– Ну, – тот мнется, – только когда за компьютером засиживался.

Натали недовольно смотрит на меня.

– Вот так новости. Это когда было?

– Когда я искал материал для Саймона.

– Очень мило с твоей стороны, Марк, – говорю я, – но сном в твоем возрасте никак нельзя пренебрегать.

– Я все равно не мог уснуть.

– Спорим, в полночь на улице ты еще точно не был. Будешь присутствовать при рождении, – настаивает мать.

Марк хихикает, смутившись, или на случай, если бабушка все-таки шутит, а Натали хмурится еще сильнее и откидывается на спинку сиденья. Жаль, что мы не поехали на ее машине, но мне не хотелось, чтобы отец подумал, будто мы не доверяем его мастерству водителя. С тремя людьми на заднем сиденье «мини» стал ужасно стесненным, как выразился бы Теккерей Лэйн, – мне кажется, будто меня везут в какую-то тюрьму по неизведанному неотслеживаемому маршруту. Дома стоят темные, и если окна и горят – то лишь очень редко. Время от времени попадаются припозднившиеся гуляки, улыбающиеся, когда мы проезжаем мимо.

– Мы еще не приехали? Куда мы вообще едем? – уточняю я на всякий случай.

– Ты только послушай его, Марк, – говорит моя мать. – Такой нетерпеливый. Как будто он младше тебя, ха-ха!

За лобовым стеклом выросла из мрака рождественская елка в центре дорожной развилки, и моя память болезненно шевельнулась.

– Разве мы не были здесь в прошлый раз?

– Конечно, ты уже бывал здесь, – говорит отец и смеется. Когда мать присоединяется, у меня мелькает неприятная мысль, что они заблудились, и теперь пытаются меня запутать. Дерево машет нам своими кричаще разноцветными ветвями, и «мини» ныряет в проулок, в котором ничего нет, кроме двух рядов высоких мрачных домов. Шторы на окнах первого этажа будто бы колышутся, выдавая маневры незримых наблюдателей, но, возможно, виной тому лишь блики рождественских огней.

– Если мы хотели попасть в церковь – это явно был самый долгий путь из всех возможных, – скромно замечает Натали.

– Мы думали, вам понравится кататься, – признается мама. – Куда спешить?

– Сейчас мы покажем вам, где он пришел в мир, – изрекает отец.

– Кто? – настораживаюсь на секунду я.

– А ты как думаешь? – подмигивает мать.

– Табби? – восклицает Марк с энтузиазмом.

– Святые угодники, нет, – качает головой отец. – Только не говори, Саймон, что он так же одержим этим клоуном, как и ты.

Мать поворачивается к нам и улыбается.

– Кто, как не ты, Саймон?

– Я ничего не помню об этом, – бурчу я в ответ.

– Конечно, не помнишь, глупенький мальчик. Ты только-только родился. – Салон машины заливает яркий свет – мы попали в пятно уличного фонаря. Когда отец выруливает влево, мама добавляет: – Вот мы и приехали. Как ты думаешь, Марк, тут когда-нибудь будет мемориальная доска в его честь?

По обе стороны дороги высятся уродливые бунгало – лужайки сплошь изрезаны сетью подъездных дорожек, сбегающих куда-то к мягко освещенным окнам. Меня удивила бы группа садовых гномов – целая маленькая деревня! – мимо которой мы проехали, не будь я так сбит с толку.

– Мы же здесь не жили.

– Разве мы ошиблись, Боб? – взволнованно спрашивает мать. – Я уверена, это здесь!

Отец сурово смотрит на меня в широкое зеркало заднего вида.

– Опять шалишь, – бормочет он.

За что этот упрек? Уж не за то ли, что он отвлекся от дороги на скользком повороте?

– Аккуратнее, Боб! – взвизгивает мама. – У тебя в машине ребенок. Пустил бы меня за руль!

– Ты не умеешь водить, Сандра.

Если он винит меня в том, что я сбил мать с толку, в следующей ее фразе я с тем же успехом могу винить его.

– Вот здесь я подняла Саймона на ручки так, чтобы ты видел.

Она смотрит в окно бунгало. Несмотря на светлые шторы, комната кажется темной. По мере того как машина замедляет ход, чтобы мы могли все рассмотреть, Натали произносит:

– Мне казалось, вы говорили, что он родился в больнице.

– Я побоялась рожать дома, – отвечает мама и смеется. – Ее уже снесли и настроили весь этот ужас.

– Отсюда недалеко, – говорит мой отец.

Облегчение волной прокатывается по моему телу. Что ж, я не сошел с ума и не стал жертвой какого-нибудь синдрома Манделы[17]. Когда автомобиль снова набирает скорость, Марк извивается в кресле, чтобы держать бунгало в поле зрения.

– Это что, Санта-Клаус? – взволнованно спрашивает он.

Наверное, кто-то решил принарядиться рождественским волшебником. Занавески раздвигаются, и некто массивный провожает взглядом наш экипаж. Лицо какое-то слишком уж упитанное – даже для более популярного образа христианского святого.

На мужчине всего лишь накладная борода. Из широкой улыбки не сочится белесоватая масса, из набивного белого лица не лезет вата. В следующий момент обитатель моего места рождения скрывается из виду, а мать говорит:

– Придется лечь спать, как только вернемся домой, а то он не заглянет к нам.

Я бы не сильно расстроился, если бы единственным рождественским подарком мне стал здоровый сон, а со странным мужчиной в накладной бороде предпочел бы и вовсе не встречаться. Чем больше расстояние между нами, тем лучше, и я вновь ощущаю тревогу, когда отец останавливается прямо на дороге.

– Разве мы не пойдем в нашу церковь? – спрашивает мать.

– У нас нет времени, Сандра. Подойдет и эта.

Она разочарованно фыркает, когда он тормозит возле простой часовенки, которую вполне можно охарактеризовать словами «бетонная палатка с крестиком наверху». В резных окошках из цветного стекла теплится свет. Мать хлопает в ладоши:

– Ой, еще как подойдет! Ты что, заранее это подстроил?

Поначалу я не понимаю, чего это она так резко сменила гнев на милость, а потом вижу, что на указателе написано «Церковь Святого Симона». Ну, Симон и Симон – особого повода веселиться нет, но даже отец позволяет себе улыбку.

– Побежали! – подзадоривает Марка моя мать. – Ты же не хочешь превратиться в тыкву?

Хоть я и понимаю, что она имеет в виду Золушку и ее полуночные метаморфозы, у меня все равно появляется мысль об ухмыляющихся хэллоуинских тыквах. Воображение распаляется и подсовывает мне следующий неаппетитный образ – голова Марка раздувается как тыква, его фирменная улыбочка расползается до соответствующих размеров.

Моя мать быстренько дохрамывает до открытой двери. Мы, всяк по-своему, нагоняем ее. Снаружи дверь украшена какими-то древними листовками, слишком пестрыми для церкви. Не успеваю я прочитать, что написано хоть на одной из них, мать подталкивает меня, и я буквально влетаю внутрь.

– Начинается! – шепотом сообщает она.

Две фигуры в монашеских одеждах – одна широкая, а другая раза в два поменьше, идут по проходу к алтарю, установленному в центре часовни. Скамьи по обеим сторонам прохода ломятся от паствы. Мать хлопает меня по плечу и указывает на задний ряд. Меня уже успели разок окропить, и я автоматически крещусь. Марк следует за мной по пятам, и вскоре мы рядком садимся на скамью, где кроме нас пристроилась еще одна полная женщина, скрывающая лицо платком. Взяв черные книжечки с выступов перед нами, мы обращаем лица к священнику, и тот произносит:

– Вот иду я к алтарю Божьему.

Мы на полночной мессе – мама решила таким образом приобщить Марка. В его возрасте и меня таскали по церквям, но большая часть этих впечатлений уже забылась – хотя при виде паствы, тянущейся к свету, словно в надежде изгнать собственную тьму, в памяти что-то зашевелилось. Разве божественная концепция не слишком сложное понятие для маленького ребенка? Но священник выступает живо – вот только, каким бы радостным ни было для него это празднество, неужели ему действительно нужно так широко улыбаться? Странно, раньше святые отцы казались смиреннее – какой-то современный подход? Выглядит на самом деле неприятно, словно святого отца охватило безумие. И его неутомимый голос, очень высокий, почти женский, только усиливает жуть. Я открываю молитвенник, надеясь, что воспоминания о церемонии отвлекут меня от этого зрелища.

Молитвенник отвлекает меня – но совсем не по той причине, на которую я рассчитывал. Книжечка выглядит очень старой – старше самой этой церкви. Возможно, мне все еще нужно оправиться от сдвига часовых поясов – мне кажется, будто чьи-то пауковатые каракули наползают на тяжелые готические буквы. Я не рискую присовокупить свой голос к голосу священника – мне чудится, что мой рот исторгнет слова столь же искаженные, сколь искаженным мне видится текст молитвенника. Я переворачиваю страницу и так сильно сжимаю челюсти, что рот и зубы сливаются в одну больную рану. Какой-то бред, если не что-то похуже, звучит у меня в голове – или источник еле уловимого бормотания где-то рядом со мной? Не могу судить, вторгается ли этот звук в мой череп извне или звучит прямо в нем, и если верно все же первое предположение, то кто из моих соседей повинен в этом? Я поглядываю в сторону Марка, но он читает молитву куда более спокойно, чем я.

Я не рискую петь гимны – особенно те, что звучали в школьной пьесе. Воззвания священника с амвона не приносят облегчения – какой-то иной, незатыкаемый и едва отличимый от тишины голос, кажется, пародирует и коверкает каждое его слово. Не может же он, в самом деле, читать про «Смертлием» и говорить «Ибо младенец развергнул нас, слог нам дан»? Все, что он произносит, тут же превращается в страшную чепуху, и иллюзия лишь усиливается из-за ухмылки, кривящей губы алтарного мальчика, чье бледное толстое лицо выглядит старше лица самого пастыря – уж не карлик ли это?

Конечно, если что-то и кажется ему занимательным, то только периодический заливистый хохот священника, а не те слова, которые я будто бы слышу. Пастве ведь надлежит повторять их – неужто Натали или мои родители не отреагировали бы, поняв, что произносят? Их голоса теряются в общем гомоне, и когда я бросаю взгляд на Марка, по его губам не понять, что он говорит.

Наконец, слава богу, наступил момент, когда мне уже не нужно больше притворяться. Пришло время верующим принять причастие.

Моя соседка кладет открытый молитвенник страницами вниз на выступ и прихлопывает его, когда он вяло пытается закрыться. Ее большая рука – такого же цвета, как и ее короткое грязно-белое пальто. Собственно, даже фактура схожа. Рука ныряет за отворот пальто и под аккомпанемент шороха бумаги извлекает печеньице.

Я не успеваю рассмотреть оттиск на тонком белом диске и убедиться, что это действительно карикатурное клоунское лицо. Слишком уж быстро она сует его под платок, в рот. Пока я борюсь с желанием склониться пониже и посмотреть ей в лицо, Марк, во все глаза смотрящий на людей у алтаря, восклицает:

– Они там что-то едят! Можно мне тоже?

– Это не для всех, – шепчет Натали. – Не для нас.

– Но почему?

– Мы не присоединились к пастве.

Не знаю, чем мое объяснение так развеселило нашу соседку. Ее смех звучит как-то по-мужлански – может быть, потому, что она изо всех сил пытается подавить его, хотя он кажется скорее далеким, чем приглушенным. Марк замолкает – до того момента, пока не примечает мальчика-ровесника в очереди на исповедь.

– Вот ему можно, – жалуется он, – а мне почему нельзя?

– Он признается в своих грехах, Марк, – шепчет мама.

– Я тоже могу. Мне же нужно? – Он ведет себя так, будто перед ним разворачивается жутко увлекательное шоу и ему позарез нужно стать добровольцем из зала.

– Уверена, невинное дитя вроде тебя не нуждается в исповеди, – говорит мама.

Он выглядит оскорбленным в лучших чувствах, и даже ее ласковая улыбка не помогает.

– Она хочет сказать, что ты можешь обойтись без исповеди, – бормочет отец. – Ну ты индеец, Марк! Священника не боишься? Саймон боялся их как огня.

– Нет. Он же просто человек.

– Хватит, Марк, – теряет терпение Натали. – Мы поговорим об этом позже.

– Но я проголодался!

Мне вдруг приходит мысль, что моя соседка вот-вот предложит ему печенье. Но тут вмешивается моя мать:

– Мы скоро придем домой, и тогда ты сможешь перекусить, но тебе могут потом сниться кошмары!

– Ну и что. Им-то они тоже могут присниться этой ночью, – он указывает на причащающихся. Покорные глаза и сложенные руки тех, кто возвращался на свои места, невольно наводят на мысли о лунатиках, погруженных священником в сон.

– Тихо, – приструняет его Натали. – Ты же не хочешь, чтоб над тобой все смеялись?

А все уже и так смеются – из-под темного платка соседки веселье словно расползлось по всей пастве, добравшись даже до алтаря, где коленопреклоненный мужчина разевает свой рот, будто рыба, выброшенная на берег. Похоже, и мне нужно внести свою юмористическую лепту в эту сцену – или, скорее, сгладить гротеск происходящего:

– Ну так что, Марк? – говорю я, низко склонившись к нему. – Хотим насмешить всех?

Я еще не закончил говорить, как он нацепляет на физиономию ухмылку а-ля Табби. Не знаю, какое чувство заставляет меня оскалиться в ответ. И как же я раньше не замечал, что такое лицо у него чуть ли не с самого нашего появления в церкви?

Человек у алтаря, покачиваясь, встает на ноги, и я вспоминаю о смерти Чарли Трейси в заброшенной часовне. Может быть, этот тип подавился просвиркой? Весь пунцовый, он нетвердой походкой движется по проходу в нашу сторону, и я все еще опасаюсь, как бы он не рухнул замертво – даже после того как он обошел скамью и занял свое место.

Марк продолжает заговорщически улыбаться мне.

– Мы же хотим, да? – спрашивает он.

– Нет, – поспешно отвечаю я. – Бабушка права. Не стоит лезть на рожон.

– Но ты же хочешь! – настаивает Марк. – Ты бы никогда так не сказал сам!

Не стоит зажимать меня в угол, хочу я сказать ему. Ты же не хочешь, чтобы твои родные бабка с дедом узнали, как ты ведешь себя в церкви? – могу я сказать ему. Сейчас подошли бы любые слова – лишь бы эта улыбка исчезла с его лица.

– Теперь посмотри, что ты вынуждаешь меня сказать, – шипящим голосом выдаю я ему в ухо, надеясь, что мать с отцом мало что услышат. – Прекрати, если хочешь счастливого Рождества. Просто прекрати.

Улыбка рушится мгновенно – будто я ударил его по губам. Марк выглядит так, словно его предали, – интересно, на какую другую реакцию с моей стороны он рассчитывал? Когда я смотрю на Натали в надежде, что она одобрит такую строгость, она не выглядит особо впечатленной. Видимо, ей неприятно слышать, когда ее сына отчитывают. Зато веселье, гуляющее по рядам молящихся, явно пошло на убыль. Последние исповедовавшиеся возвращаются на свои места, и священник откладывает свой реквизит. Он и конгрегация произносят несколько старых слов на новый лад и заканчивают мессу пением «О, явитесь, все, кто верит», что почти умиротворяет меня, пока я не осознаю: слова и тут богохульно искажены. О, язвитесь, все, кто звери, алчно шепчет сонм голосов, прерываемый то тут, то там злыми смешками. Славу телесам! Хаминь!

– Обменяемся же знаками мира с соседями, – подводит черту священник и показывает пастве наглядный пример, обмениваясь рукопожатием со своим карликовым служкой. Когда я пожимаю руку Марка, я замечаю, что члены конгрегации целуют друг друга, и с ужасом вспоминаю о женщине под платком. Я не отворачиваюсь от мальчишки, покуда локоть не тюкает меня под ребра – надеюсь, это не кулак. В любом случае, больше всего это напоминает кусок теста или желе. Желая лишь поскорее со всем этим покончить, я оборачиваюсь лицом к соседке, и ее рука впивается крепко-крепко – силы ей не занимать, хоть она и напоминает фаршированный рукав для запекания. Кожа, насколько я могу видеть, бледная, старая, может статься, даже бородавчатая. Но это все ерунда; что по-настоящему страшно – так это очевидность намерений соседки. Она явно рассчитывает получить от меня не только обычное рукопожатие. Когда она сжимает мою руку с такой силой, что я представляю, как мои пальцы сливаются с ее ладонью, драпированная платком голова качается навстречу мне.

Я успеваю рассмотреть одну только бледную щеку, пористую, как губка – и тут меня находит луч прожектора. Гремят фанфары. Конечно, никакой это не прожектор, да и фанфар тут нет – просто мимо церкви проехала пожарная или скорая, и сполох мигалки под звук оглушительной сирены упал на мое лицо, пройдя сквозь ближайшее витражное окно. На миг я ослеплен – и лицо, надвигающееся на меня из глубины подплаточного пространства, кажется не более чем раздутым блеклым шаром с глазами и зубами. Моих ноздрей касается тягучий запах – возможно, какой-то парфюм, но мне он почему-то напоминает формалин. Когда шарф скользит по моему лицу, подобно завесе из старой паутины, я слышу шепот:

– Счастливо отпраздновать.

Впрочем, может, мне только послышалось. Меня отпускают, и я потираю ладонь о ладонь, пытаясь избавиться от оставшегося на коже липкого ощущения.

Я скорее слышу, чем вижу, как паства покидает церквушку, и с нетерпением жду, когда мое семейство последует общему примеру. В конце концов мы все встаем и идем к абсолютно черной прорези, заменившей входные двери. Затылком я чувствую чье-то заинтересованное присутствие за спиной и поторапливаюсь за Марком и Натали. Когда я уже спрыгиваю с крыльца, мне снова слышится шепчущий голос. Что же он сказал в этот раз? Что-то вроде уже скоро? Или успех вора? Оборачиваясь, я на секунду зажмуриваюсь, чтобы восстановилась острота зрения, открываю глаза… никого. Крыльцо пустует.

Под удивленный окрик Марка я забегаю обратно в церковь, широко распахиваю внутренние двери – но застаю лишь священника и служку в дальнем конце прохода.

– Что не так? – спрашивает Натали, когда я возвращаюсь.

– Куда она делась?

– Кто, Саймон?

Все четыре пары глаз, смотрящих на меня сейчас, выглядят обеспокоенными – но я не могу поручиться, что никто из них не притворяется.

– Женщина, шедшая позади меня, – говорю я.

– Мы вышли из церкви последними.

– Нет, была еще она. Рядом со мной сидела. На одной скамье!

– Никого, кроме нас, не было, Саймон, – говорит Натали и сочувственно улыбается моим родителям. – Слишком долго был в разъездах, – поясняет она, и теперь улыбаются все, даже Марк.

– Похоже, не только юному джентльмену нужен сон на Рождество, – изрекает мать.

44: Праздные и празднующие

Из мрака сновидений меня выводит звук колокола. Это рингтон телефона, но не моего – «We Wish You a Merry Christmas» я поставить ну никак не мог. Нащупывая в темноте телефон, я окунаю пальцы в кружку с водой и чуть не опрокидываю старую тумбочку.

Телефон все-таки мой. И когда я тыкаюсь в него ухом, песенка не смолкает – ее поют уже там, на другом конце линии. Пока я пытаюсь понять, снится ли мне это, Марк опускает пару строчек припева и кричит:

– Угадай, что я получил на Рождество, Саймон!

– Поторопись, сынок! – вторит ему мамочка. – Мы тебя уже заждались!

– Вставай, ленивый котяра! – кричит отец, да так громко, что я слышу его не только в трубке, но и прямо в комнате.

Их голосам столь несвойственна подобная оживленность, что я подозреваю, что они кривляются на публику в лице Марка.

– Кто сменил мне музыку на вызове? – осведомляюсь я.

– Я, – признается Марк. – Думал, тебе понравится.

Какими бы благими его намерения ни были, сам факт того, что в моем мобильном копались, пока я сплю, несколько смущает меня – равно как и экспертные познания Марка в устройстве этих штук.

– Спасибо, дружище. Спущусь, как только причешусь.

Марк хихикает. Я бросаю трубку и выползаю из кровати. Сейчас я в своей спальне времен детства, приобретшей заплесневелый запах – столь слабый, что определить и устранить источник лично мне не представляется возможным. Вся комната выглядит выцветшей – не только мои подростковые плакаты с братьями Маркс и Тремя балбесами, расклеенные по скучным белым стенам. Мебель тут поистине музейная – особенно гардероб, чья дверца так и не научилась правильно закрываться. Когда я был ребенком, она, в силу своей легкой приоткрытости, живо напоминала мне проход в какие-нибудь зачаровывающие миры вроде льюисовских – лев, колдунья и платяной шкаф некогда успешно заменяли мне Святую Троицу, – но теперь я не удостаиваю ее и мимолетного взгляда. Только вспоминаю, что в детстве, играя в прятки, часто прятался там, придерживая отходящую дверь изнутри.

До полного просыпа мне еще далеко. Даже сейчас мне нетрудно убедить себя в том, что ванная, выложенная розовой плиткой, мало изменившаяся с допотопных времен, мне всего лишь снится. Хотел бы я так же внушить себе уверенность в том, что вчерашний поход в церковь – не более чем дурной сон! Даже после холодного душа ощущение близости какого-то внутреннего срыва не покидает меня. Хочется запереться от всех и не выходить, но увы – внизу меня ждут, и потому я без особого желания напяливаю на себя одежду.

На меня накатывает волна головокружения – из-за чего лестница кажется такой же крутой, как в Амстердаме. Все собрались в зале. Елка мигает огнями рядом с телевизором, столь же ветхим, как и тот, что я оставил в Эгхеме. На матери – шелковая пижама, обтягивающая ее кости. Отца упаковали в костюм и рубашку. Он подпрыгивает при виде меня – или делает вид, что подпрыгнул.

– Выпей, – приглашает он меня.

Понятно, что и он, и мама уже пропустили по рюмке. Даже кроткий рождественский поцелуйчик Натали пахнет алкоголем. Отец грузно поднимается с дивана и наполняет бокал сладким хересом.

– Давай-ка, – говорит он мне. – Догонись немножко.

В горле так пересохло, будто я кричал часами. Обоняние страдает от резкого запаха пыли на оранжевых прутьях электрического камина, встроенного в очаг. Какая трогательная композиция: пережиток прошлого, в который встроили симулякр из будущего. Несколько глотков хереса мало способствуют восстановлению моего иссохшего голоса, но я улыбаюсь и благодарю всех за всякие подарки, которые мой отец достает из-под мерцающего дерева: пучок носков, кальсоны в смайлик, коврик для компьютерной мыши.

– А теперь – молодежь! – объявляет моя мама и с тревогой смотрит, как Марк разворачивает книги, предназначенные для мальчиков примерно его возраста.

– Мы можем заменить их, если хочешь, – уверяет она. – Мы не знали, что ты настолько взрослый для своих лет.

– Все в порядке, они смешные, – говорит он с широкой улыбкой.

Быть может, она чувствует, что энтузиазм в его голосе отдает фальшью, и вымещает досаду на отце, недовольно хрюкая каждый раз, когда он, раздавая подарки и напитки, загораживает ей телевизор.

Я купил Марку компьютерную игру – что-то про город, в котором ни один маршрут не ведет в одно и то же место дважды и где никогда нельзя заранее сказать, что за дверью, которая уже была открыта. Он горячо благодарит меня – несмотря на то что опробовать новинку сможет только дома.

Я чувствую нехватку доступа к своему компьютеру – не только к работе над своей книгой. Может быть, это еще одна причина, по которой мой разум не хочет функционировать – стоят ли все эти ненужные праздничные мелочи тех усилий, которые тратятся на их осознание? Марк начинает играть в игру на мобильном телефоне, который ему подарили родители Натали, и у меня такое чувство, будто он отыгрывается за меня и мое желание быть в другом месте. Видя, чем он занимается, моя мама считает нужным заметить:

– Готова поспорить, у тебя никогда не было такого рождественского обеда, как здесь.

У меня вот такого, как этот, точно не было. Либо с моего детства спадает пелена ностальгии, либо ее стряпня с возрастом стала хуже. Возможно, она переживала, чтобы все приготовилось как надо. Мы с Натали и Марком сыпем скромными похвалами, но это не отменяет того факта, что индейка, картофель и сосиски зажарены до черноты непроявленной пленки. Я считаю выстроенные на подоконнике бутылки вина и ужасаюсь – неужто мои предки взаправду осушили семь бутылок? Я делаю еще один глоток десертного вина, дабы подсластить вкус обугленного пудинга.

– Кто на прогулку, растрясти жирок? – вопрошает мама, пока мы сгружаем все тарелки и утварь в каменную раковину под влажным серым экраном окна.

– Лучше помою посуду, – поспешно заявляю я. – А потом не грех и вздремнуть.

– Догадайся, где мы, Саймон!

– Наверху, – бормочу я в телефонную трубку, потому как этажом выше и правда что-то шебуршится.

– Конечно, нет, – хихикает Марк. – Мы на улице.

– Надеюсь, ты не разбудил Саймона, – звучит где-то рядом голос Натали.

Кажется, мое сознание опустило несколько событий – как будто разрыв во времени и пространстве перебросил меня из детства прямо в это кресло. Я даже не помню, как попал в комнату. Мое нечеткое отражение, пойманное в ловушку погашенного телеэкрана, исполняет простенькую пантомиму, когда я выдавливаю из себя:

– Все в порядке.

– Он говорит, что все в порядке! – повторяет Марк, вот только убедить меня не может. – Тебе придется собраться и найти нас. Твои мама и папа не знают, где мы сейчас.

– Ничего подобного. Не могу говорить за Сандру, конечно…

– Мы потерялись, Боб.

– Я не потерялся! Мы просто еще немного покружим тут, а потом поедем домой.

Их голоса звучат подавленно, и я перехожу к решительным действиям:

– Марк, видишь название улицы?

– Вижу дорогу к ней. Тут довольно темно. Это какой-то переулок.

– Не помню никаких переулков поблизости. Долго вы уже плутаете?

– Да уже часа два.

Наверное, он преувеличивает, но когда я смотрю на часы в свете викторианского уличного фонаря за окном, я вижу, что они вполне могли уйти больше часа назад.

Я было собрался сказать ему, чтобы он не бросал трубку, пока не найдет ближайший знакомый ориентир, но тут вмешивается Натали:

– Оставь его в покое хоть ненадолго, Марк! Смотри, вон выход.

Прежде чем я успеваю сказать хоть слово, в трубке воцаряются гудки.

Мог ли весь этот разговор быть чем-то вроде шутки? Мне все еще кажется, что наверху кто-то есть. Положив рядом с подушкой мобильник – на случай если Марк надумает звякнуть еще раз, я откидываюсь на простыне и весь обращаюсь в слух. Незаметно я снова ухожу в сон, а когда открываю глаза повторно, веселые голоса вернувшихся с прогулки родственничков слышны уже у самой двери. Они что-то поют вместе – мне слышится, или там взаправду есть слова «Славься, славься, бармаглот»? К тому моменту как я малость оклемался, звуки уже стихают. Возобновляются они только на лестнице – либо мои певцы урезают песенку, либо это я выпадаю из реальности. Четко хлопают по полу зала шлепанцы моего отца – почти так же громко, как шлепают небрежнее и свободнее сидящие на ногах тапочки матери. Мои родители ни за что не надели бы домашнюю обувь на улицу – видно, успели переодеться.

– …Значит, звонить мне не было смысла, – говорю я Марку.

– Ну, ты же все равно спал.

– Чтобы помочь вам найти дорогу назад, я имею в виду. К чему это все было?

– Но мы ведь не звонили тебе! – и он, и остальные в этот момент – сплошной конфуз, но я не даю себе стушеваться. Наверняка это у них просто такая рождественская шутка. Марк вон, не ровен час, прыснет в ладошку, да и остальные прячут полуулыбочки.

С моей мамы клоунады, похоже, достаточно, и она с размаху шлепается на кровать.

– Врубайте ящик, – дает отмашку она.

Мой отец опускается на колени перед телевизором, никогда не знавшим пульта дистанционного управления. Половицы под ним жалобно скрипят.

– Маякните, где оставить, – говорит он.

– Все каналы черно-белые? – удивляется Марк.

– Ну да. Этот телек – он, как и мы, преданье старины глубокой.

– Да, все краски с тебя сходят, когда ты старый, – добавляет мать.

Подозреваю, что не только я не вижу тут связи. Веки мои слипаются, и мне мерещится, что на каждом канале – один и тот же бледный ликующий лик, когда голос Марка выводит меня из этого секундного транса:

– Саймон! Скорее смотри! Это же он!

– Я же сказал «маякните», а не «завопите»! – возводит очи горе отец. – Марк, пощади мою старую больную голову. Он, похоже, не может – или не хочет – перестать переключать каналы. Неужто и вправду знакомое лицо мелькнуло в уголке экрана, или просто у меня воображение разыгралось?

– Что ты видел, Марк?

– Это был Табби! Зуб даю!

– На каком канале?

– Не знаю! – Марк нетерпеливо раскачивается взад-вперед на скрипучем стуле. – Давайте еще раз пройдемся по кругу!

Пока отец почти на автомате щелкает кнопкой, Натали укоряет сына:

– Марк, это был просто какой-то толстый мужчина. Табби ведь такой не один.

– Ну я-то могу отличить его от простого толстяка, мам! Он это был, говорю тебе!

В какой же программе мог промелькнуть забытый комедиант? Вряд ли в новостях, где кадры забастовки перемежаются репортажем об очередной террористической атаке. Вряд ли посреди рекламы горячей линии для суицидников. Столь же маловероятным претендентом видится мне исполнение оратории Берлиоза о Христе. Быть может, какой-нибудь кадр с Табби промелькнул на заднем плане во время концерта группы «Сэконд Каминг» – визг гитар заставляет мою маму поморщиться и хлопнуть отца по плечу, мол, переключай давай. На следующем канале показывают Лорела и Харди.

– Во, оставь их! Под Рождество нужно веселиться, – безапеляционно заявляет она.

В их фильме Табби каким-то образом мог засветиться – но только на заднем плане. Не может быть такого, чтобы лицо Олли вдруг стало его лицом; не может быть, чтобы Стэн вдруг раздулся в талии вдвое. Это все – просто назойливые наваждения, и я отмахиваюсь от них, поднимаясь по лестнице наверх. Ко сну я отхожу раньше всех, сославшись на недосып.

Позже, лежа с Натали в одной узкой постели, я гляжу поверх размытого пятна ее лица, кажущегося больше из-за распущенных волос, на приоткрытую дверь шкафа и вспоминаю заметки Лэйна. Что там говорилось о портале, который может повести куда угодно, о среде, в которой мы все должны «либо научиться плавать, либо покорно пойти ко дну»? Возможно, он имел в виду кино. При этой мысли перед взором возникает его аляповатое усмехающееся лицо, и я плещу в глаза холодной водой, дабы вернуть свое привычное отражение в зеркале ванной. За столом мне удается не заснуть, и могу поклясться, что мать опять произносит:

– Готова поспорить, у тебя никогда не было такого рождественского обеда, как здесь.

Натали и отец, наверное, притворяются, что не заметили этого повторения. Марк и вовсе сидит с мрачным и серьезным видом – надолго ли его хватит? Я боюсь, что в любую секунду его губы искривит шкодливая ухмылочка или он расхохочется. Такие раздумья не способствуют аппетиту – вдобавок, пялясь на себя утром в зеркало, я заметил, что разжирел. Надо было присоединиться ко вчерашней прогулке, потратить сколько-нибудь калорий. Первая же полная ложка каши убеждает меня, что вскоре я буду не в состоянии встать со стула.

– Ну, пора и честь знать, – говорит вдруг Натали. – В смысле, нам очень у вас понравилось, но мы, наверное, будем уже потихоньку собираться.

– Но мы еще даже не играли! – жалуется мать. – Я хотела поиграть с Марком во что-нибудь настоящее. Без кнопок и экранчиков.

– Можно? – умоляет Марк.

– Ну хорошо, – говорит Натали, – если это не займет много времени.

– Мы поиграем в любимую игру Саймона, – подмигивает мне мать. – В прятки.

Они ни разу не находили меня в шкафу – уверен, не сподобятся и теперь. Забиваясь в дальний угол, я оставляю себе возможность придерживать неплотно прикрытую створку двери. Если кому-то придет в голову заглянуть в щелку, меня все равно не будет видно в царящем внутри мраке. Шкаф не пустой – хоть я и полагал, что уложил все в чемодан, какая-то ветошь за моей спиной все же висит. Наверное, в спешке я забыл о ней. Какое-то старое пальто, липкое от нафталиновых шариков. Может, использовать его в качестве дополнительной маскировки? Придерживая дверь, я тяну пальто на себя. Вешалки, похоже, нет – только какой-то влажный комок там, где должен быть воротник, и я успокаиваю себя тем, что это вполне может быть целая связка нафталина, пока не нащупываю мягкий раздутый подбородок чуть выше дряблых складок шеи. Мои пальцы в беспомощной панике царапают толстые губы, за которыми нащупывается ряд крепких твердых зубов. Прежде чем я отдергиваю руку, лицо сползает вниз – и падает на мои босые ноги. Это что, какой-то паразит? Я чувствую шлепок, а кончики пальцев все шарят по костям наверху, и те вдруг поддаются, лопаются, как гриб-дождевик. Рука погружается во мрак, утягивая меня за собой. Я хватаюсь за дверь, подаюсь вперед, и вдруг бьюсь головой о спинку водительского сиденья, что маячит прямо передо мной.

– Где мы? – ахаю я.

– Не делай так больше, – просит Натали. – А то я опять решу, что мы заблудились.

Я не уверен, ко мне она обращается – или к Марку, заговорщически усмехающемуся мне в зеркале заднего вида. Голая сцена за лобовым стеклом – подсвеченный фарами участок пустынной, залитой мраком автомагистрали, этакий однообразный прокручиваемый фон, спецэффект из кайнозойской эры кинематографа.

Как только указатель на Манчестер благополучно остается позади, я спрашиваю:

– Я хоть попрощался с предками?

– Едва ли, – чуть понуро отвечает Натали. – Ты как-то резко собрался уходить.

– Мы тебя так и не нашли, – добавляет Марк.

Видимо, это должно прозвучать обнадеживающе. Я чувствую себя загнанным в какой-то небывало тесный угол. Разумеется, я уже не в шкафу, какая бы бледная дрянь ни липла к моим ногам. В этот раз дрянь даже не обладает какой-либо плотностью: это всего лишь блик от светоотражающего знака, показывающего направление в Бирмингем, – от Манчестера мы уже удалились на добрую сотню миль. Машина кренится, ведь мы уже в Лондоне и съезжаем по пандусу на подземную автостоянку. А потом вдруг становится вертикально и взбирается вверх. А, нет, это всего лишь лифт, и как только Натали открывает дверь в квартиру, я вваливаюсь внутрь, оставляю чемодан в коридоре и бегу в комнату. Мне нужно сесть на что-то относительно стабильное, неважно что, и, недолго думая, я выбираю компьютерный стол. Садясь за него, я почти готов обнять системный блок – так сильно я по нему соскучился.

45: На Лимонной улице

В этот раз голос Марка пробуждает меня.

– Я достал его тебе, Саймон. Вот он.

Первая моя мысль – о Лэйне; обрывки его заметок все еще гомонят в голове. Все ритуалы суть игрища… и боги, и дьяволы, обращаясь к нам, прикрываются масками, и кто с уверенностью сможет отличить их друг от друга?.. разве сам Космос – не самодельная маска?.. клоун берет свой образ от дьявола из рождественских пантомим… Эта последняя сентенция окончательно пробуждает меня, и, пока я борюсь с одеялом, Марк вкладывает мне в руку мобильник.

– Кто это? – адресую я вопрос и ему, и телефону.

– Это Саймон? Тебя плоховато слышно.

– Да, это я, а вы?..

– Я твой издатель.

– Кирк? Прошу простить меня, я только что проснулся. Я пытался связаться с вами или с Колином несколько дней назад.

– Твоя секретарша так и сказала. Уже живешь на широкую ногу, я смотрю?

– Это Марк. Ему всего семь, а что касается…

– О, а я-то думал – куда больше. Не по годам осмысленный голос.

– Ну как-то так. А что до житья на широкую ногу – если банк не разберется с моей проблемой, я буду вскоре просить милостыню на улице, – память услужливо подсунула мне свинью – вспомнились мои уличные кривляния в Амстердаме.

– Ну вот. Что случилось? – сокрушается Кирк.

– Банк вернул деньги, полагающиеся мне, на счет университета. Даже с лихвой, так что я теперь в минусе, – говорю я и добавляю после непродолжительных попыток овладеть голосом: – Вы прочитали мои сообщения?

– Может, Колин прочитал. Финансовый отдел весь в отпуске до Нового года. Думаю, тебе лучше потолковать с ними.

– А вы не можете? Вы же мой редактор.

– Формально – Колин, не я. В любом случае, как только мы вернемся в офис – поглядим, что можно будет сделать.

Лампочка-идея загорается у меня над головой.

– Вы сейчас в офисе?

– Вообще, официально нет. В этом году наша работа вроде как закончена.

– Я успею занести вам новые главы? Я хотел бы, чтобы хоть у кого-то, кроме меня, они были, и вы знаете причину, по которой я не могу послать их вам письмом. Я написал про все фильмы Табби, кроме последнего.

– Зависит от того, как долго ты тут пробудешь.

– Не дольше, чем того требует дело. Я уже в пути, хорошо? Уже бегу, – обещаю я, ковыляя в ванную. – Спасибо, Марк, – говорю я и передаю ему мобильник, и тут прямо в коридоре меня останавливает мысль: – Как тебе удалось позвонить им? Они же сбросили вызов.

– Просто заглянул в журнал твоих входящих-исходящих и выбрал последний номер.

– Можешь еще кое-что сделать для меня? Найди в Интернете, как проехать к Лемон-стрит.

– Там сидят твои издатели? Могу я пойти с тобой?

– Думаю, тебе придется, – говорю я. Натали на работе – несмотря на дату в календаре.

В ванной я ухмыляюсь своему отражению сквозь пену для бритья, чищу зубы, наскоро ввинчиваюсь в одежду. Мне думалось, что я буду чувствовать себя уставшим, полностью посвятив несколько дней книге, но сознание, кажется, отчасти примирилось с иррациональностью Табби, разместив информацию о нем где-то на более глубоком уровне мозга. Марк уже ждет меня, полностью одетый, с распечаткой маршрута в руке. Я подхватываю со стола текст, и рука об руку мы скачем вниз по лестнице.

Небо похоже на огромную подушку. Все снаружи выглядит бесцветным – Тауэр, мост, даже воды реки. Дело не то в тумане, не то в полуденном полумраке, но у меня мало-помалу создается впечатление, что между мной и адекватным восприятием красок мира встает нечто куда более серьезное, чем клубы пара, вырывающиеся изо рта. Если бы мне удалось четко обозначить эту преграду, я бы без труда избавился от нее.

Мы спускаемся в подземку. Очереди к кассам даже длиннее, чем к билетным машинам, и я присоединяюсь к одной из последних – осознав вскоре, что несмотря на немногочисленность, движутся они очень медленно. Удержавшись от порыва переметнуться в очередь к кассе, я терпеливо выжидаю и, получив доступ к автомату, пихаю в него кредитку. Машина думает несколько секунд, прежде чем вывести на экран: ОПЛАТА НЕВОЗМОЖНА.

Не знаю, что рвется у меня с языка – вроде бы какие-то слова, но озвучивать их явно себе дороже. Машина еще и издевается – показывает мне язык в виде моей злосчастной карты. Я хватаю ее и собираюсь засунуть обратно в слот, как только меня покидает желание сломать ее пополам, но тут Марк говорит:

– Я могу взять нам билеты. У меня полно мелочевки.

– Тогда давай. Я все тебе возмещу.

Накормленная монетками, машина выплевывает билеты и сдачу. Мы проходим за барьеры и спускаемся по эскалатору вниз, навстречу прохладным ветрам метро. Почему так много людей вокруг прячется за мобильными телефонами – в игры, что ли, играют? Наверное так, раз у всех на лицах цветут довольные улыбки. Всю дорогу до Истона нас с Марком сопровождает электронное чириканье – мне уже начинает казаться, что я попал в птичник, а не в вагон метро, или в недра гигантского подземного компьютера.

Выйдя из метро, я вижу, что небеса сгустились и побледнели еще сильнее. Интересно, мог ли плакат, висящий на фонарном столбе у Истон-роуд, остаться после Кружка Комедии? Что-то даже вспоминать о них не хочется. Мы поворачиваем вниз по Гауэр-стрит, мимо нависающего над нами крестообразного университетского здания, похожего на лабиринт из красного кирпича, и Марк бежит впереди в поисках развилки.

– Осторожней! – кричу я ему и стараюсь не отставать. Марк уже у самого Британского музея и поворачивает в сторону Сохо. Когда я, теряя дыхание, добегаю до перекрестка, с которого, если верить вывеске, и начинается Лемон-стрит, он выглядывает из-за угла шестиэтажного здания – широко улыбается и машет мне:

– Быстрее! Нам сюда! – голос его полон такого нетерпения, что можно подумать, будто пункт нашего назначения вот-вот исчезнет.

Следуя за ним по улице Блумсбери, я так и не могу понять, куда же он меня ведет. Его глаза, наверное, поострей моих будут. Подъезды, у которых он останавливается, кажутся неотличимыми от таких же кварталом ниже. Да и сами дома похожи – пять этажей, чердак, крыша с крутыми скатами. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что Марк ориентируется по табличкам – и что на одной из них есть заветная аббревиатура ИЛУ, специально выделенная необычным шрифтом. Несмотря на обилие других организаций, набившихся в здание, звонок всего лишь один. Зажимая конверт с рукописью под мышкой, я жму на мраморную кнопочку в центре медного диска. Видимо, тут нужно вызывать вахтера. Звук напоминает далекий колокольчик, но сколько я ни давлю на кнопку, ответом служит лишь слабый отзвук внутри здания. Неужели Кирк меня не слышит?

Марк хватается за зубчатую латунную ручку, раза в два больше его руки. Стоит ему только начать поворачивать ее, как дверь тихонько подается. Лобби за ней – раза в два меньше того, что я ожидал. Простые белые коридоры тянутся по обе стороны от него, стул с кожаной седушкой караулит внушительную стойку регистрации. На ней – журнал, заполненный паукообразными каракулями, и чернильница – видимо, отсюда прошлый век выветрился еще не до конца. Помпезные буковки из рельефного пластика на доске возле лифта презентуют насельников сего места: докторов психиатрии, сетевых маркетологов и моих издателей, засевших в офисе 6–120. Тишина тут стоит такая, что впору проверять уши на наличие пробок. Лифт замер на верхнем этаже.

– Здесь кто-нибудь есть? – кричу я.

– Мы тут есть, – хихикает Марк.

Я жму кнопку вызова лифта. Индикатор отсчитывает этажи так медленно, что, кажется, им никогда не будет конца. Серые двери разъезжаются в стороны, демонстрируя нам два отражения – понурое моё и довольное Марка. На боковых стенках лифта тоже есть зеркала. Пока кабина ползет вверх, я стараюсь не сводить глаз с двери, но все равно не могу не думать о наших лицах. Мы еще и наполовину не поднялись, когда движение слева привлекает мое внимание. Марк усмехается моему отражению, и я не могу не ответить тем же. Поворачиваюсь к ближайшей стене, и вижу, как зеркальный двойник за спиной расплылся в улыбке. Марка, похоже, это веселит, так как он скалится еще шире, вынуждая меня ответить. И сколько мы тут будем торчать, в этой клетке? После таких болезненно безмолвных ухмылок я, боюсь, выйдя в коридор, и слова не смогу сказать. Странно, чем дальше по зеркальному коридору, тем мы кажемся все веселее. Там не может быть других лиц, никто не прячется за нами, не проступает из-под нас, но в глазах рябит, когда я пытаюсь всмотреться, а двери меж тем расползаются. Слабый, едва различимый смешок, надо полагать, издает Марк, так как в коридоре на этаже пусто.

Марк смотрит по сторонам, пригибается, словно перед ним дорожка кегельбана, и резво спринтует вперед, забирая влево по проходу у двери 6–140. Номера по правую руку растут – как далеко вообще простирается это здание? Когда я только ступаю в низкий и узкий коридор, освещенный лишь редкими пыльными лампочками, Марк уже достигает его конца – и вот его уже нигде не видно. Поспевая за ним по этому тесному проходу, я чувствую себя неуклюжим и страдающим ожирением. Вынырнув из-за угла, он награждает меня очередной ухмылкой и подносит руки воронкой ко рту:

– Они здесь!

Сообщив это, он ныряет обратно – лишь тень скользит по стене.

Когда я добираюсь до угла, он стоит перед дверью – такой же белой, как и ее товарки. Никаких меток – только жестяные циферки и металлическая блямба почтового ящика. Учитывая, насколько Марк сегодня резв, я даже удивлен тем, что он не попробовал вломиться сразу, без спроса.

– Тук-тук, вам письмо! – громко говорю я и налегаю на ручку, но дверь оказывается запертой. – Кирк! – кричу я и стучусь изо всех сил. Звуки кажутся приглушенными из-за тусклого света ламп, слишком слабого, чтобы простираться далеко. Когда я стучу сильнее, цифры начинают дрожать, но это все. Могли мы с Марком ошибиться номером на доске внизу?

– Ну-ка погоди, – говорю я и достаю мобильник, чтобы ткнуть кнопку повторного набора. Звон телефона отчетливо доносится из-за двери. Вскоре гудки сменяются сообщением автоответчика:

– С Новым годом вас поздравляют Кирк Питчек и Колин Вернон из издательства Лондонского университета, – извещает голос Кирка. – Оставьте нам свои данные, и мы свяжемся с вами, как только выйдем из запоя.

– Кирк? Колин? Вы там? – говорю я не задумываясь: совершенно очевидно, что за дверью никого нет. И насмешливый тоненький голосок, копирующий каждое мое слово, – опять же эхо, потому как губы Марка плотно сжаты, а больше тут говорить некому: – Я оставлю вам свои новые главы! – говорю я в трубку, хотя совершенно очевидно и то, что они найдут конверт с рукописью раньше, чем просмотрят сообщения на автоответчике. Свободной рукой я приоткрываю заглушку над щелью почтового ящика и пытаюсь втиснуть туда свое подношение. Идет конверт туго… но только поначалу – потом он резко исчезает, словно его кто-то выдернул из моей руки.

Кто-то, притаившийся по ту сторону двери.

Мне померещилось, или что-то белесое мелькнуло там, за щелью? Конечно, заглянуть в комнату через нее надо было сразу же, но сегодня я почему-то только то и делаю, что торможу. Присев на корточки, я удостаиваюсь прекрасного вида на парочку дежурных офисных столов и статичный фрагмент неба за стеклом слухового окошка. Кипа каких-то неряшливых DVD-дисков высится на ближайшем столе, но ни одно название я не могу разобрать.

Когда я разогнулся, створка захлопнулась.

– Ты это слышал? – выдохнул я.

– Это же был ты, – озадаченно смотрит на меня Марк.

– Не ящик. Прислушайся.

Теперь уже сомнений нет – в коридоре кто-то смеется. Но здесь никого нет, не считая нас, и двери все как одна заперты. Я уже склонен приписать все своему умопомешательству, когда понимаю, что одна дверь – самая дальняя от лифта – хитренько приоткрыта. Хрюкающие смешки будто кто-то глушит рукой… но все равно, звук какой-то до одури знакомый.

– Кто здесь? – спрашиваю я не очень громко.

– Я посмотрю! – объявляет Марк и решительно шагает к двери.

– Может, лучше подожда…

Я просто теряю время и дыхание – а он уже толкает дверь и заглядывает внутрь.

– Ну, и что смешного? Мы с Саймоном хотим знать!

Его внезапно отбрасывает от проема. Дверь распахивается настежь, и какая-то молния смазанного тусклого цвета проносится по коридору в сторону лестницы. До моих ушей доносится топот, шлепки, как от клоунской обуви.

– Врешь, не уйдешь! – кричит Марк и стартует следом.

Судя по звукам, он сразу выскакивает на лестницу. Та буквально за углом. Но когда я сворачиваю, там еще больше дверей и тусклых лампочек, отмечающих столь же длинный коридор, лишь автоматически закрывается ближайшая дверь.

– Марк, подожди меня! – Я локтем открываю ее. – Марк!

На единственном видимом пролете лестницы его нет. Белые стены не дают рассмотреть, что там, внизу. Но, судя по топоту Марка, останавливаться он не собирается. Да и второй человек, более тяжелый, явно только набирает скорость.

– Не беги за ним, Марк! – кричу я и кидаюсь следом.

Я перестаю звать его, когда звуки погони внезапно стихают. Неужто они побежали в подвал? Хотя нет, есть же ковер на первом этаже. Точно, сейчас они там. Хотя вестибюль все такой же широкий, а потолки явно выше, чем на последнем, загнанном под самую крышу, этаже, я чувствую себя здесь таким же зажатым. Мое сердце оглушительно колотится в ушах, а легкие кажутся двумя воздушными шариками, готовыми лопнуть. Марка здесь нет, но я отчетливо слышал, как грохнула створка входной двери – значит, погоня продолжилась на улице. Я беру небольшую передышку – и слишком поздно распознаю средь тотального грохота, коим устлана изнутри моя черепушка, гудение лифта в шахте. Стальные створки почти беззвучно раздвигаются за моей спиной.

– Ну, и куда ты забрел, а? – спрашивает меня грузный верзила в просторной черной форме охранника. – И куда так спешишь сейчас?

Я тычу пальцем в сторону выхода и пытаюсь восстановить дыхание.

– Я… за ними… туда, в общем.

Но прежде чем я добираюсь до двери, он с совершенно неподобающей его комплекции грацией шмыгает вперед – и всей тушей заслоняет дверь.

– Нет, никуда ты теперь отсюда не выйдешь, – сообщает он мне с холодным триумфом.