Домик 7: Скрежещущие зубами
Домик13: Страдающие от ночных кошмаров
Домик 9: Страдающие бессонницей
Домик 1: Нарколептики
Домик 10: Инкубы
Домик 5: Страдающие ночным недержанием
И есть еще мы.
Домик 4: Разные
Это те, чьи родители поставили галочку против строчки «Другое». Наша болезнь не поддается диагнозу. Это означает, что нас считают ненормальными и скрежещущие зубами парни, у которых во рту остались одни огрызки, и девчонки-инкубы, утверждающие, что во сне ими овладевают демоны.
Огливи мне как брат родной. У нас с ним один недуг. Последние три года мы спим на соседних койках. Энни с приторной нежностью называет нас своими близнецами. Но это не означает, что мы похожи внешне. Огливи высокий, как баскетболист, у него маленькие светло-зеленые глазки и сонная физиономия. А я низенький, чернявый и нескладный парень с острыми локтями и коленками. Моя мамаша говорит, что я из тех, кто любит похвастаться, но не знает, как это делается. Вообще-то в дневной жизни у нас не так уж много общего, хотя кое-какие совпадения имеются: страсть к мунболу, ненависть к старухам и кошкам, фанатичная любовь к бродяжничеству. Зато ночью мы становимся кровными братьями, связанными узами одинаковых сновидений. Огливи единственный, кто, как и я, видит пророческие сны о прошлом.
Но даже не будь этого, мы бы обязательно сдружились. При всем нашем уважении к соседям домик № 4 – место довольно жуткое.
Там обитают Эспалда и Эспина, приемные дочери священника. Это горбатые двойняшки, хихикают по каждому поводу и трутся горбами, когда спят. Еще там имеется Филипп, психоманьяк, в которого вселился злой дух. Он подхватил его, сорвав банан с придорожного дерева, не подозревая, что его корни обвились вокруг общей могилы революционеров из Монкады. И с тех пор им владеет дух Франсиско Паиса. Во сне он взрывает гранаты и, потрясая кулаком, вопит: «Да здравствует революция!» Днем же политикой не интересуется.
В этом году к ним прибавился новичок, восточноевропейский оборотень. От него пахнет землей и разложением Старого Света. Лицо его – один сплошной ужас, пестрая мешанина болячек и гнойных прыщей. Из ушей и на подбородке торчит рыжая щетина. Глядя на него, невольно ожидаешь какой-нибудь страшной истории: он не ходил в школу и питался кислой капустой, а мать летала на шабаши ведьм. Его циклы сна строго совпадают с фазами луны.
Эмма раньше была классической лунатичкой. Рассказывает, что после смерти матери ее стали находить по ночам рядом с гостиницей «Миска и койка», где она с открытыми глазами бродила по сточным канавам. Но, вероятно, недуг Эммы стал принимать иную форму, поскольку ее больше не привязывают к кровати. И я как-то сразу заметил, что Эмма не только хороший партнер по игре в мунбол, но, прежде всего, девочка. Вокруг глаз у нее забавная сетка вен, похожая на жилки листа, засушенного между страницами. В лагере она единственная, кому не поставлен диагноз. Не знаю, почему я вдруг решил, что могу спасти ее, или мы оба сумеем спасти друг друга. Но сейчас я люблю фантазировать, как мы спим вместе и видим в своих снах то, что там видят обычные дети. Просыпаемся утром в одной постели, отдохнувшие и излечившиеся от своих хворей.
А теперь об Огливи. Никогда не забуду ту ночь, когда мы с ним выяснили, что у нас одна болезнь. Это была наша первая неделя в лагере, время, когда все растеряны и не уверены в себе. Мы старались как можно дольше не спать, чтобы не выдать себя во сне. Я спрятал снотворное в носок и засунул его под подушку. Огливи занимал соседнюю койку, и я заметил, что он сделал то же самое. Мы лежали в темноте, глядя друг на друга, словно повстанцы, загнанные в угол. В конце концов, оба сдались, но в 4.47 с криком проснулись и уставились друг на друга. Волосы у Огливи встали дыбом, белесые глаза прямо выскакивали из орбит – в общем, живое олицетворение ужаса. Но наши крики быстро сменились смехом.
– Тебе что приснилось? – шепотом спросил он.
– Мне приснилась серебряная ракета, вся в огне, – тихо ответил я сквозь смех.
Огливи сразу перестал смеяться.
– Мне тоже.
Мне нравится прагматизм, с каким он относится к нашим снам. Огливи отказывается толковать их вместе со мной. Как, например, прошлым летом, когда мы предсказали потоп в зоопарке Сент-Луиса, произошедший в 1949 году.
– Какая разница, что это означает, братишка, – вздохнул он. – Я не собираюсь бегать со львами наперегонки.
– А почему мы не получаем какие-нибудь хорошие знамения? – интересуюсь я. – Голубь с оливковой ветвью, Прокламация об освобождении, бывшие паралитики, завоевывающие олимпийское золото? Почему?
Огли пожимает плечами:
– Нет худа без добра, Элайджа. По крайней мере, нам не снится будущее.
У нас с Огливи поразительно схожие истории болезни. Многие годы ошибочно считалось, будто мы страдаем от ночных кошмаров. Ведь так трудно объяснить взрослым, что с тобой происходит.
Мама, мне приснилось, будто с неба упал огонь. И прямо на этих длинношеих чудовищ. В мире стало темно, и повсюду были воронки. А потом чудовища исчезли и остались лишь сутулые волосатые существа, которые воровали яйца. Мы должны их спасти!
Мама, мне приснилось, что из земли течет кипящая лава, совсем как кровь из раны. А люди у подножия горы собирают помидоры и поют итальянские песни. Мы должны их предупредить!
Мама, мне приснилось, что большой дирижабль с немцами вот-вот вспыхнет. Мы должны…
– Это лишь сон, сынок, – обрывала меня мама, выключая свет. – Просто плохой сон. Нам не надо ничего делать. Спи.
Потом я пошел в школу и стал сопоставлять факты. Помню, с каким изумлением читал «Нашу историю». Ее содержание напоминало перечень моих снов. Везувий, бубонная чума, тропический шторм «Вита» – похоже, я оказался пророком. Энни называет мои сны запоздавшим предостережением. Порой я думаю, что мы с Огли как испорченные антенны, которые ловят сигналы бедствия с давно погибших планет.
Было бы лучше, если бы наши сны поменьше напоминали мрачные пророчества с привкусом крови. Или я забывал бы их сразу после пробуждения. Меня больше всего достает этот мимолетный переход от сна к бодрствованию, когда кажется, будто время на мгновение застыло и стоит в изголовье кровати. Я просыпаюсь с уверенностью, что мог что-нибудь сделать, чтобы предотвратить катастрофу. Укрепить строительные леса, закрыть люк, не пить воду, посадить на карантин заболевшего, не выводить корабль из порта, поехать на метро в негорючей одежде, не ходить в Имперский Город, держаться подальше от ледников! Это секундный интервал между отголосками сна и ожившим сознанием, уверяющим меня с настойчивостью будильника: Слишком поздно, слишком поздно.
Но не все так плохо, есть и прорывы. Я же попал в этот лагерь. И уже четыре года подряд занимаю лишь второе место по части исторических причуд.
Наше опоздание не привлекает внимания, потому что Зорба еще не пришел. Энни посматривает то на часы, то на дверь. Мы начинаем набирать команду для игры в мунбол, когда в палату врывается Зорба. С него льется пот, а рыхлое лоснящееся лицо чем-то напоминает кабачок.
– Ну, наконец-то, – вздыхает Энни. – Ребята, позвольте мне представить нашего директора и основателя лагеря, моего мужа Зорбу Зуликевича…
– Хеймдал исчез! – гремит Зорба своим олимпийским баритоном.
По толпе прокатывается шумок. Хеймдал, наш кудлатый Гудини, почти каждый день убегает из своего загона. Но территория лагеря довольно мала и со всех сторон окружена деревьями. Если Хеймдал пропал, значит, он утек в сторону болот, туда, где находится омут.
Энни побелела, как полотно.
– О, нет, Зорба. А если вернулись собаки? Мы не должны пугать детей, – тихо произносит она.
Микрофон включен. Аудитория ахает. Все начинают тревожно озираться в поисках невидимых собак.
– Не дрейфь, – шепчу я одному из новичков. – Нет здесь никаких собак. Никто их тут сроду не видел. Энни немного того, ну, ты понимаешь…
Огли выразительно крутит пальцем у виска. Мы оба знаем, что у Энни опять завелись в голове тараканы. Еще давно, до своего выздоровления, она подхватила вирус ночного кошмара, и ей годами снились черные бродячие собаки, целая свора, скрывающаяся за деревьями и убивающая ее овечек. Зорба всегда просит нас не говорить о своих домашних псах в присутствии Энни.
Зорба берет микрофон у нее из рук.
– Мы должны найти нашего барана! – провозглашает он.
Голос его гремит, как иерихонская труба. Энни раздает фонарики, и мы вываливаем наружу. Чтобы прочесать ближайший лес, разделяемся на пары. Я хватаю Эмму за руку и тащу к берегу. В темноте озеро напоминает блестящее зеркало. Я подвожу ее к воде, чтобы показать наше отражение. Пусть посмотрит, как здорово мы смотримся вместе, словно выплывая на поверхность из какого-то сказочного сна.
– Эмма…
Из-за деревьев раздается пронзительный крик. Мы с Эммой переглядываемся. Зорба нашел барана.
У нас в лагере есть стадо овец – живое свидетельство мрачноватого юмора Зорбы. Они живут в загоне рядом с озером по соседству с индейками, которых Зорба откармливает на убой в качестве источника триптофана. В стаде три овцы – Хеймдал, Муфлонка и Мериноска – слишком мало, чтобы заснуть, пересчитывая их. Но даже при такой малочисленности они следуют стадной логике. Хеймдал у нас гуляка. Дерзкий баран, постоянно нарушающий установленные границы. Муфлонка – реальный вожак. Только с ее соизволения стадо в лице Мериноски и какой-нибудь заблудшей индюшки может последовать за Хеймдалом.
Мы все бежим на крик. И видим несчастного Хеймдала, мертвым облачком белеющего на земле. Он лежит, уткнувшись мордой в лужу с головастиками.
– У него горло перерезано! – восклицает кто-то, но я этого даже не замечаю.
Мое внимание сосредоточено на розовых ушах Хеймдала. Они вывернуты наизнанку, и я с трудом удерживаюсь, чтобы не вернуть их на место. Все в синих венах, они выглядят печально и чуточку непристойно. Зорба опускается на землю рядом с Хеймдалом и кладет его голову себе на колени. А потом рыдает так горестно и страстно, как не может позволить себе ни один человек. При виде мохнатой треугольной морды Хеймдала у меня в крови начинает гулять адреналин. Никогда раньше я не чувствовал такого подъема. Наконец-то «до» и «после» встали на свои места.
– Огливи, барана кто-то убил. Ты понимаешь, что это значит?
– Жаркое из баранины?
Я машу рукой в сторону загона:
– Это значит, мы должны последить за ними ночью.
Огливи хмурит брови:
– А нельзя ли нам помянуть барана как-нибудь по-другому? Например, питой и мусакой, которую приготовит Энни?
– Огли, я серьезно! Ты не понимаешь, как это важно? Это ведь не сон, а реальная трагедия! И происходит она сейчас, а не сто лет назад. И мы можем это остановить.
К нам, тяжело ступая, подходит Зорба. По-медвежьи обняв Энни, он склоняет курчавую голову ей на плечо.
– О, Энни, наш единственный баран!
Его волосатые руки запачканы кровью.
– Дети мои! – кричит он, выпрямляясь в полный рост. – Не бойтесь. Мы это переживем! А сейчас спать! Идем в свои домики и гасим свет!
Но его внушительный бас звучит как-то неубедительно, будто у потерявшего веру священника.
– Бедные дети, – вздыхает Энни. – Совсем потеряли голову от страха!
Смерть Хеймдала – лучшее, что могло случиться в нашем лагере. Ночной воздух пронизан кружащим голову ужасом. Страдающие бессонницей теперь бодрствуют с полным основанием. Те, кто видит ночные кошмары, нашли оправдание своим страхам. А «другие» могут заняться новой загадкой, на время позабыв о собственных проблемах. Теперь, когда всех нас объединила внешняя угроза, местная социальная иерархия дает сбой. По пути в домики страдающие от апноэ, «другие» и нарколептики оживленно беседуют между собой. Мне повезло: у меня есть Огливи и по ночам я не чувствую себя одиноко. Но для других детей смерть Хеймдала – большая удача. Убийца, прячущийся в лесу, как бы перекинул мостики между нашими личными страхами. У нас появился общий ночной кошмар. Это праздник почище Рождества.
– Как думаешь, кто это сделал?
Огли свешивается с верхней койки, и его перевернутое краснощекое лицо оказывается передо мной.
Свет выключили час назад. Дождь барабанит в серебристые шторки, припечатывая к ним листья папоротников. Стены домика набухли от дождя и глухо отзываются на его барабанную дробь. Под окнами квакают лягушки.
– Не знаю. Энни ведет себя очень странно. Ты знаешь, что раньше она была прорицательницей и гадала на магическом кристалле? А сегодня вечером взяла с собой ложку. Подозрительно. А может, это какой-нибудь нарко впал в транс? Или же…
– Эй, кончайте болтать, – ворчит надзиратель из своего угла. – Постарайтесь заснуть. Или хотя бы сделайте вид. Закройте глаза и дремлите.
Будь его воля, он бы в качестве снотворного лупил нас бейсбольной битой по голове. Наша ликующая паранойя лишает его возможности смыться, чтобы наполнить осушенную фляжку.
Я закрываю глаза. Домик наполняется расслабляющими звуками вроде храпа, треска цикад и шороха трущихся горбов близняшек. Меня накрывает одиночество, несмотря на близость братьев и сестер. Эспалде и Эспине повезло больше других. Им высочайше разрешено спать в одной кровати. Они лежат спина к спине в своих матросских пижамах с морской вышивкой по краю соблазнительно-непристойных разрезов на горбах. Я представляю, как их позвонки сплетаются вместе, образуя единую лестницу к двум разным мозгам.
– Эмма, тебе страшно? – шепотом спрашиваю я.
– Мне страшно! – отвечает Эспалда.
– Мне тоже, – вторит ей Эспина.
Я чувствую, как Огли ворочается на койке и наверняка ухмыляется в подушку.
– Если боишься, можешь спать на моей кровати, – уже более уверенно продолжаю я.
– Что? Здесь? На глазах у близнецов? – ахает Эмма.
– А мы не возражаем! – подает голос Эспалда.
– А я против, – говорит Эспина.
Эмма смотрит на меня долго и оценивающе. Потом взбивает подушку и под мутноватым от виски взглядом надзирателя тащит ко мне свое одеяло. Наконец она забирается в мою постель. Я констатирую этот факт со скрупулезностью историка. Наконец-то. Я ждал этого все лето.
Следующие два часа мы ворочаемся в постели, пытаясь в ней устроиться.
– Элайджа, у нас ничего не получится, – вздыхает Эмма.
– Ну, конечно, если так вертеться…
– Просто мы не можем спать вместе, – грустно произносит она. – Наверное, это твоя колыбельная…
– Вероятно, все дело в тебе, – говорю я, проклиная себя в душе. – Тебе это не приходит в голову? Может, это у тебя не получается? Может, ты не можешь спать с другими людьми?
Мы ложимся спина к спине, прижимаясь друг к другу копчиками и сворачиваясь клубком, как близнецы в материнской утробе. Но ничего такого особенного я не чувствую. Просто тепло другого человеческого тела. Мы лежим и слушаем, как почесывается и лает новичок. Смотрим, как Филипп падает ничком, спасаясь от невидимых гранат. Я ощущаю себя виноватым. Сегодня ночью Огли пророчествует без меня. Я закрываю глаза и заставляю себя заснуть.
Следующей ночью мы с Эммой и Огливи радостно бежим к овечьему загону, напролом продираясь через лес. Мы «другие», мысленно повторяю я, и нам нипочем никакие ночные кошмары. Сегодня ночью мы вообще не собираемся спать. Вместо того чтобы дрыхнуть, в то время как происходят ужасные убийства, мы заключили пакт о спасении овец.
– Зорба вышвырнет нас из лагеря!
– Собаки Энни достанут нас раньше!
– Вы хотите сказать, убийца! – радостно восклицает Огливи.
Он как бы вонзает кинжал нам в спины и, обогнав нас, исчезает на болоте.
Ночью лес полон опасностей. Там призрачно и темно, словно в сказочном сне. Капли дождя скатываются по черным веткам и падают вниз на белесые грибы, тянущие кверху свои крошечные шляпки. С деревьев срываются лягушки, похожие на черные кляксы. Над нашими головами пляшут тени трепещущих листьев и клубятся тучи ночных мотыльков. В общем, у меня есть все основания, чтобы взять Эмму за руку.
– Оп-ля! – кричит Огливи, толкая нас с Эммой на кучу мокрых листьев.
Истерически смеясь, мы дрыгаем ногами, опьянев от лунного света и волнующих лесных ароматов. Я вдыхаю крепкий запах холодных звезд и скунсов, и меня охватывает неизведанное прежде счастье. Даже хочется, чтобы их резали и дальше – по одной овце каждую ночь и так до конца моей жизни. Похоже, мы смотрим один и тот же ночной кошмар. Но все же мы его остановим! Я заставляю ребят подняться и гоню их к озеру. Мы не допустим, чтобы остальных овец постигла участь Хеймдала, не допустим…
Неожиданно Эмма останавливается как вкопанная и испускает низкий протяжный стон. Мы опоздали. Калитка загона открыта и раскачивается на ветру. На траве блестит овечья кровь. Эмма отступает, и мы видим лежащую Мериноску.
– О, Огли…
Это не страшилка из наших снов. Мериноска, еще днем живая и блеющая, превратилась в кучу мяса и шерсти для вязания свитеров.
– Мы опоздали.
Услышав крик Эммы, из глубины загона к нам семенит Муфлонка. Остановившись рядом со своей убитой сестрой, она тычется носом нам в ладони, надеясь найти там булочки с маком. Но Эмма смотрит мимо нее, в дальний конец загона. Оттуда вдруг появляется призрачная фигура.
– А что, призраки овец похожи на людей? – недоумевает Огли.
Но это не привидение, а всего лишь Энни. С ее промокшей ночной рубашки течет вода, собираясь лужицами вокруг босых ног.
– Дети?
При виде мертвой овцы она щурится, словно не веря своим глазам. Затем наклоняется и проводит рукой по липкой от крови траве.
– Энни, мы пришли, чтобы…
– Эмма! Иди к себе в домик. Мне нужно поговорить с мальчиками, – деловито командует Энни.
– Да, мадам, – лепечет та и бежит к лесу, ни разу не оглянувшись.
Над высокими соснами проплывают голубоватые облака. Потом они расходятся, и в просвете появляется луна. И я сразу замечаю, что у Энни подол забрызган кровью.
– Мальчики, провидцы вы мои, скажите честно, у вас были пророческие сны о собаках?
Мы молча смотрим на окровавленные руки Энни.
– О собаках, мальчики, – настаивает она, и в ее карих глазах появляется жесткий мраморный блеск. – О собаках.
– Нет, мадам, – вежливо отвечаю я. – Прошлой ночью нам снилась Тифозная Мэри. И никаких собак.
Самое жуткое в этой истории то, что Энни даже не замечает крови. Она слишком занята поиском собачьих следов.
– Огливи, тебе они снились? – спрашивает она, беря его за руку. – Ты видел во сне собак? Ты уже несколько дней не ведешь журнал сновидений.
– Ах, да, – мямлит Огливи, глядя на свои огромные клоунские ступни. – Я давно хотел вам сказать, что теперь не помню никаких снов.
Я толкаю его локтем в бок. Энни молча кивает:
– Ну, хорошо. Но мы не можем допустить, чтобы это видели дети. – Она поворачивается ко мне. – Элайджа, помоги мне оттащить ее к омуту.
– Почему я? – в ужасе восклицаю я. – Огливи справится лучше меня.
Но он уже скрывается за кустами, на ходу бормоча извинения.
Энни, кряхтя, берется за раздвоенные копытца Мериноски. Я хватаю ее за передние ноги, стараясь не касаться еще теплого тела. И чуть не бросаю ее на землю, неожиданно обнаружив под пушистой шерстью кости и сальную кожу. Никогда мне не приходилось таскать такие тяжести.
– Держись, Элайджа, – пыхтит Энни. – Ты молодец. Мы уже почти на месте. Уф! После такой встряски будешь спать как убитый.
Интересно, что именно Энни считает встряской – убийство или попытку скрыть его следы? Жаль, что Огливи смотался. Мог бы и помочь. Я чувствую, как влажный нос Мериноски тычется мне в ногу, и не могу сдержать стона. Когда же с ее бока мне на руку падает насосавшийся клещ, я лишь чудом удерживаюсь от крика.
Омут – это болотистая яма на границе владений Зорбы. Его бурая морщинистая поверхность лениво пускает пузыри. Вокруг растут обожженные молниями кипарисы, и их корни зеленовато фосфоресцируют в воде. Бросить сюда мертвую овцу – не самая лучшая идея. Здесь выходит наружу водоносный слой, снабжающий лагерь водой. Все, что падает в омут, остается в нашей водной системе довольно долго. В конце концов, останки Мериноски попадут к нам в питьевую воду. Утопив овцу, Энни только всем навредит.
– Ты готов?
При взгляде на известняковую воронку у меня вдруг возникает какая-то потусторонняя уверенность, что я тут уже бывал. Один из тех редких моментов, когда воздух пропитан воспоминаниями и воображаемый мир тесно переплетается с реальным. Я впадаю в какой-то ступор. Нет, думаю я, глядя на белесый водоворот в центре омута, похожий на незрячий глаз. Мы не должны, не должны этого делать.
– Готов.
С силой, какую я в себе не предполагал, я вместе с Эммой забрасываю Мериноску в темноту омута. Она с леденящим кровь звуком плюхается в воду, повернувшись к нам своим белым животом. Мы в угрюмом молчании смотрим, как она исчезает под водой. Интересно, что из всего этого Энни будет помнить завтра утром?
Вернувшись в домик, я восемнадцать раз мою руки. Потом тру их мочалкой. Снова мою. Бужу Огливи, выволакиваю его наружу и прислоняю к мокрой стенке. Ладони у меня горят.
– Зачем ты ей соврал? – шиплю я. – Хотел, чтобы подумали на нас?
– Господи, Элайджа, – вздыхает Огливи, отшатываясь от меня. – Да уймись ты. Я давно собирался тебе сказать. – Лицо его приобретает страдальческое выражение.
– Что именно?
– Наверное, я начинаю выздоравливать. Наши сны, все эти пожары… – Он пожимает плечами. – Я их больше не помню.
Мои руки сползают с его плеч.
– Что?
– Нет, меня, как и раньше, лихорадит и все такое прочее, – быстро произносит он. – Я просто не помню этих пророчеств, ясно?
– Нет, не ясно. Ты просто жулик! Значит, ты мне все лето врал?
Наш лагерь делят множество демаркационных линий: те, кто не может спать по ночам, и те, кто спит слишком много; те, кто контролирует свой мочевой пузырь, и те, кто на это неспособен; те, кто бьется головой о спинку кровати, и те, кто лежат неподвижно, словно мертвые. Теперь нас с Огли разделяет целая пропасть между теми, кто помнит свои сны, и теми, кто все напрочь забывает.
– Разве ты не видел сон о Дороге слез, когда индейские скво вмерзли в лед?
Огли качает головой.
– А наводнение в Уре с утопшими шумерами?
Огли пожимает плечами.
– А как насчет извержения вулкана в Перу в 1734 году?
– Послушай, Элайджа, но ведь это здорово.
– Еще бы не здорово!
Я ударяю кулаком в стенку домика, чувствуя себя полным дураком.
– Ты выздоравливаешь! Ты не помнишь свои сны! Да это просто замечательно!
Я часто моргаю, радуясь, что сейчас темно.
– Правда, Огли. Я очень за тебя рад.
Он облегченно вздыхает:
– Ладно, пошли спать. Я постараюсь сосредоточиться и, может, что-нибудь вспомню.
– Нет, Огли, – возражаю я. – Я ценю твои благие намерения, но со снами этот номер не пройдет. Иди, спи без меня. А я еще немного поброжу, – добавляю я, поворачиваясь к лесу.
– Ты снова туда пойдешь? – кричит Огли мне вслед. – После того, что мы там видели?
Ты хочешь сказать, после того, что я там видел? – стучит у меня в голове. Одиночество пронзает мой мозг. В душе я ненавижу Огли за его забывчивость. И больше всего за то, что от него здесь ничего не зависит: просто его проблемы со сном исчезли, будто обычная простуда. Мне не за что его винить. Теперь Огли будет просыпаться с легким сердцем, а я до конца жизни стану считать мертвых овец.
Сейчас я вяло бреду через лес, тихо похрустывая листьями. Восторженное чувство страха куда-то ушло. Листья как листья. В темноте привычно светится скучное озеро. Наткнувшись на индюшку, я останавливаюсь и бросаю в нее веткой. Забираюсь в корзину воздушного шара и сворачиваюсь там, как младенец в утробе. Теперь, когда я один, мне страшно дергать за шнур. С Эммой, по крайней мере, я мог чувствовать тепло человеческого тела.
Где-то вдали блеет Муфлонка, наша последняя овечка. Интересно, сегодня ночью Энни продолжит охранять ее, босиком прочесывая лес в поисках собак? Мне жаль Энни, пребывающую в плену своей бешеной мании. Но еще больше мне жаль Муфлонку. Она-то остается наедине с Энни.
Мои веки начинают слипаться под тяжестью дремоты, предвестника пророческих снов. Я вздрагиваю и вытягиваюсь на дне корзины. Потом просовываю пальцы в прорехи между ивовыми прутьями, чтобы ухватиться за острые края реальности. В голове у меня пузырится омут, и в каждом пузыре заключена крошечная картинка из прошлого: Огливи, забросивший журнал сновидений; пустые глаза Энни, в которых отражаются призрачные собаки; белый живот Мериноски, всплывающий из омута. Мне никогда не снились пророчества о собственном прошлом. Непонятно, как здоровые люди вообще могут спать, если во сне ты всегда заглядываешь в свой собственный омут? Огливи меня избаловал. Я почти забыл, что значит оставаться один на один со своими снами. Стеклянный шар надо мной начинает барахлить. Он прерывисто мигает, и мир вокруг меняет свой цвет: черный-серый-черный-серый. А чуть поодаль вспыхивают и гаснут тесно сплетенные ветки деревьев, чем-то похожие на мозговые извилины.
Журнал наблюдений звездочета… за летними преступлениями
Я стою на стреме.
Раффи обеспечивает нас работой.
Марта придумывает для Пети костюм и учит танцевать.
Пети изображает луну.
Сегодня вечером я вовсе не собирался примыкать к преступному сообществу. А попал туда, потому что мой отец отправил меня на свидание с Альционой. Он коварно сообщил о ее длинных голубых эмиссионных линиях и удивительном звездном скоплении, где она сверкает, как ярчайшая звезда, и меня зацепило. В ожидании встречи с этой ослепительной красавицей я отполировал свою карманную планисферу, прочитал в «Детском путеводителе по Галактике», как ее найти, и записал ее спектральный класс. Вот так мы с Молли очутились в туристической части острова. Отец утверждал, что для юных астрономов там просто сущий рай. Но когда я взобрался на дюну и увидел Пети, мои мечты об Альционе отошли на второй план.
Пети танцует на берегу в озере лунного света. Это обычный тустеп, но он оживляет его па из шимми, раскачиваясь во все стороны. Еще он вращается и сучит ногами, издавая низкие булькающие звуки, от которых у меня по коже бегут мурашки.
Пети не очень опытный танцор, но в быстроте ему не откажешь. Меня это не удивляет. В моей голове невольно возникает формула: кинетическая энергия = масса х скорость. А Пети настоящий дервиш песков, высокий, гибкий и неистово подвижный. К тому же сверкает, как звезда.
Подойдя поближе, я понимаю, в чем тут дело. На его груди блестит крышка от мусорного бака, крест-накрест обвязанная новогодней гирляндой. Руки и шею обвивают маленькие белые лампочки, мигающие в такт его движениям. Я догадываюсь, что они работают на батарейках. Ближайший отель находится в пятнадцати минутах ходьбы, и вряд ли оттуда стали бы тянуть провод.
Раньше мы никогда не встречались, но в этом танцоре диско я сразу узнаю Пети. Кто еще на острове может выплясывать и обряжаться подобным образом? Пети здесь настоящая легенда. Дорин, горничная в гостинице «Миска и койка», сообщила отцу, что он приезжает на остров каждое лето. Никто точно не знает, что с ним не так. Дорин говорит, что он всегда заявляется ночью, и она ни разу не видела, как он заселяется. Пети лет тридцать, у него безжизненная восковая кожа и длинные белые ресницы. Дорин говорит, что, когда приезжает Пети, испуганные постояльцы звонят и жалуются, что по коридорам бродит привидение.
– А он доброе привидение? – поинтересовалась моя сестра Молли. – Такое, как Каспер?
– Нет, Пети не призрак, – уверяла она нас позднее. – Не знаю, что это за птица, но он совершенно безобидный.
От морской сырости у меня запотевают очки, и я ничего не вижу. Протерев их, я замечаю, что руки Пети обернуты фольгой. В них он держит два огромных красных фонаря, потрясая ими, словно маракасами. Фонари отбрасывают причудливые тени на участок пляжа, огороженный веревками. Что там внутри, я не могу разглядеть. Видна только красная пластиковая лента, натянутая между четырьмя деревянными столбиками. За ней торчит палка с каким-то треугольным знаком. Когда на нее падает свет от крутящегося Пети, я успеваю прочитать: «Место нереста морских черепах. Проход запрещен. За нарушение штраф или тюремное заключение».
Рядом с Пети стоят парень с девчонкой. В парне я узнаю Раффи. Вот черт! Запихнув свой инструмент звездочета в карман, я поворачиваюсь, чтобы уйти, но уже поздно. Они меня заметили.
– Привет, Раффи, – бормочу я. – Как дела?
– Привет, братан, – неожиданно дружелюбно отвечает тот. – А ты кто?
Раффи забыл, что мы знакомы. Мы учимся в одной школе, однако принадлежим к разным солнечным системам. Он тусуется с татуированными граффити-художниками, гоняющими на автомобилях, а я общаюсь с членами Клуба любителей научной фантастики, которые обсуждают огненный меч Ориона. Когда мы едем в школу на своих эргономических велосипедах, то надеваем шлемы и светоотражающие наколенники.
И все из-за Раффи. Он требует, чтобы мы давали ему «взаймы», насмехается над нашими половыми членами и похваляется тем, что трахался с нашими матерями. Тем, у кого матерей нет, как, например, у меня, он советует трахать самих себя. Все девчонки в нашем Клубе тайно влюблены в Раффи. Это несправедливо. Известно, что хулиганы приземисты и коренасты, а головы у них плоские, как у рыбы-молота. Но Раффи высок, строен и необыкновенно хорош со своей львиной гривой и смеющимися черными глазами. Он несколько раз заталкивал меня в спортивный зал и «занимал» все мои деньги, но по-настоящему мы с ним ни разу не говорили.
– Я Олли. Оливер Уайт, – напоминаю я. – Мы учимся в одной школе. Сейчас я живу в гостинице «Миска и койка».
– Ты тоже живешь в этой части острова? До чего же тесен этот сволочной мир, – усмехается Раффи.
Прищурившись, он меряет меня взглядом, и я краснею за свои руки с ямочками, девические светлые кудри и рубашку, застегнутую на все пуговицы. К тому же мой карман предательски оттопыривает планисфера. Но Раффи лишь молча кивает, явно не собираясь задираться.
– Вот что, Олли…
Раффи поворачивается к девчонке, которая вручает ему большой джутовый мешок.
– Нам не помешает третий. Ты с нами? – спрашивает он, открывая мешок.
Я заглядываю внутрь, но там ничего нет, кроме одинокого картофельного очистка.
Что значит, с нами?
Все, включая Пети, выжидающе смотрят на меня. Возникает неловкое молчание, и я почему-то решаю, будто Раффи хочет, чтобы я полез в мешок. Пытаюсь закинуть в него ногу, но теряю равновесие и врезаю девчонке по ноге.
– Ну ты и тормоз! – вопит Раффи. – Куда полез? Я хочу знать, ты пойдешь с нами собирать черепашек или нет?
– Тихо, – говорит девчонка, прикладывая палец к губам. – Выбирай выражения, когда рядом Пети.
Мы смотрим на Пети. Он опять танцует, столь увлеченно потрясая фонарями, что с его рук отлетают куски фольги, в которые впору завернуть бутерброд с ветчиной. Фольга падает на песок, обнажая мертвенно бледную кожу танцора. Пети чем-то похож на Железного Дровосека из страны Оз, страдающего проказой. Я ахаю, замечая кожу на его руках. В лунном свете она напоминает жидкое серебро.
– Пети, наверное, альбинос, – объясняет мне девчонка.
– И полный тормоз, – добавляет Раффи.
– Умственно отсталый, – хмуро поправляет девчонка, ущипнув его за руку.
– Просто он особенный, – говорю я, и это сущая правда.
Вероятно, Пети самый особенный из всех, кого мне приходилось встречать.
– Привет, Пети, – произношу я. – Рад тебя видеть.
Он лишь машет в мою сторону серебряными пальцами.
– А как насчет остальных? Вот ты кто такая? – с улыбкой спрашиваю я.
Классная девчонка. На усыпанном веснушками лице большие круглые очки в розовой оправе. Подобные цыпочки обожают ванильные вафли и вырезают платьица для бумажных кукол. И уж во всяком случае, не водят дружбу с такими парнями, как Раффи. Или даже как я.
– Кто она? – усмехается Раффи, ущипнув ее за щеку. – Она моя сучка Марта.
– Да, я его сучка, – со счастливой улыбкой повторяет девчонка.
– А меня зовут Олли. Рад с вами познакомиться.
– Так что, Олли? Пойдешь с нами промышлять черепашек? – снова спрашивает Раффи.
– Может быть. А что это означает?
Раффи кивает Марте, и та протягивает мне желтый листок. Таких полно у нас в отеле, и еще они расклеены по всему острову. На английском, испанском и креольском там написано следующее:
Внимание! Нахождение в местах нереста морских черепах строго запрещено и преследуется по закону.
Как вам, вероятно, известно, в июне-августе из яиц вылупляются черепашата. У этих малышей существует врожденный инстинкт двигаться туда, где светлее. В дикой природе они ориентируются по отражению в воде света луны и звезд. Однако в последние годы их обманывает искусственное освещение, которое уводит прочь от спасительного океана.
На побережье Намибии маленькие черепашки набрели на ночной пикник и заживо изжарились в костре.
На курортах Греции роковой свет дискотек заманивает в смертельную ловушку тысячи юных черепашек.
Не будем повторять этих ошибок! Просим вас с заката и до рассвета выключать все наружное освещение.
Помните, что вылупившиеся черепашки ориентируются по естественным источникам света. Не заменяйте собой луну!
– Читал, что там в начале? – спрашивает Раффи, мечтательно закатывая глаза. – «Преследуется по закону»!
– Вы хотите использовать для ловли черепашек умственно отсталого человека? – уточняю я.
– Да! – радостно подтверждает девчонка. – Мы заманим этих глупых черепашат в мешок. Верно, Пети?
– Чееерррепааахи, – протяжно гундосит он.
– Но… зачем они вам?
Все с недоумением смотрят на меня. Раффи трясет листком у меня перед носом, словно это пригласительный билет, дающий право выманивать исчезающие виды животных из их естественной среды обитания и запихивать в джутовый мешок на верную погибель.
– Что вы с ними будете делать, когда поймаете?
Раффи досадливо отмахивается.
– Потом решим. Ведь люди держат черепах у себя дома? И варят из них супы?
– Сейчас в моде всякие черепаховые украшения, – приходит Марта на подмогу Раффи, озаряя его улыбкой.
– Чееерррепааахи, – вновь подает голос Пети.
– Ладно, – киваю я. – Но мне как-то непонятно, зачем вы навесили на Пети крышку от бака, фольгу и эти гирлянды. Это… излишне.
Вообще-то я хотел сказать, излишняя жестокость.
– Мы же можем просто сгребать их руками или сметать в совок?
Раффи выразительно смотрит на Марту, будто это я здесь умственно отсталый.
– Потому что так будет круче.
Вот блин, думаю я. На редкость паскудное дельце.
Но вслух говорю:
– Ладно. Что делать-то нужно?
Через два часа с Пети уже льет пот, а черепашки все не показываются. От усталости у него начинают дрожать икры, отчего и его танец становится менее забавным.
– Эти чертовы яйца еще не треснули, – ворчит Раффи. – До школы осталось несколько недель.
Он поворачивается ко мне:
– Ты сколько тут пробудешь?
Я пожимаю плечами. Мой отец приехал сюда с группой своих дружков-астронавтов, вышедших на пенсию. Полагаю, мы будем жить в «Миске и койке» до тех пор, пока у него не закончатся деньги или лунная ностальгия, в зависимости от того, что быстрее.
– Не вздумай свалить, Олли. Встречаемся завтра утром. Немного потренируемся по части преступлений.
Я чуть не поперхнулся.
– Но эти преступления… Мы же будем только прикалываться? И никому не причиним вреда?
– Я вас умоляю! – смеется Раффи.
Но смех этот какой-то неприятный – такое ощущение, что тебя щиплют за все части тела.
– Я здесь на каникулах. Настоящие преступления оставим для школы, – усмехается Раффи. – Кстати, я тебя вспомнил. Ты ведь повернут на научной фантастике? Я всегда считал тебя ботаном, но ты парень что надо.
– Рад слышать. – И после паузы добавляю: – Ты тоже… Ладно, до завтра.
Я стараюсь говорить безразличным тоном, словно быть в одной шайке с классной девчонкой и завзятым хулиганом для меня самое обычное дело. Я уже поворачиваюсь, чтобы идти, но тут Раффи хватает меня в охапку и резко поворачивает назад.
– Эй, ты что-то уронил! Из кармана вывалилось.
Нагнувшись, он поднимает мой «Детский путеводитель по галактике» и стряхивает с него песок. Вот черт! Одна надежда, что сейчас темно и Раффи ничего не разберет. «Господи, сделай так, чтобы он его не открыл, а вернул мне, не прочитав названия», – мысленно молюсь я. Раффи начинает перелистывать страницы.
«Детский путеводитель по галактике» подарил отец, когда мне исполнилось двенадцать лет. Мы с Молли уже не маленькие дети, однако папочка этого не замечает. К тому же еще никто не написал «Путеводителя по галактике для мальчиков, достигших половой зрелости». Но светящиеся в темноте схемы мне там очень нравятся.
Гораздо меньше мне нравится то, что книга предназначена для детей от семи до девяти лет, и в каждой главе там приводятся всякие забавные факты. Ну, например:
Забавный факт № 47
Вопрос: Падающая звезда на самом деле не звезда. Почему же она так ярко горит?
Ответ: При ее трении о воздух образуется тепло и свет!
Складывается впечатление, блин, что авторы этой книги сроду не общались с людьми моложе сорока двух лет. И если, блин, парни вроде Раффи застанут вас за чтением этой книги, то наградят вас почетным званием ботана и раструбят об этом по громкоговорящей системе оповещения.
Взрослая версия отца, солидный и обстоятельный «Путеводитель по Галактике», мало чем отличается от моего, разве что схемы там матово-черные, а вышеупомянутая информация обозначена как Факт № 47. Похоже, по мере взросления мир выцветает и становится черно-белым, а факты перестают быть забавными, во всяком случае, в представлении книгоиздателей.
Планисфера тоже была мне подарена. С ее помощью мы, юные астрономы, ориентируемся в ночном небе. У меня она маленькая и блестящая, а ее звездный компас – самый точный из всех, что имеются в продаже. Она выпала у меня из кармана и подкатилась к ногам Раффи. Я быстро поднимаю ее, пока он не успел ничего заметить.
– Что ты там нашел?
– Ничего особенного. Просто мусор.
Я в панике. Сейчас он разожмет мой кулак и поднимет меня на смех как законопослушного астронома-любителя. И не успев даже подумать, я размахиваюсь и швыряю свою планисферу в океан. Одно мускульное усилие – и все кончено. Обычно я кидаю предметы не лучше девчонок, но сегодня планисфера ракетой вылетает у меня из руки. Вода такая темная, что я даже не вижу всплеска.
– Эй, извращенец, вообще-то здесь есть мусорный бак, – говорит Раффи, указывая на бак без крышки. – Что это у нас там?
Он открывает книгу на последних страницах, там, где находится раздел «Журнал наблюдений звездочета за летними созвездиями». Наполовину заполненная страница Альционы с упреком смотрит на меня.
– Она не моя. Это моей сестры, – вспыхнув, объясняю я.
Раффи достает из-за уха ручку и вычеркивает «созвездия», вписывая вместо него «преступления».
– Теперь это официальный журнал нашей шайки, – усмехается он. – А ты будешь у нас секретарем.
– Привет, Большая Медведица, – произносит отец, когда я наконец возвращаюсь к нам в номер. Опустив стакан, он поднимает на меня мутноватый взгляд. – Ты нарушил комендантский час. Я жду тебя уже несколько часов. – В голосе его звучит скорее гордость, чем недовольство. – Ты, видимо, совсем затерялся среди звезд. Нашел Альциону?
– Да, сэр, – вру я. – Пять градусов к югу от Эты Киля. Именно там, где ты говорил.
– Хорошая работа, сынок, – улыбается отец и шепчет: – Только не говори ничего Малой Медведице, это не для девочек, но, возможно, мы опять нарушим комендантский час. Завтра вечером вокруг Кассиопеи проявится несколько симпатичных звездных скоплений.
Я представляю, как моя планисфера поблескивает на дне океана. В этот момент над ней, вероятно, кружат стайки маленьких желтых рыбок, привлеченных ее блеском.
– Да, неплохо будет поймать их в мой телескоп. Спасибо, отец.
И мы понимающе улыбаемся друг другу.
Родители порой бывают так недогадливы.