говорит правду из принципа, как бы желая подчеркнуть для самого себя и для окружающих: он – Руслан Нильский, он такой, какой есть, а кому не нравится – идите сами знаете куда. И с тайным удовлетворением отмечал, что ему это сходит с рук. Им дорожили в редакции.

Статьи о проблемах борьбы с преступностью были частью его стратегического плана. С конца восьмидесятых годов на органы правопорядка обрушился шквал разоблачений и поношений, вся страна с упоением читала про милиционеров-убийц и насильников, про следователей-взяточников, про продажных и трусливых судей и любящих сладострастные утехи прокурорских работников. Руслан решил пойти от противного, разобраться и написать о том, как трудно работать сегодня в милиции, на какие ухищрения приходится идти руководителям, чтобы удержать на местах остатки стремительно разбегающихся кадров. Он добросовестно вникал в причины нераскрытия какого-нибудь громкого преступления, и появлялся материал, из которого читатели узнавали, как оперативники и следователи не спали и не отдыхали на протяжении нескольких месяцев, носом землю рыли, уже почти схватили преступника за руку, но все закончилось ничем, потому что доказать его виновность невозможно, свидетели подкуплены или запуганы и показаний против виновного не дают. А что наша нищая и втоптанная журналистами в грязь милиция может противопоставить подкупу и запугиванию? Ничего. Ей остается только взывать к чувству гражданской ответственности свидетелей, но чувство это крепко спит, убаюканное неожиданно свалившимися деньгами или загнанное в угол страхом за себя и своих близких. Статьи были яркими, убедительными, написанными хорошим и острым языком, их бурно и увлеченно обсуждали в самом Кемерове и перепечатывали в областной прессе, тираж «вечерки», в которой продолжал работать Руслан, рос не по дням, а по часам, а для органов внутренних дел журналист Нильский стал самым желанным и дорогим гостем, которому можно показать любые материалы и поделиться любой секретной информацией. Все знали, что Нильский – могила, если пообещал не писать об этом – точно не напишет, слово держать умеет. Это было правдой, Руслан никогда данного им слова не нарушал и если слышал предупреждение или просьбу о чем-то не писать, то и не писал. Он ведь не ставил перед собой задачу скомпрометировать правоохранительные органы, втереться в доверие, а потом исподтишка сделать гадость. Нет, цель у него была совсем другая, и он ее добился. В отдельной папке у него лежал список людей, убитых, скончавшихся от тяжелых ранений или пропавших без вести в период весны–лета 1984 года. Руслан рассудил, что искать нужного человека среди убитых зимой 1984 года или даже раньше – бессмысленно, почему-то он был уверен, что между двумя убийствами интервал был небольшим. Список был полным, без малого восемьсот фамилий, и включал не только тех, кто стал жертвой преступления, оставшегося нераскрытым, но и тех, чьи убийцы были изобличены и наказаны. Если брата Михаила смогли обвинить в том, что он напился и затеял поножовщину, но почему кого-то другого не могли посадить за убийство, которого он не совершал? Вполне могли. И по печально известному Витебскому делу, и по делу маньяка Чикатило были несправедливо осужденные и расстрелянные, об этом все знают. Отныне задачей Руслана было выяснить, не был ли кто-то из указанных в списке людей знаком с Бахтиным, а еще лучше – не было ли между ними неприязненных или даже конфликтных отношений. Нужно было найти первую жертву Бахтина, свидетелем убийства которой и стал несчастный брат Руслана, оболганный и посмертно униженный.

Любовницу Бахтина, уехавшую летом 1984 года на стажировку, найти оказалось невозможным. Сначала Любовь Витальевна Молостовец вышла замуж, сменила фамилию и переехала к мужу в Свердловск, затем развелась и в 1992 году снова вступила в брак, и снова со сменой фамилии и переездом, на этот раз в Москву, а в 1996 году бросила и этого мужа, зарегистрировала брак с гражданином Бельгии и благополучно отбыла за границу на постоянное проживание. Правда, в Гурьевске, откуда Любовь Витальевна была родом, до сих пор проживали ее родители, и Руслан с Яной съездили к ним, но ничего интересного не узнали. Да, у Любочки было много поклонников, она и сейчас необыкновенная красавица, а в юности – просто глаз было не оторвать. Среди поклонников были и серьезно настроенные молодые люди, делавшие предложения руки и сердца и отчаянно страдавшие, когда Люба им отказывала. Одно время у нее даже жених был, очень представительный мужчина, с хорошей должностью, они собирались пожениться после того, как девушка вернется со стажировки, но что-то там не сложилось, и Любочка его бросила. Стало понятным, что об осуждении своего возлюбленного за убийство девушка родителям не сказала. Более того, они не знали даже о том, что жених этот был мужем другой женщины и для женитьбы на их дочери ему следовало сначала развестись. Глядя на сидящих рядышком пожилых людей, Руслан понимал причины такой скрытности. Они совершенно точно не одобрили бы Любу, доведись им узнать, что она крутит роман с женатым мужиком, а уж известие о том, что он оказался убийцей, свело бы их в могилу.

Тем не менее удалось выцарапать у стариков два имени особенно настойчивых ухажеров Любочки. В списке криминальных трупов и без вести пропавших этих имен не оказалось, а дополнительная проверка, предпринятая Русланом с помощью верной подруги Яны, показала, что с ними все в полном порядке, они никуда не исчезли и здравствуют и по сей день. Но эту линию следовало вести до конца, ведь Любочка Молостовец, что очевидно, не очень-то откровенничала с родителями, и если среди ее кавалеров были и другие женатые мужчины, то о них папа с мамой наверняка ничего не знали. Если уж и искать жертву Бахтина среди тех, кто мог безумно ревновать Любу, то необходимо выходить на ее однокурсников по институту.

На все это уходило немало времени. Женщины вступали в брак, меняли фамилии и переезжали к мужьям в другие города, области и республики, мужчины фамилий не меняли, но тоже не лишены были склонности к перемене мест. Далеко не всегда Руслан имел возможность ездить сам, и вместо него ездила и разговаривала с людьми Яна. Появлялись все новые и новые факты, имена, адреса, но ни одно из имен так и не пересеклось со списком Руслана, составленным для него в информационном центре областного управления внутренних дел.

Круг профессионального и дружеского общения Бахтина в интересующий Руслана период был очерчен уже давно, но ни одно имя из этого круга в списке тоже не выплыло. Оставался последний способ поиска истины: тщательно отрабатывать каждого погибшего или пропавшего без вести на предмет возможного пересечения его жизненного пути с Бахтиным. Этот путь был самым трудным и муторным, но все остальные варианты обнаружить жертву первого убийства ни к чему не привели. Руслан с Яной засели за работу, обрабатывая несколько сотен фамилий на предмет вычеркивания явно неподходящих. На ноже, которым Бахтин убил Михаила Нильского, обнаружены следы крови двух разных групп. Следовало исходить из того, что свою первую жертву Бахтин убил тоже ножом, поэтому из списка последовательно вычеркивались те, кто лишился жизни вследствие удушения, утопления, повешения, огнестрельного ранения, отравления и ударов тяжелыми предметами, а также сбрасывания с высоты и травмирования транспортными средствами. Список составлялся в информационном центре на основании карточек первичного учета, в которых содержалось немало полезной информации, в том числе возраст и социальное положение потерпевшего и способ совершения преступления. В компьютер заносились только те данные, которые нужны для составления отчетности о зарегистрированных преступлениях и о выявленных преступниках, отчетности по потерпевшим не существовало, поэтому карточки приходилось обрабатывать вручную, и сотрудницы информационного центра проделали для Руслана поистине гигантскую работу. Никогда бы ему не получить этот список, если бы самое высокое руководство не дало соответствующую команду. А команды бы не было, если бы Руслану не доверяли.

Когда в списке остались только жертвы ножевых ранений, из них стали последовательно исключать родителей, убитых пьяными детьми, и детей, убитых родителями. Такие преступления, как правило, бывают очевидными, раскрываются быстро, и ошибок при этом не происходит. Затем пришел черед лиц, убитых в ходе коллективных драк, при которых крайне маловероятно сокрытие от следствия кого-то из участников: неизбежно хотя бы один из свидетелей, обвиняемых или оставшихся в живых потерпевших его рано или поздно назовет. В итоге список погибших сократился весьма существенно, в нем осталось всего семьдесят шесть человек.

Список пропавших без вести также подвергли тщательной чистке, для начала вычленив мужчин и женщин, не стоявших на учете в психоневрологических диспансерах и считавшихся на момент своего исчезновения социально благополучными. Из общения с сотрудниками милиции Руслан узнал, что чаще всего пропадают либо убегающие из дома в поисках бесконтрольной жизни подростки, либо лица, страдающие психзаболеваниями или тяжелыми формами алкоголизма. Конечно, Бахтин мог убить кого угодно, в том числе и подростка, и впавшего в маразм старика, не знающего, откуда он и куда направляется, и сумасшедшую девицу, ушедшую из дома по велению голоса свыше, но все-таки это казалось Руслану маловероятным. Для убийства у Бахтина должна была быть веская причина.

– Слушай, Руслан, – задумчиво произнесла Яна, с отвращением глядя на внушительных размеров список, – а насчет ревности как? Почему ты ее отметаешь?

– Как это я ее отметаю! – возмутился Руслан. – Ты что?! Такую работу по поклонникам Любы Молостовец проделали! Тебе мало?

– Я не про Любу говорю, а про твоего Бахтина. Он ведь тоже человек, его тоже можно ревновать.

– Да ладно тебе, – отмахнулся Руслан. – Глупости какие-то.

– Нет, не глупости, – заупрямилась Яна. – Ты сам говорил, что он своей жене постоянно изменял. Представь, что он какую-то бабу бросил ради Любы, а ей это не понравилось, она начала его преследовать, домогаться. Может быть, она даже ребенка от него родила или беременная была в тот момент, хотела, чтобы он на ней женился или ребенка признал по крайней мере, а он хвостом вильнул – и на сторону свалил. К молоденькой красоточке. А эта брошенная мать-одиночка начала его шантажировать, угрожала сообщить в парторганизацию, поднять скандал. Может быть, она даже была дочерью крупного руководителя, от которого зависела карьера Бахтина. Вот тебе и повод для убийства. А? Чем плохая история?

– Янка, – засмеялся Руслан, – фантазерка ты неисправимая! Если бы Бахтин завел шашни с дочерью или хотя бы племянницей одного из своих начальников, об этом знал бы весь вычислительный центр, в котором он работал. И весь институт сплетничал бы. А у меня таких сведений нет.

– Ну хорошо, – не сдавалась девушка, – пусть она не дочь начальника, но все остальное-то вполне могло быть. И у родителей, например, мог быть выход на партийное руководство города или области.

– Янчик-хулиганчик, возьми себя в руки, обуздай полет фантазии, – строго произнес он. – Где мы возьмем имена бахтинских любовниц периода до 1984 года? Ну ты сама подумай, где? Мы Любу-то эту с трудом выявили, и то у самого Бахтина пришлось спрашивать. Этих девушек и женщин могли знать его друзья и коллеги по работе в НИИ, но как ты к ним подберешься? Что ты им скажешь? Кем представишься? Есть такой крупный бизнесмен и благотворитель Бахтин, так вот мы хотим какую-нибудь грязь о его прошлом накопать. Так, что ли?

– Придумай что-нибудь, ты же всегда легенды придумываешь, для тебя это не проблема.

– Да придумать-то не проблема, только всегда есть опасность нарваться на человека, с которым Бахтин до сих пор дружит. Один неосторожный вопрос – и нам с тобой жить останется совсем немного, а хотелось бы еще успеть до загса добежать, – пошутил Руслан. – А если серьезно, Янчик, мои поиски потому и продвигаются так медленно, что я не хочу, чтобы Бахтин о них узнал. Далеко не к каждому интересующему меня человеку я могу обратиться со своими вопросами. Помнишь, я тебе рассказывал, как изучал подноготную Флоры Николаевны Григорян?

– Флоры? – Яна недоуменно приподняла красивые брови. – Не помню.

– Ну судебного медика, у нее еще настоящее имя такое сложное – Патимат Натиг-кызы.

– А, вспомнила! Ты хотел узнать, не запугивал ли ее кто-нибудь и не давали ли ей взятку в тот период, когда шло следствие по делу об убийстве твоего брата. Да, помню.

– Я потратил год на это. Целый год! Вокруг до около ходил, по зернышку информацию склевывал, чтобы, не дай бог, Флора не заподозрила, что я ею интересуюсь. Вон на полке синяя папка стоит, видишь, какая толстая? В ней все досье на Флору Григорян, все сведения, которые мне удалось накопать. А результат? Нулевой. Я не нашел ничего, что говорило бы в пользу возможной фальсификации экспертного заключения. Может быть, на самом деле фальсификация и была, только я не смог этого установить, потому что не все сведения могу получить и проверить. Более того, я даже уверен, что результаты анализа крови моего брата на предмет наличия алкоголя – поддельные, липовые. Мишка на природу ездил душой отдохнуть, а не напиваться в грязь. Но как это доказать – ума не приложу. Единственный способ – это найти первую жертву Бахтина и связать то убийство с убийством Мишки. Тогда все уляжется на свои полочки. И единственный способ сделать это, не потревожив и не насторожив самого Бахтина, это идти от возможной жертвы, то есть от этого вот списка, – Руслан в сердцах отшвырнул папку на середину стола.

– Чего ты злишься-то? – Яна обиженно надула губы. – Папками швыряешься, голос повышаешь. Думаешь, ты самый умный, да? Я, например, считаю, что ты должен встретиться с бывшей женой Бахтина.

– Я тебе тысячу раз объяснял, почему это опасно! У тебя что, в одно ухо влетает, а в другое вылетает? – Руслан и впрямь начал сердиться. – Если она в свое время проявила по отношению к нему такую преданность и великодушие, то она скорее всего и до сих пор его любит. И при малейшем тревожном сигнале тут же ему сообщит.

– Ну точно, ты на сто процентов уверен, что самый умный, – театрально вздохнула Яна. – А все остальные – так, во двор пописать вышли. Теперь послушай, что я тебе расскажу. Представь себе женщину, разведенную, имеющую двоих детей. Сыну двадцать с чем-то, дочери – ровно двадцать вот-вот исполнится. Сын живет отдельно в другом городе, работает мелким клерком на фирме, зарабатывает не очень много, во всяком случае, машину пока еще не купил, на троллейбусе ездит. Дочь уносит из дома все мало-мальски ценные вещи, начиная от собственного серебряного колечка, подаренного мамой на шестнадцатилетие, и заканчивая маминой шубой из нутрии.

– Она воровка? – уточнил Руслан.

– Нет, Русик, она не воровка. Она – героиновая наркоманка. Несчастная мать пытается что-то делать, возит дочь в клиники, показывает врачам, даже к бабкам водит, которые якобы зависимость снимают. Но ничего не помогает. А ведь у девушки есть отец, пусть он с матерью развелся, но отцом-то быть не перестал. Вот я и спрашиваю, почему отец ничем не помогает? Почему денег на дорогостоящее лечение не дает? Почему женщина зимой ходит без шубы, в каком-то задрипанном старом пальто, и жутко мерзнет, а он бывшей жене ничем не поможет, даже шубу не купит новую? Вот ты ответь мне, почему?

– Два варианта, – тут же откликнулся Руслан. – Или он ничего об этом не знает, или он – полное дерьмо. Это что, тест на сообразительность?

– Что-то вроде, – уклончиво ответила Яна. – Ты сам и ответил на все свои сомнения. Если Бахтин ничего не знает об этом, значит, Алла Григорьевна с ним не общается и с дочерью он не встречается. Если же знает, но бездействует, то он – такая редкостная сволочь, что любить его невозможно. Надо видеть Аллу Григорьевну и знать ее, чтобы понимать, что я права.

Руслан в изумлении уставился на Яну.

– Так ты что, про Аллу Григорьевну рассказывала?

– Дошло, наконец.

– Про Аллу и Бахтина? – все еще не верил он.

– Ну а про кого же?

– И откуда такие сведения? Как ты об этом узнала?

– Русик, для того, чтобы что-то узнавать, совсем не обязательно быть сыщиком или журналистом. Иногда достаточно быть обыкновенной портнихой. Ну, может, не совсем обыкновенной, а работать в лучшем ателье города, но все равно портнихой. Алла Григорьевна с недавних пор шьется у нас. Ты же сам видел, как я работаю. Модель – как из рук Сен-Лорана, а стоит копейки. За настоящую фирменную вещь надо платить бешеные бабки, потому что больше половины стоимости – это цена имени. А у нас – только ткань и работа. Дешево и сердито. Поэтому дамочки, которыми настоящая фирма не по карману, а выглядеть хочется, бегут к нам. А закройщица – она что? Все равно что шофер такси или проводница в поезде, случайно встретившийся представитель обслуги. Мы пока в примерочной с клиентом работаем, знаешь, сколько всего узнаем? На сагу о Форсайтах хватит, и еще на мексиканский сериал останется. Так вот после всего того, что я от Аллы Григорьевны выслушала, я тебе могу гарантировать, что либо она со своим бывшим мужем совсем не общается, либо должна его люто ненавидеть. И в том, и в другом случае ты ничем не рискуешь, если поговоришь с ней.

– Да, конечно, – задумчиво пробормотал Руслан, – это сильно меняет всю картину. Но ты, Янка, тоже хороша! Нарыла такую ценную информацию и молчала! Давно ты об этом узнала?

– Недели две назад примерно.

– Почему же сразу не сказала?

– А толку-то с тобой говорить? Ты же упрямый, как я не знаю кто. Втемяшил в голову, что к Алле Григорьевне нельзя близко подходить, и носишься со своими идеями, как курица с яйцом. Я тебе что ни предложу – ты меня тут же дурой выставляешь. Вот я и не лезу, я же понимаю, ты – журналист, у тебя опыт какой-то есть, а я – всего лишь закройщица, маленькая портнишка, мой номер – шестнадцатый.

В голосе Яны впервые за все месяцы их знакомства явственно зазвучала обида, и Руслан вынужден был признать, что девушка права. Он действительно считал, что только ему известно, как отыскать истину в деле Нильского–Бахтина, только себе одному он приписал право генерировать идеи и оценивать результаты их воплощения в жизнь, а Янка, как, впрочем, и иногда помогавший Володя Баблоев, – всего лишь подручные средства, подсобный материал, не имеющий права голоса. Идет март девяносто восьмого года, еще несколько месяцев – и будет ровно четырнадцать лет его упорной и до последнего времени одинокой борьбы за разоблачение лжи и отстаивание правды об убийстве своего брата. Четырнадцать лет – срок огромный, за эти годы Руслан привык считать поиски разгадки своим детищем, своим ребенком и, как почти любая мать, искренне полагал, что только он знает лучше всех, чем его кормить, как лечить и как воспитывать. Никто не имеет права ему советовать, он позволяет только помогать себе. А правильно ли это? Может быть, у него за четырнадцать лет глаз, что называется, замылился? Может быть, он в своей упрямой гордыне не замечает очевидного?

– Янчик, конфеточка моя, не обижайся на меня, ладно? Ты у меня редкостная умница, и я обязательно обдумаю твой совет. Ой, – он бросил взгляд на часы, – включай телик, через две минуты новости начнутся, я пока за картошкой сбегаю.

И Яна, и Руслан очень любили жареную картошку и предпочитали это нехитрое блюдо любым кулинарным изыскам, поэтому если ужинали вместе, то вопрос о меню никогда не стоял. Руслан обычно привозил картошку из Камышова, когда ездил к матери, – целый мешок, который хранился в подвале многоквартирного барака, откуда он пока так и не переехал. Набрав полную кастрюлю красноватых крупных клубней, он вернулся к себе, попутно захватив на общей кухне глубокую миску с водой и два ножа: картошку чистили они обычно вдвоем, устраивая соревнования то на скорость, то на длину полоски счищенной кожуры, то на ее толщину, то на гладкость и округлость очищенного клубня. С самого начала в их отношения был привнесен элемент детской игры, будь то Янкины розыгрыши, или совместная чистка картофеля, или поход по магазинам за продуктами, во время которого выигрывал тот, кому удавалось углядеть на витринах большее количество ценников с заранее оговоренными цифрами.

Яна встретила его такими глазами, какие в народе иногда называют растопыренными.

– Русик, ты представляешь, Черномырдина сняли!

– Я знаю, – равнодушно откликнулся Руслан, расстилая на полу старые газеты и готовя плацдарм для битвы за ужин. – Нам еще утром из Москвы сообщили.

– Но за что?! Чем он провинился?

– Янчик, мы с тобой этого все равно никогда не узнаем. Невозможно понять, что делается в голове у нашего Президента, живем как на пороховой бочке.

– А этот, новый который? Он какой?

– Кириенко-то? Да кто ж его знает, какой он. К тому же его назначили пока только исполняющим обязанности премьер-министра. Потом Президент внесет его кандидатуру в Думу, а Дума будет думать, то ли утверждать его, то ли нет. Бери нож. На что играем?

– На круглость, – решительно ответила Яна. – На длину полоски ты всегда выигрываешь, а круглость у меня лучше получается.

– Честная ты моя, – усмехнулся Руслан.

Они принялись ловко орудовать ножами, бросая очищенные картофелины в наполненную водой миску.

– Русик, а Дума обязательно нового премьера утвердит? – снова вернулась Яна к политике.

– Вовсе нет. Как захочет, так и сделает.

– А что тогда будет?

– Да ничего. Президент снова внесет кандидатуру, а Дума снова будет думать. И так три раза.

– А потом что? Если Дума его так и не утвердит, что будет?

– Янка, ты с ума сошла! Откуда такие черные мысли? Думе тоже жить хочется, они же там не самоубийцы. Либо Президент должен согласиться с тем, что его кандидатура неудачная, и предложить новую, либо Дума должна быть распущена. Ты часто слышала, чтобы наш Президент признавал свои ошибки?