Наступило долгое молчание. Наконец один толстый таец в первом ряду встал, обернулся, поглядел на толпу, а затем ступил на низкую сцену. Все дружно перевели дух, и напряжение собравшихся словно сменило фокус, если не исчезло совсем.

– Что… – зашептал я.

Трей покачал головой и показал на сцену. Толстяк как раз передавал пухлую пачку батов человеку в черном шелке.

– А я думал, что все должны были заплатить за вход, – шепнул я Трею. Он не слушал.

Человек в черном шелке помедлил, пересчитывая деньги – в пачке наверняка была не одна тысяча батов, – а потом сошел со сцены. Как по условленному сигналу, появились две девушки, которых мы видели раньше. Теперь на них были какие-то традиционные платья, которые у меня ассоциировались с церемониальным тайским танцем, виденным на фото; на каждой была высокая островерхая шляпа, странные наплечники и блузка с шароварами из золотистого шелка. Я уже начал думать, не заплатил ли я триста долларов за то, чтобы посмотреть, как четыре человека будут заниматься сексом одетыми.

Двое парней тоже вышли на сцену, они были в обычной одежде и несли резное кресло. Я испугался, что сейчас нам покажут еще один номер с геями и лесбиянками, но парни только поставили кресло и ушли. Девушки принялись раздевать толстяка, пока женщина по имени Мара смотрела в пустоту, не обращая внимания ни на мужчину, ни на своих помощниц, ни на толпу.

Выполнив ритуал раздевания клиента и аккуратно сложив стопкой его одежду, девушки усадили его в кресло. Мне были видны бусинки пота у него на груди и верхней губе. Ноги у него, похоже, слегка тряслись. Если он заплатил за некую сексуальную услугу, то, похоже, воспользоваться ею сейчас не мог. Член у бедняги съежился почти до полной невидимости, а мошонка сморщилась, как грецкий орех.

Девушки нагнулись к нему и принялись ублажать его руками и губами. Не сразу, но две умелицы все же сделали так, что пенис толстяка затвердел и поднялся, головкой едва не касаясь живота. Но и в таком состоянии хвастаться ему было особенно нечем. Между тем страшилище по имени Мара все так же смотрела в пустоту, а младенец на ее руках слегка извивался. Женщина не реагировала ни на что, как в припадке кататонии.

Тут мое сердце сильно забилось. Я испугался, что они сейчас сделают что-нибудь с ребенком, и меня физически затошнило. Если бы Трей знал, что в деле замешан грудной младенец…

Я взглянул на него, но он смотрел на эту ведьму Мару с какой-то смесью страха и почти научного любопытства. Я тряхнул головой. Тут что-то было нечисто.

Девушки покинули сцену, на которой остался толстяк со своей скромной эрекцией и женщина с ребенком. Мара медленно повернулась к нему, и свет фонаря на мгновение заставил ее глаза вспыхнуть желтым. На барже вдруг стало необычно тихо, как будто все затаили дыхание.

Мара встала, сделала три шага к мужчине и снова опустилась на колени. Она была довольно далеко от него, так что ей пришлось податься вперед, чтобы положить ладонь на его бедро. Я заметил, что ногти у нее на руках были очень длинные и очень красные. Эрекция толстяка тут же начала опадать, и я увидел, как поползли вверх его яйца, точно хотели спрятаться в глубине его тела.

Мара, казалось, улыбнулась, увидев это. Не выпуская младенца, она подалась вперед и открыла рот.

Я думал, что дело идет к простому оральному сексу, но ее голова приблизилась к гениталиям мужчины не больше чем на восемнадцать дюймов. Меж острых, безукоризненно белых зубов показался язык и изогнулся, едва не касаясь подбородка. Глаза толстяка распахнулись во всю ширь, а его руки и пузо заметно дрожали. Его эрекция вернулась.

Мара едва заметно двинула головой, встряхнула ею, точно освобождая шею, а ее язык продолжил ползти наружу. Шесть дюймов языка. Потом восемь. Целый фут мясистого языка вылез из ее рта, словно розовая гадюка из своего темного логова.

Когда восемнадцати– или двадцатидюймовый узкий язык, показавшись изо рта, лег на бедро мужчины и начал обвивать его член, я хотел сглотнуть, но не мог. Я пытался закрыть глаза, но не мог опустить веки. Так, с открытым ртом, тяжело дыша, я и смотрел.

Язык Мары обвился вокруг головки члена необрезанного толстяка, оттянув на ней кожу. Свет фонаря отражался от его розовой влажной поверхности, влажный от слюны член блестел.

Язык еще удлинился, его кончик спиральными движениями двигался вниз, от головки к корню, покачиваясь на ходу, как голова широкотелой змеи. Толстяк закрыл глаза как раз в тот миг, когда язык полностью обвил его член, а узкий кончик этой мясистой ленты, дрожа и шатаясь, приближался к его перепуганным яичкам. Ресницы Мары тоже опустились, но, когда бедра мужчины задвигались, под тяжелыми веками замелькало что-то желтое и белое.

Вид мокрого языка при желтом фонарном свете был отвратителен, тошнотворен, но это было еще не самое худшее. Хуже всего были повреждения на этом языке: раны, продолговатые отверстия, как будто кто-то взял в руки острый скальпель и сделал им серию бескровных, по сантиметру длиной, надрезов.

Но это были не надрезы. Даже в скудном свете я видел, как эти мясистые присоски пульсировали, открываясь и закрываясь по собственной воле, точно рты какого-нибудь морского анемона, который кормится, качаясь в мягкой приливной волне. Затем язык плотнее обмотался вокруг напряженного пениса мужчины, и я увидел похожие на перистальтику сокращения, когда розоватая лента начала тянуть и давить, давить и тянуть. Мара сомкнула губы, откинулась назад, словно рыбак, который тянет крепко зацепившийся крючок, и толстяк застонал в экстазе. Крепко вцепившись руками в подлокотники кресла, он начал бешено двигать бедрами, явно ничего не видя полуоткрытыми глазами, которые должно было застлать красноватой пеленой наслаждение.

Теперь, после многолетней медицинской практики, я точно знаю, что с ним происходило. И мне легче думать об этом на языке медицины.

Страдавший ожирением таец испытал нормальный сексуальный подъем и, пройдя фазу возбуждения, быстро вышел в другую фазу, называемую плато. Внутри его пениса три наполненные губчатой тканью трубки – два длинных пещеристых тела и губчатое тело на головке пениса – почти целиком налились кровью. Все время стимуляции пенис продолжал получать кровь из спинной, кавернозной и бульбо-уретральной артерий, в то время как клапаны спинных вен, отводящие кровь из пениса, закрылись, не позволяя крови возвращаться назад, в тело, на протяжении всей фазы плато.

Тем временем возбуждение продолжало нарастать. Непроизвольное напряжение привело к семиспастическим сокращениям лицевой, брюшной и межреберной мускулатуры тайца. Тогда это виделось мне как гримаса боли на напряженном, потном лице и бешеная качка бедер в дымном свете фонаря. Если бы я померил тогда его пульс, то наверняка обнаружил бы, что его сердце бьется со скоростью сто, сто семьдесят пять ударов в минуту. Его систолическое давление подскочило до восьмидесяти, а диастолическое – до сорока или выше. В то же время его сфинктер сократился, и пятна сыпи начали распространяться по лицу, груди и шее.

Обычно такие симптомы предвещают наступление оргазма, короткий взлет в область повышенного систолического и диастолического давления, затем скорое расслабление, когда тело переходит в фазу разрешения и кровь оттекает из вновь открывшихся сосудов пениса.

Но тогда никакого разрешения не наступило.

Язык Мары все стягивал свои кольца, продолжая давить и тянуть. Лицо толстяка все багровело, но он продолжал качать бедрами. Его открытые глаза закатились и казались белыми. Головка его пениса, едва видимая в тусклом свете, набухла так, будто готова лопнуть. Толстые кольца языка скользили по ней и вокруг нее.

Мужчина вошел в стадию, которая, как я теперь знаю, носит название эякуляционной: группы мышц спазматически сокращаются, сознательный контроль над мускулатурой лица утрачивается, частота дыхательных движений превышает сорок в минуту, кожные покровы краснеют, бедра активно двигаются. В те дни я называл это просто: кончать.

Голова Мары опустилась, как будто она сматывала свой огромный язык. Зато ее глаза широко открылись и пожелтели. Восемь или больше дюймов языка еще обвивали торчащий член толстяка, когда Мара приблизила свой красногубый рот к его паху.

Таец продолжал биться в оргазме. Никто из собравшихся в продымленной комнате двадцати с лишним человек не проронил ни слова. Слышны были только стоны толстяка. Его оргазм все длился и длился – куда дольше, чем понадобилось бы для эякуляции любому мужчине. Раздутое лицо Мары поднималось и опускалось, при каждом его подъеме был виден язык, все так же крепко сдавливавший еще ригидный член мужчины.

– Господи Исусе, – прошептал я.

Теперь я знаю, что резолюционная стадия набухания пениса происходит быстро и непроизвольно. За секунды семяизвержения пенис проходит двухступенчатую инволюцию, которая начинается потерей примерно пятидесяти процентов эрекции за первые тридцать секунд. Если какое-то сужение кровеносных сосудов и остается – в мои вьетнамские дни я бы назвал это «стоянием», – оно не является и не может быть полной предэякуляционной эрекцией.

У того тайца стояло по-настоящему. Мы видели это каждый раз, когда лицо Мары поднималось над ее свитым в кольца языком. Таец словно бился в эпилептическом припадке: он бешено колотил руками и ногами, глаза закатились до полной невидимости, рот открылся, слюна заливала подбородок и щеки. Он все кончал и кончал. Минуты шли: пять, десять. Я вытер лицо рукой – ладонь стала сальной от пота. Трей дышал открытым ртом, выражение его лица напоминало ужас.

Наконец Мара оторвалась от него. Ее язык отпустил член тайца и вернулся в рот, словно шнур внутрь пылесоса. Таец испустил последний стон и соскользнул с кресла; его эрегированный член по-прежнему торчал.

– Господь всемогущий, – прошептал я, радуясь, что все кончилось.

Но ничего не кончилось.

Губы Мары казались распухшими, а щеки такими же раздутыми, как и секунду назад. На мгновение я представил себе ее рот и громадный язык, уложенный кольцами внутри его, и чуть не расстался с ланчем прямо в дымной темноте.

Мара запрокинула голову еще дальше, и я заметил, что ее губы покраснели еще сильнее, как будто, занимаясь оральным сексом, она умудрилась наложить на них свежий слой влажно блестящей помады. Потом ее рот приоткрылся шире, и красное потекло по губам, закапало с подбородка и пролилось на золотистую шелковую блузку.

Кровь. Я сообразил, что у нее во рту и за щеками была кровь; ее непотребный язык наглотался крови. Теперь она заглатывала кровь, и что-то вроде улыбки сгладило ее острые черты.

Борясь с тошнотой, я опустил голову и твердил себе: «Все кончено. Теперь все кончено».

Но ничего еще было не кончено.

Младенец лежал на левой руке Мары на протяжении всего бесконечного акта, скрытый из виду головой матери и бедром толстяка. Но теперь он был хорошо виден, его ручки хватались за блузку Мары, всю в пятнах крови. Пока мать, запрокинув голову, перекатывала во рту кровь, как хорошее вино, младенец, утопая пальчиками в золотом шелке ее блузки, карабкался наверх, к ее рту, и мяукал, открывая и закрывая рот.

Я поглядел на Трея и, не в силах вымолвить ни слова, перевел взгляд на сцену. Тайские мальчики уже унесли толстяка, который все еще был без сознания, и только Мара и ее младенец остались в луче фонаря. Младенец продолжал карабкаться, пока его щечка не коснулась материнской щеки; мне вспомнился виденный однажды фильм о детеныше кенгуру, который, появляясь на свет не до конца развившимся, по сути эмбрионом, ползет, хватаясь за материнский мех, из родовых путей в ее карман – этакий марафон, цена которого – жизнь.

Младенец начал лизать матери щеку и рот. Я видел, какой длинный у этого младенца язык, как он розовым червячком скользит по лицу Мары, и хотел закрыть глаза или отвернуться. Но не мог.

Мара, похоже, вышла из транса, поднесла ребенка к лицу и приблизила свой рот к его губкам. Я видел, как крошечная девочка открыла рот широко, потом еще шире, и этим напомнила мне птенца, требующего пищи.

Мара отрыгнула кровь в распахнутый рот девочки. Видно было, как надулись щеки девочки, как заработало ее горло, пытаясь справиться с внезапным наплывом густой жидкости. Процесс кормления оказался на редкость аккуратным; очень немного крови попало на золотистое одеяние малышки или Марин шелк.

Пятна плясали у меня перед глазами, и я опустил голову на руки. В комнате вдруг стало очень жарко, и поле моего зрения сузилось настолько, что я как будто смотрел в трубу. Кожа на лбу сделалась липкой на ощупь. Рядом со мной Трей издал какой-то звук, но не отвел глаз от сцены.

Когда я поднял голову, ребенок уже почти наелся. Мне было видно, как его длинный язычок вылизывает Марины губы и щеки в поисках последних капель отрыгнутой еды.

Годы спустя в журнале «Сайентифик америкен» я натолкнулся на статью под названием «Вскармливание у летучих мышей-вампиров», посвященную тому, как взаимный альтруизм побуждает мышей отрыгивать полупереваренную пищу, делясь ею с соседями.

Мыши-вампиры, по-видимому, умирают от голода, если не получают от двадцати до тридцати миллилитров свежей крови в течение шестидесяти часов. Оказалось, что после соответствующего побуждения – то есть когда одна мышь полижет другую под крыльями или в рот – донор отрыгивает пищу, но только для тех, кому грозит смерть в ближайшие сутки. Такой взаимный обмен повышает общие шансы на выживание, утверждал автор статьи, поскольку, забрав из шестидесятичасового резервуара мыши-донора пищи на двенадцать часов, мышь-реципиент в следующую ночь отправляется на поиски свежей крови.

Но только из-за картинки в том номере «Сайентифик америкен» – мышка поменьше лижет своего донора в губы, кожистые крылья обеих сложены на спинках, рты с раздвоенными губами тянутся друг к другу в кровавом поцелуе – меня стошнило прямо в корзинку для бумаг в моем кабинете двадцать лет спустя после той ночи в Бангкоке.

Как прошел остаток той ночи, я помню плохо. Помню, как вернулся на сцену человек в черном шелке, и другой таец – помоложе и постройнее, в дорогом костюме – тоже вышел и заплатил деньги. Помню, как силой вытаскивал оттуда Трея и как пихал целую пачку батов в ладонь водителю какого-то длиннохвостого такси на пирсе снаружи. Если бы пришлось, я бы вплавь убрался оттуда, бросив Трея. Смутно помню ветер, который дул нам в лицо весь путь по Чао-Прая, он освежил меня, помог справиться с тошнотой и подступавшей истерикой.

Помню, как пришел в свою комнату и запер дверь. Танг, моя маи чао, куда-то исчезла, и за это я был ей благодарен.

Помню, как перед рассветом лежал и смотрел в потолок на медленно вращающийся вентилятор, хихикая над несложной разгадкой. В отличие от Трея, мне никогда не давались языки, но в этом случае перевод был очевиден. Пханнийаа ман нага кио. Если пханнийаа ман – это Мара, повелитель демонов, а нага – женская инкарнация пханнийаа ман в виде демона-змеи, то кио могло значить только одно: вампир.

Я лежал, хихикал и ждал, когда взойдет солнце и я смогу заснуть.



Город еще горит, я слышу отдельные автоматные очереди – это правительственные войска расстреливают студентов, пока четверо мужчин везут меня к Маре.

На этот раз никаких мучительных поездок по заброшенным клонгам. Лимузин переезжает через реку, движется на юг вдоль берега, противоположного отелю «Ориентал», и останавливается у недостроенного небоскреба где-то в районе автомобильного моста на Так-Син-роуд. Рябой подводит нас к наружному лифту, поворачивает какой-то рычаг, и мы с урчанием начинаем подниматься. Стенок у лифта нет, и я четко, как во сне, вижу реку и город за ней, пока мы ползем на тридцатый этаж и выше, в плотное ночное небо. Я еще никогда не видел эту реку такой пустынной; лишь несколько лодок борются с темнотой ниже по течению. Вверх по течению, там, где Большой Дворец и университет, ночь освещает пламя.

Мы поднимаемся на сороковой этаж, ветер ерошит мне волосы. Я ближе всех к краю открытой скрипучей платформы. Сто́ит рябому лишь чуть-чуть подтолкнуть меня сзади – и я полечу к реке, вниз на четыреста футов. Я лениво размышляю, будут ли секунды полета похожи на то, что я чувствую, когда летаю во сне.

Мы достигаем одного из последних этажей, и примитивный подъемник с визгом останавливается. Двери лифта скользят вверх, и рябой жестом приглашает меня выходить.

Где-то над нами трещит сварочный аппарат, рассыпая искры, белые и яркие, как вспышка магнезии. В современном Бангкоке строительство продолжается без перерыва на сон. Здесь у небоскреба нет стен, только свисающий с балок прозрачный пластик делит бетонное пространство на секторы. Горячий ветер перебирает пластиковые полотнища, издавая звук, похожий на шорох кожистых крыльев.

Аварийные фонари висят на мачтах, другие видны сквозь пластик слева от нас. Впятером мы идем туда, где звуки и свет. У входа, своеобразного тоннеля из шуршащих полотнищ, трое охранников остаются стоять, и только рябой откидывает пластиковую дверь, делает мне знак войти и сам следует за мной.

Сцены здесь нет, но около дюжины складных стульев окружают открытое пространство, где на пыльном цементном полу расстелен дорогой персидский ковер. Лампа над нашими головами прикрыта, так что бо́льшая часть пространства находится в тени, а не на свету. Шестеро мужчин, все тайцы и все в блестящих фраках, сидят на стульях. Их руки скрещены на груди. Двое курят сигареты. Они наблюдают, когда рябой выводит меня вперед.

Я смотрю только на двух женщин, которые сидят в тяжелых ротанговых креслах по ту сторону открытого пространства. Старшая из них примерно моего возраста, время обошлось с ней милостиво. Волосы ее все так же черны, но теперь уложены в модную волну. Азиатское лицо по-прежнему гладко, щеки и подбородок не оплыли, и только суховатая шея и пальцы рук дают понять, что ей уже за сорок. На ней элегантное и явно дорогое платье из черного и красного шелка; золотая цепочка с бриллиантовым кулоном пересекает алый лиф, выделяясь на черном фоне блузки.

Молодая женщина рядом с ней бесконечно прекрасна. Смуглая, темноглазая, с блестящими волосами, подстриженными по последней западной моде, с длинной шеей и изящными руками, грациозными даже в покое, она красива той красотой, которая недостижима ни для одной актрисы или модели. Очевидно, она довольна собой, осознает свою красоту и одновременно не думает о ней, и, какие бы страсти ее ни обуревали, жажда восхищения и потребность в признании не из их числа.

Я знаю, что передо мной Мара и ее дочь Танха.

Рябой приближается к ним, опускается на колени, как делают тайцы, демонстрируя почтение к членам королевской семьи, церемонно кланяется, сложив лодочкой ладони, а затем подает Маре мою пачку из двадцати бон, даже не поднимая головы. Она говорит тихо, он почтительно отвечает.

Мара откладывает деньги в сторону и смотрит на меня. Ее глаза вспыхивают желтым в свете висящего над нами фонаря.

Рябой поднимает голову, кивком показывает мне подойти и тянет руку, чтобы поставить меня на колени. Но я опускаюсь на пол прежде, чем он успевает схватить меня за рукав. Я склоняю голову и устремляю взгляд на шлепанцы на ногах Мары.

На изысканном тайском она спрашивает:

– Знаешь ли ты, о чем просишь?

– Да, – отвечаю я по-тайски. Мой голос тверд.

– И ты желаешь заплатить за это двести тысяч американских долларов?

– Да.

Мара поджимает губы.

– Если ты знаешь обо мне, – говорит она очень тихо, – то должен знать и то, что я больше не оказываю подобных… услуг.

– Да, – говорю я, почтительно склонив голову.

Она ждет в молчании, которое, как я догадываюсь, является приказанием говорить.

– Досточтимая Танха, – произношу я наконец.

– Подними голову, – говорит мне Мара. Своей дочери она шепчет, что у меня джай рон – горячее сердце.

– Джай бау ди, – отвечает Танха с легкой улыбкой, намекая, что фаранг повредился в уме.

– Узнать мою дочь стоит триста тысяч долларов, – говорит Мара. В ее тоне нет и намека на торг; это конечная цена.

Я, почтительно кивая, опускаю руку в потайной карман жилета и извлекаю оттуда сто тысяч долларов наличными и чеками на предъявителя.

Один из телохранителей берет деньги, и Мара слегка кивает.

– Когда ты хочешь, чтобы это произошло? – журчащим голосом спрашивает она. В ее глазах нет ни скуки, ни интереса.

– Сегодня, – отвечаю я. – Сейчас.

Старшая женщина смотрит на дочь. Кивок Танхи почти незаметен, но в ее блестящих карих глазах что-то вспыхивает – может быть, голод.

Мара ударяет в ладоши, и две молодые тайки появляются из-за шуршащих пластиковых занавесей, подходят ко мне и начинают раздевать. Рябой кивает, его головорезы приносят третье ротанговое кресло и ставят на персидский ковер.

Шестеро во фраках наклоняются вперед, сверкая глазами.



В итоге мы с Треем встретились за завтраком в дешевом ресторанчике у реки на исходе следующего утра. Мне совсем не хотелось говорить с ним о том, что мы видели, но пришлось.

Когда мы наконец завели об этом речь, то оба смущенно отводили глаза и чуть ли не шептали, как бывало, когда кто-то из взвода подрывался на мине и его имя долго избегали упоминать, разве что в шутку. Но нам было не до шуток.

– Ты видел член этого парня… потом? – спросил Трей.

Я моргнул, тряхнул головой и глянул через плечо, убеждаясь, что никто не подслушивает. Бо́льшая часть столиков у самой реки пустовала. Температура, должно быть, перевалила за сотню.

– На нем были такие… дырочки, – зашептал Трей. – Когда я работал спасателем на Мысе, то видел такие у одного парня, который плавал и натолкнулся на медузу… – Его голос прервался.

Я отхлебнул холодного кофе и постарался унять дрожь.

Трей снял очки и потер глаза. Похоже, он тоже не спал.

– Джонни, ты хотел быть врачом. Сколько у человека крови внутри?

Я пожал плечами. Была у меня такая бредовая идея – попасть служить в лазарет, чтобы, когда вернусь домой, поступить в медицинский; несмотря на мой школьный пофигизм, родичи ожидали, что я таки закончу колледж и стану человеком. Я ни разу не сказал им о том, что после первой недели в Наме понял: домой я не вернусь никогда.

– Не знаю, – сказал я. По-моему, Трей даже не обратил внимания на то, как я пожал плечами.

Он снова надел свои очки в проволочной оправе.

– По-моему, что-то около пяти или шести литров, – сказал он. – Зависит от размеров.

Я кивнул, даже отдаленно не представляя себе, сколько это – литр. Годы спустя, когда в литровых бутылках начали продавать газировку, я часто представлял себе пять или шесть таких бутылок, наполненных кровью, – столько мы носим в своих венах каждый день.

– Представляешь оргазм, когда ты кончаешь кровью, – прошептал Трей.

Я снова оглянулся. Я чувствовал, как мои щеки и шея покрываются краской.

Трей тронул меня за запястье:

– Нет, ты только подумай, Джонни. Тот парень был еще жив, когда его уносили. Думаешь, эти ребята платили бы такие баксы, если бы знали, что их угробят?

«Думаешь, нет?» – подумал я. Впервые я осознал, что человек способен трахаться, даже если знает, что это – верная смерть. В каком-то смысле то откровение в семидесятых приготовило меня к жизни в восьмидесятых и в девяностых.

– Сколько крови человек может потерять и остаться в живых без переливания? – зашептал Трей.

По его тону я понял, что он не ждет от меня ответа, просто думает вслух, как тогда, когда мы выбирали место для засады.

В то время я не знал ответа на этот вопрос, но с тех пор не однажды имел возможность узнать, особенно когда проходил интернатуру в пункте первой помощи. Раненый может потерять около литра крови и поправиться, восстановившись самостоятельно. Потеря крови больше одной шестой всего объема, и жертву уже не спасти. С переливанием можно потерять до сорока процентов общего объема крови и надеяться остаться в живых.

Но тогда я ничего этого не знал и не сильно интересовался. Гораздо больше меня занимал оргазм, во время которого вместо спермы вытекает кровь и который длится долгие минуты вместо положенных секунд. На этот раз я не сдержал дрожи.

Трей подозвал официанта и заплатил.

– Мне надо идти. Хочу поймать такси до «Вестерн Юнион».

– Зачем? – спросил я. Мне так хотелось спать, что мои слова как будто таяли в горячем, густом воздухе.

– Хочу получить перевод из Штатов, – сказал Трей.

Я выпрямился на стуле, разом проснувшись:

– Зачем?

Трей снова снял очки и принялся их протирать. Когда он посмотрел на меня, взгляд его светлых глаз был близоруким и потерянным.

– Я вернусь туда сегодня ночью, Джонни.



Девушки раздели меня, и тварь по имени Танха подошла ближе, чтобы приступить к ласкам, как вдруг все кончилось. Мара подала какой-то знак.

– Мы кое-что забыли, – говорит она. Впервые по-английски. И делает изящное, полное иронии движение рукой. – Нынешнее время требует особой осторожности. Мне жаль, что мы не вспомнили об этом раньше.

Она бросает взгляд на дочь, и на лицах обеих я замечаю насмешливую полуулыбку.

– Боюсь, нам придется подождать до завтра, когда будут готовы необходимые анализы. – Она снова перешла на тайский.

Мне ясно, что эти двое уже не впервые разыгрывают эту сцену. И догадываюсь, что истинная причина задержки в том, чтобы подогреть желание, а значит, поднять цену.

Я тоже улыбаюсь.

– Речь идет о личной карте здоровья? – говорю я. – Или одна из клиник должна заверить, что в этом месяце я не ВИЧ-инфицирован?

Танха грациозно сидит на персидском ковре рядом со мной. Теперь она двигается ко мне, насмешливо улыбается и слегка выпячивает губы.

– Сожалею, – говорит она, и ее голос звенит, как хрустальные колокольчики на ветерке, – но это необходимо в наши ужасные времена.

Я киваю. Статистика мне известна. Эпидемия СПИДа поздно пришла в Таиланд, но к 1997-му – меньше чем через пять лет – сто пятьдесят тысяч тайцев умрут от этой болезни. Три года спустя, в 2000-м, пять с половиной миллионов из пятидесяти шести миллионов тайцев станут носителями болезни и еще по крайней мере миллион умрут. Дальше начнется беспощадная логарифмическая прогрессия. Таиланд с его смертельным сочетанием вездесущих проституток, неразборчивых сексуальных партнеров и отказа от презервативов даст фору Уганде в качестве полигона ретровируса.

– Вы пошлете меня в местную клинику, где на скорую руку ляпают по тысяче анализов на ВИЧ в неделю, – говорю я спокойно, как будто сидеть голым в присутствии двух полностью одетых красавиц и незнакомцев во фраках для меня самое привычное дело.

Мара вытягивает длинные тонкие пальцы так, что длинные красные ногти взблескивают на свету.

– Вряд ли у нас есть альтернатива, – шепчет она.

– Может быть, и есть, – говорю я и протягиваю руку туда, где, аккуратно сложенный, лежит на стопке моей одежды жилет.

Я разворачиваю три документа и протягиваю их Танхе. Девушка очаровательно хмурится, глядя на них, и отдает матери. Я догадываюсь, что младшая из женщин не умеет читать по-английски… а может быть, и по-тайски.

Зато Мара просматривает документы. Это справки из двух крупнейших лос-анджелесских клиник и одной университетской клиники, удостоверяющие, что моя кровь неоднократно проверялась на ВИЧ и неизменно оказывалась чистой. Каждый документ подписан несколькими врачами и заверен печатью своего учреждения. Бумага, на которой они напечатаны, толстая, сливочного цвета, дорогая. Каждый документ датирован прошлой неделей.

Мара смотрит на меня, сузив глаза. Улыбка обнажает ее мелкие острые зубы и лишь самый кончик языка.

– Откуда нам знать, что эти справки не подделка?

Я пожимаю плечами:

– Я сам врач. Я хочу жить. Если бы я хотел обмануть вас, мне куда легче было бы купить поддельную карту здоровья здесь, в Таиланде. Но у меня нет причин для обмана.

Мара снова взглянула на бумаги, улыбнулась и отдала их мне.

– Я подумаю, – говорит она.

Сидя в своем кресле, я наклоняюсь вперед.

– Я ведь тоже рискую, – говорю я.

Мара поднимает изящную бровь:

– Да, как же?

– Гингивит, – говорю я по-английски. – Кровоточащие десны. Любая открытая рана у вас во рту.

Мара отвечает мне едва заметной насмешливой улыбкой, как будто я глуповато пошутил. Танха поворачивает свое изысканное лицо к матери.

– Что он сказал? – переспрашивает она по-тайски. – Этого фаранга не поймешь.

Мара пропускает ее слова мимо ушей.

– Тебе не о чем беспокоиться, – говорит она мне. И кивает дочери.

Танха снова начинает меня ласкать.



От отпуска оставались две ночи и три дня. Трей не приглашал меня пойти с ним во второй раз, а я не напрашивался.

Брать в отпуск оружие запрещалось, но в те дни в аэропортах не было ни металлоискателей, ни серьезной охраны, и кое-кто из нас прихватил с собой пистолеты и ножи. Я взял с собой длинноствольный пистолет тридцать восьмого калибра, который выиграл в покер у чернокожего паренька по имени Ньюпорт Джонсон за три дня до того, как он наступил на Прыгунью Бетти. В тот вечер я достал тридцать восьмой со дна моей укладки, проверил, заряжен ли он, заперся в комнате и сидел в одних трусах, потягивая скотч, прислушиваясь к шумам с улицы и наблюдая, как медленно поворачиваются под потолком лопасти вентилятора.

Трей вернулся часа в четыре утра. Некоторое время я слушал, как он гремит и стучит чем-то у себя в ванной, а потом лег в постель и закрыл глаза.

Может, теперь я смогу заснуть. Его вопль выдернул меня из сна и из постели, я вскочил с тридцать восьмым в руке. Босиком я промчался по коридору, ударил в его дверь, открыл ее и оказался в комнате.

Лампа горела только в ванной, узенькая полоска люминесцентного света протянулась по голому полу и разоренной постели. На полу была кровь и оторванная от простыни полоса, насквозь пропитанная кровью. Похоже, Трей пытался рвать простыни, чтобы сделать из них повязки. Сделав шаг к ванной, я услышал стон из темноты постели и повернулся, держа тридцать восьмой у бока.

– Джонни?

Его голос был сух, надтреснут и безжизнен. Я уже слышал такой раньше. Такой голос был у Ньюпорта Джонсона в последние десять минут перед смертью, после того как Прыгунья Бетти нафаршировала его шрапнелью от шеи до колен. Подойдя ближе, я включил ночник у кровати.

Трей был голым, не считая майки. Раскинув ноги и руки, он лежал на пропитанном кровью матрасе в окружении окровавленных обрывков постельного белья. Его трусы лежали на полу рядом. Они были черными от запекшейся крови. Ладонями Трей прикрывал себе пах. Под ногтями у него была кровь.

– Джонни? – прошептал он. – Она не останавливается.

Я подошел ближе, положил тридцать восьмой и тронул его за плечо. Трей поднял руки, и я отшатнулся.

В медленно текущих реках Вьетнама живет такая пиявка, которая специализируется на том, что проникает в мочеиспускательный канал мужчин, вброд переходящих реку. Закрепившись внутри пениса, она начинает есть и ест до тех пор, пока не станет размером с кулак. Мы много слышали об этой чертовой штуке. И вспоминали о ней постоянно, когда переходили вброд какой-нибудь ручей или рисовый чек, то есть не реже дюжины раз в день.

Член Трея выглядел так, словно в нем побывала такая пиявка. Нет, хуже. Он не просто был распухшим и дряблым, по всей длине его покрывала тонкая спираль из проколов. Это выглядело так, как будто кто-то взял швейную машинку с большой иглой и прострочил его член вокруг от корня и до головки. Отверстия обильно кровоточили.

– Я не могу ее остановить, – прошептал Трей.

Его лицо было бледным и липким от пота. Такие лица бывали у раненых парней прежде, чем их подхватывала и уносила волна шока.

– Пошли, – сказал я, просовывая под него руку, – надо найти больницу.

Трей вырвался и снова упал на подушки.

– Нет, нет, нет. Надо только остановить кровь. – Он вытащил что-то из-под подушки, и я понял, что у него в руке Ка-бар – нож с черным лезвием, с которым он ходил в ночной патруль.

Я поднял свой тридцать восьмой, и на секунду настала тишина, прерываемая лишь потрескиванием лопастей вентилятора да уличными шумами.

Наконец я захихикал. Дурдом. Вот мы, в сотнях миль от Вьетнама и от войны, я с пистолетом, Трей с ножом, готовые порешить друг друга. Сущий дурдом.

Я опустил пистолет.

– У меня есть аптечка, – сказал я. – Сейчас принесу.

Я привез с собой аптечку поменьше из тех двух, которые таскал в рюкзаке по джунглям, не столько ради бинтов, разумеется, сколько ради седативных, антидепрессантов и обезболивающих, выдававшихся перед серьезными операциями. Морфин выдавали ограниченными порциями только медикам, но я заныкал немало декседрина и демерола. Были там и кое-какие сульфамиды. Я взял таблетки и бинты и пошел назад, к Трею, где дал ему забинтоваться, а сам налил воды и принес таблетки.

Трей теперь сидел, накрывшись окровавленной простыней. Он взял две таблетки и вытер с лица пот.

– Не знаю, почему кровь никак не останавливается, – сказал он.

Я покачал головой. Тогда я тоже не знал. Теперь знаю.

Летучие мыши-вампиры и европейские аптечные пиявки испускают один и тот же антикоагулянт – гирудин. У мышей он содержится в слюне; пиявки производят его в кишечнике и смазывают им поверхность раны. Он не дает ране закрыться, и кровь свободно течет до тех пор, пока кровосос кормится. Мыши-вампиры нередко сосут кровь из шеи лошади или коровы по несколько часов, часто возвращаясь на место трапезы с товарищами, чтобы продолжать пиршество до рассвета.

Немного погодя Трей заснул, а я сидел на треснувшем стуле у окна, наблюдая за входной дверью и держа бесполезный тридцать восьмой на коленях. У меня была мысль силой заставить Маладунга привести меня к Маре и там застрелить и его, и женщину. «И младенца», – добавил я про себя.

Мысль была не такой уж непереносимой. За последние пять месяцев я повидал немало мертвых младенцев. И никто из детишек косоглазых не лакал отрыгнутую кровь с губ своих матерей перед тем, как их прикончили. Думаю, я, ни минуты не сомневаясь, порешил бы обоих – и мать, и дитя. «А как ты потом оттуда выберешься?» – возник вопрос в рациональной части моего мозга. Не думаю, чтобы тайцы с радостью восприняли насильственную смерть своих – возможно, единственных – пханнийаа ман нага кио. Слишком уж им нравились услуги мамаши.

Временно отказавшись от этого плана, я стал думать о том, что делать дальше. Если кровотечение у Трея не прекратится, можно будет отвезти его в связное подразделение военно-транспортного авиационного командования, которое, как говорили, было где-то в Бангкоке. Если окажется, что ничего подобного в городе нет, найду какого-нибудь практикующего врача и заставлю его оказать приличную медицинскую помощь. Если и это не поможет, принесу Трея в ближайшую тайскую больницу и там под угрозой пистолета заставлю оказать помощь вне очереди.

Перебирая эти возможности, я заснул. Когда я проснулся, в комнате было темно. Вентилятор под потолком продолжал свое прерывистое вращение, но уличные звуки за окном снизились до своего ночного уровня.

Постельное белье было пропитано свежей кровью, кровь была на полу, вся ванная была закидана окровавленными полотенцами, но Трея нигде не было.

Я выскочил в коридор и помчался вниз, в фойе, но по дороге вдруг сообразил, что у меня за вид: глаза дикие, босой, полуголый, в мятых, с пятнами крови трусах, длинноствольный тридцать восьмой в руке. Тайские шлюхи и их сутенеры в фойе едва глянули в мою сторону.

Вернувшись к себе, я переоделся в гражданскую одежду, надел широкую гавайскую рубаху, сунул за пояс пистолет и снова вышел в ночь.

Я почти настиг Трея. Я видел его в том же доке, из которого мы отправлялись вместе две ночи назад. Темный силуэт рядом с ним наверняка принадлежал Маладунгу. Они только ступили в длиннохвостое такси, когда я вбежал в док. Лодка с ревом рванула с места.

Трей увидел меня. Он встал и чуть не выпал из набиравшей скорость лодки. Он поднял руку и потянулся ко мне, растопырив пальцы, точно хотел достать меня через пятьдесят футов воды. Я слышал, как он кричит водителю: «Йут! Пхуен юнг маи ма! Йут!» – чего я тогда не понял, но теперь перевожу как «Стоп! Мой друг еще не сел! Стоп!»

Я видел, как Маладунг втащил его обратно. Я выхватил пистолет и бессмысленно нацелил его на лодку, которая понеслась по реке, нырнула за какую-то баржу, идущую вверх по течению, а когда вынырнула, то была уже огоньком, тут же исчезнувшим в клонге на противоположной стороне Чао-Прая.

Я знал, что никогда больше не увижу Трея живым.



Мара опускает глаза, когда Танха приближает рот к моему паху. Время ласк языком еще не настало. Пока. Губами и ртом молодая женщина приводит меня в состояние полной эрекции.

Сколько бы ни писали и ни говорили мужчины о радостях орального секса, в их отношении к этому акту все равно присутствует некая двойственность. Для одних рот не ассоциируется с полом, а потому не позволяет подсознанию расслабиться настолько, чтобы получить удовольствие. У других неконтролируемая острота ощущений вызывает легкую тревогу, примешивающуюся к потоку наслаждений. Многим мешает непрошеная мысль об острых зубах.

Мне надо сосредоточиться на том, чтобы ни на чем не сосредоточиваться, иначе эрекция не наступит. К счастью, мужской орган устроен настолько просто, насколько это вообще возможно в природе, и с легкостью реагирует на возбуждение. У Танхи нежный, хорошо обученный рот; возбуждение не заставляет себя ждать, и член встает, неизбежно набухая.

Я закрываю глаза и стараюсь не думать о том, чтобы не думать о людях во фраках за моей спиной. Кто-то приглушил верхний свет, так что лишь снопы искр от сварочного аппарата двумя этажами выше освещают всю сцену и вспышками магнезии прорываются сквозь мои закрытые веки. Мара что-то шепчет, и я вздрагиваю, когда теплый рот Танхи отрывается от меня. Шок от соприкосновения с прохладным воздухом длится лишь несколько секунд, после чего возвращается иная влажность.

Я открываю глаза ровно настолько, чтобы увидеть язык Танхи, который, выскальзывая изо рта, обвивает меня. В мертвенном свете сварки он кажется скорее фиолетовым, чем розовым. В его пестрой плотной поверхности я замечаю крошечные щелки, которые пульсируют, открываясь и закрываясь, как маленькие рты. Я запираю мысли на замок прежде, чем успеваю подумать о кормящихся пиявках и миногах. Долгие годы я готовил себя к тому, чтобы с достоинством встретить этот миг.

Ощущение, которое приходит на фоне скользящей влажной теплоты, больше напоминает легкие электрические разряды, чем столкновение с медузой. Я вскрикиваю и открываю глаза. Танха следит за мной сквозь завесу черных ресниц. Ощущение повторяется, разряд спускается по утонченной нервной системе пениса вниз, к основанию позвоночника, а оттуда по каналу спинного мозга устремляется вверх, к центру удовольствия. Я опять со стоном закрываю глаза. Моя мошонка сжимается от удовольствия. Крошечные электрические разряды спиралью пронизывают мой член по всей длине, взмывают по моему телу вверх и возвращаются в пенис, лаская его, как нежная рука в бархатной перчатке. Бедра против воли начинают двигаться.

Сердце колотится так сильно, что кажется, будто во всей вселенной не осталось больше звуков, только его бешеные удары. Грохот моего пульса эхом отзывается внутри черепа. Отдельные точечные уколы электрических разрядов превратились в замкнутую спираль приятных ощущений. Кажется, будто я трахаю солнце. Даже когда мои бедра начинают работать не на шутку, а руки тянутся к голове Танхи, чтобы приблизить это восхитительное ощущение, какая-то часть моего мозга продолжает наблюдать классические симптомы наступления оргазма и размышляет о тахикардии, миотонии и гипервентиляции.

Мгновение спустя все остатки профессиональной обеспокоенности исчезают, смытые приливной волной чистого удовольствия. Язык Танхи сжимается и тянет от основания пениса до головки, жмет и тянет, жмет и тянет. Отдельные удары тока сливаются в единую замкнутую цепь почти невыносимого наслаждения.

Эякуляция проходит почти незаметно, – так велико давление. Из-под дрожащих век я замечаю, как семя белыми лепестками осыпает плечи и голову Танхи. Ее язык ни на минуту не замирает. Глаза становятся желтыми, как у матери. Оргазм проходит, не разрешив растущего напряжения. Сердце старательно накачивает кровь в мой растянутый член.

Да! – я хочу этого, даже когда моя голова запрокидывается, шея напрягается и гримаса перекашивает лицо. Да! Я сделал свой выбор сам, и теперь не волен в нем.

В следующую секунду я кончаю. Кровь струйкой вырывается из моего пениса и орошает лицо и груди Танхи. Она жадно приближает ко мне рот, не желая потерять ни капли. Мои бедра колотятся в такт учащенному пульсу. Мгновение длится и длится.

Мара наклоняется ближе.



Первыми в то раннее утро двадцать два года назад ко мне пришли тайские полицейские. Я думал, они хотят арестовать меня за то, что я всю ночь прослонялся по коридорам отеля до самого рассвета, никого, правда, не подстрелил, зато всем грозил взведенным тридцать восьмым. Но они не стали меня арестовывать, а повели к Трею.

Морг в Бангкоке был маленький и недостаточно холодный. Запах напомнил мне сад, в котором падалица в изобилии гниет на солнце. Там не было ни металлических шкафов, ни бесшумных каталок, как показывают в американском кино: Трей лежал на стальной плите вместе с еще дюжиной трупов, и все это в маленькой комнате. Его лицо было открыто. Без очков он выглядел беззащитным.

– Он такой… белый, – сказал я единственному полицейскому, который говорил по-английски.

– Его нашли в реке, – ответил смуглый таец в белом мундире с ремнем «Сэм Браун».

– Он не утонул, – сказал я. Это был не вопрос.

Полицейский покачал головой:

– Ваш друг потерял много крови. – Он подтянул повыше белые перчатки, тронул Трея за подбородок и повернул голову трупа так, чтобы мне стал виден глубокий разрез от левого уха до адамова яблока.

Я подавил желание захихикать.

– Как вы узнали, где меня искать? – спросил я у полицейского.

Белая перчатка нырнула в карман и извлекла оттуда ключ.

– Вот все, что у него при себе было.

Я выдохнул, меня слегка качнуло, так что пришлось ухватиться за стальную платформу.

– Его убило не ножевое ранение, инспектор, – сказал я. – Дайте я вам кое-что покажу. – Я потянул за край простыни, открывая нагое тело Трея.

На этот раз я все же хихикнул. Инспектор и два других полисмена, прищурившись, глядели на меня.

Стигматы исчезли. Половой орган Трея был срезан грубо, но чисто. Впечатление было такое, как будто на куклу Кена пролили лак для ногтей. Я уронил простыню и отступил.

Инспектор подошел ближе и подхватил меня под руку, то ли поддерживая, то ли не пуская.

– Мы думаем, что это дело… как вы говорите… с голубым оттенком. Соперничество гомиков. Нам и раньше встречались подобные ранения. И всегда в них есть намек на голубизну. Ревность.

– Ревность, – повторил я, подавляя то ли смех, то ли слезы. – Да.

Арест и суд уже маячили передо мной. Мысли, которые я хранил втайне от самого себя, превратятся в газетные заголовки, их будут шепотом повторять в казармах и отхожих местах. Интересно, посадят ли меня тайцы в свою тюрьму или отошлют обратно, под трибунал?

Инспектор выпустил мою руку.

– Мы знаем, где вы были в то время, когда его убили, рядовой Меррик. Хозяин лодки в Фулонг-Док видел, как вы кричали вслед моторке, которая увозила капрала Тиндейла. Менеджер отеля подтвердит, что вы вернулись несколькими минутами позже, напились и не давали забыть о себе всю ночь. Так что вы не могли присутствовать при убийстве капрала, но, может быть, у вас есть какие-нибудь соображения о том, кто мог бы его убить? Ваши военные наверняка захотят это узнать.

Я поднял простыню, накрыл ею труп Трея и сделал шаг назад.

– Нет, – сказал я. – Представления не имею.



Мара облизывает дочери губы. Руки обеих прижаты к бокам, ладони скрючены, как у паралитиков. Я представляю летучих мышей-вампиров, которые свисают с потолка холодной пещеры, крылья плотно сложены, и только губы и языки активно движутся, занятые делом.

Танха запрокидывает голову, и густая красная жидкость проливается из ее широко растянутых губ в полость материнского рта. Мне ясно слышны чавкающие, булькающие звуки. Язык Танхи еще не ослабил хватку, и я по-прежнему корчусь в ее тисках. Мое сердце почти лопается от напряжения. В глазах темнеет, и я больше не могу наблюдать процесс кормления, а только слышу густые булькающие звуки.

Мои лицевые мускулы все еще искажены миотоническим спазмом невольной гримасы. Если бы я мог, я бы улыбался.



Маладунга я нашел осенью 1975-го, вскоре после того, как выпустился из медицинской школы. Сутенеришка разбогател, отошел от дел и вернулся в свой родной Чианг-Май на севере. Нанятому мной тайскому детективу я заплатил из первой доли полученного наследства и два дня наблюдал за Маладунгом сам, прежде чем захватить его. Он был женат, имел двух взрослых сыновей и десятилетнюю дочь.

Он как раз направлялся к своему магазину в старом городе, когда я подъехал на джипе, пригрозил ему девятимиллиметровым автоматическим пистолетом и велел садиться в машину. Я повез его в деревню, в маленький дом, который там нанял. Я пообещал ему, что он будет жить, если расскажет все, что знает.

Думаю, что он так и поступил. Мара и ее маленькая дочь исчезли из виду и выступали теперь только для очень богатых людей. Убийство Трея было простой предосторожностью; мы с ним были первыми американцами, которых допустили в присутствие Мары, и они опасались последствий, которые возникнут, если слух о ее представлении дойдет до солдат. Меня тоже планировали убить в ту ночь, но двое, посланные с заданием в отель, увидели, как я, пьяный, шатаюсь с пистолетом по фойе и ору, и передумали. Пока нашли других, похрабрее, я был уже на пути в Сайгон.

Маладунг клялся, что узнал об убийстве Трея, только когда дело было уже сделано. Он клялся. Маладунг не подозревал, что пханнийаа ман нага кио собирается навредить фарангу сильнее, чем предполагала ее услуга. Приставив браунинг к его лбу, я потребовал, чтобы он под страхом смерти сказал, что обычно происходило с теми, кто прибегал к услугам Мары.

Маладунг трясся, как старик.

– Они умирают, – сказал он сначала по-тайски, потом по-английски. – Сначала они теряют душу, – кхван хаи, так он сказал, – их душа-бабочка покидает тело, – а затем виньян, дух жизни, истекает из них. – Они возвращаются еще и еще, пока не умрут, – говорил он прерывающимся голосом. – Но это их выбор.

Я опустил пистолет и сказал:

– Я верю тебе, Маладунг. Ты не знал, что они убьют Трея. – Затем поднял браунинг и дважды выстрелил ему в голову.

В ту же осень я начал поиски Мары.



Я кончаю, мужчины во фраках уже ушли, Танха сидит надо мной в кресле, рядом с матерью, а две молодые женщины заканчивают отмывать и одевать меня. Под штанами я чувствую бинты. Похоже на подгузник. В паху влажно от крови, но я почти не замечаю дискомфорта, ведь удовольствие еще медленно пульсирует внутри меня, словно отзвук прекрасной музыки.

– Мистер Ной информировал меня о том, что у вас есть еще деньги, – говорит Мара тихо.

Я киваю, говорить нет сил. Всякая мысль о нападении на эту женщину покинула меня, я не сделал бы этого, даже если бы не знал, что ее телохранители рядом, за пластиковым занавесом. Мара и Танха – источники бесконечного наслаждения. Я и думать не могу о том, чтобы как-нибудь навредить им сейчас и тем самым отменить то, что будет происходить со мной в последующие ночи.

– Лимузин заберет вас из отеля завтра в полночь, – говорит Мара.

Она делает движение пальцами, и ее люди входят, чтобы увести меня. Я слегка удивляюсь, обнаружив, что не могу идти сам.

Улицы пусты и немы, как могила. Даже стрельба стихла. Оранжевое пламя еще полыхает на севере. Я закрываю глаза и смакую память об экстазе, пока меня везут назад, в «Ориентал».

По-моему, во Вьетнаме я еще не знал, что я гей. Самую настоящую любовь к Трею я принимал за что-то другое: верность другу, восхищение им и даже особую мужскую любовь, которые солдаты якобы питают друг к другу в бою. Но это была любовь. Теперь я это знаю. Я понял это вскоре после того, как вернулся с войны.

Но из подполья я так и не вышел. По крайней мере, прилюдно. Еще в медицинской школе я научился ходить в самые неприметные бары и незаметно заводить там временные связи. Впоследствии, когда моя практика и мое влияние стали расти, я научился ограничивать свои похождения редкими вылазками в городах, далеких от моего дома в Лос-Анджелесе. А еще я встречался с женщинами. Тем, кто удивлялся, почему я до сих пор не женат, стоило только взглянуть на мое расписание, чтобы понять: на семейную жизнь у меня нет времени.

И я продолжал охотиться за Марой. Дважды в год я летал в Таиланд, изучал города и язык, и дважды в год нанятые мной агенты сообщали, что женщина исчезла. И лишь два года назад, в 1990-м, она и ее дочь появились опять: нужда в деньгах заставила их согласиться на дорогостоящие представления.

Тогда я ничего не мог сделать. Чем больше я узнавал о Маре, Танхе и их привычках, тем сильнее убеждался, что мне никогда не приблизиться к этим двоим с оружием в руках. Мой любовник из Сан-Франциско бросил меня после шестилетней связи, услышав, как во сне я зову его «Трей».

А потом, всего полгода тому назад, я получил некие результаты и после нескольких часов бессильного гнева понял, что желанное оружие у меня в руках.

Я начал строить планы.



Рябой кивает остальным, чтобы меня выпустили, и я иду по переулку в отель. Даже в пять утра улыбающиеся швейцары в униформе приветствуют меня приятными голосами у входа и придерживают мне дверь. Я умудряюсь кивнуть и прохожу через старое Писательское крыло в новое, к лифтам. Еще один служащий появляется, чтобы придержать двери лифта.

– Доброе утро, мистер Меррик, – здоровается со мной совсем молодой таец, почти мальчик.

Я улыбаюсь и жду, когда сомкнутся дверцы лифта, и лишь тогда хватаюсь за перила, чтобы не упасть. Я чувствую, как кровь сочится сквозь бинты прямо в брюки. Только длинный фотографический жилет спасает положение, скрывая пятна.

У себя в номере я принимаю ванну, обрабатываю ранки специальной мазью, привезенной с собой, делаю себе укол коагулянта, снова моюсь и лишь потом надеваю свежую пижаму и забираюсь в постель. Через несколько минут станет светло. Через четырнадцать часов снова наступит темнота, и я вернусь к Маре и ее дочери.

В Чианг-Мае, где шлюхи дешевы, а молодые люди празднуют наступление мужества, покупая половой акт, семьдесят два процента беднейших проституток имели положительный результат анализа на ВИЧ в 1989 году.

В барах и секс-клубах Патпонга человек в красно-сине-золотом костюме супергероя раздает бесплатные презервативы. Его прозвали Капитан Кондом, а нанимает его АРНО – Ассоциация развития населения и общества. АРНО придумал сенатор Мечаи Виравайдия, экономист и член Комиссии по СПИДу Всемирной организации здравоохранения. Мечаи потратил столько времени, сил и денег, рекламируя презервативы, что эти резиновые изделия уже зовет мечаями весь Бангкок. Почти никто ими не пользуется. Мужчины не хотят, а женщины не настаивают.

Каждый пятидесятый таец или тайка зарабатывают на жизнь, продавая свое тело.

По-моему, компьютерные прогнозы на 2000 год неверны. По-моему, инфицированных будет куда больше пяти миллионов, и больше миллиона – умрут. Думаю, что трупы заполнят клонги и будут лежать вдоль канав в каждом сои. Думаю, что лишь очень богатые или очень-очень осторожные смогут избежать этой чумы.

Мара и Танха были – еще совсем недавно – очень богаты. И очень осторожны. Только потребность разбогатеть снова заставила их забыть об осторожности.

Разумеется, справки о моем ВИЧ-отрицательном анализе подделаны. Это было легко. Лабораторные заключения подлинные, только даты и имена на них я поставил сам, скопировав на официальные бланки при помощи ксерокса и добавив печати. Я служу во всех трех институтах, чьи печати и бланки я позаимствовал.

За полгода, прошедшие с того момента, как я получил положительные результаты анализов на ВИЧ, мой план из схемы превратился в неизбежность.

Они монстры, Мара и ее дочь, но даже монстры теряют осторожность. Даже монстров можно убить.

На потолке моего роскошного, снабженного кондиционером номера в отеле «Ориентал» нет вентилятора. Пока первые бледные отблески зари ложатся на гипс и тиковые балки у меня над головой, я представляю себе медленно вращающиеся лопасти и засыпаю.

Я улыбаюсь, думая о том, чем буду занят этой ночью, и следующей тоже. Я вижу женщину постарше, облизывающую губы молодой женщины, вижу, как она широко раскрывает свою пасть в ожидании каскада крови. Моей крови. Смертельной крови.

Прежде чем уснуть, я, успокоенный принятыми лекарствами и последними оборотами воображаемого вентилятора, представляю себе образ, который придавал мне сил все эти годы, и особенно последние шесть месяцев.