Во дворце гулко звучал мужской смех. Раздались шаги многих ног, шагавших к стойке проката коньков. Я затаил дыхание. Эта обувь была нам знакома: галоши Герба, замшевые ботинки мэра Горацио, тупоносые оксфорды сестры Джонс, сапоги из крокодильей кожи вождя Бигтри. Здесь находилась половина персонала нашей школы: раздатчица из столовой Мидж, директор Иглезиас, мистер Свенсон. Увидев дешевые мокасины барсуковского папаши, я посмотрел на Барсука. Он как-то смешно задышал, словно изо всех сил удерживался, чтобы не чихнуть. Взрослые снимали обувь и, кряхтя, натягивали толстые носки и взятые напрокат коньки. Никто не проронил ни слова.
– Эй, Барсук! Это твой отец?
Он отправил остатки попкорна себе в рот и ничего не ответил. Барсук смотрел прямо перед собой. Его отец, пристроившись напротив нас, неторопливо шнуровал коньки.
– Когда я узнал, что он сюда ходит, я отнес его коньки в ломбард. – Между зубов у Барсука застряли крошки попкорна.
– И что?
В нескольких дюймах от наших носов дрожащие пальцы двойным узлом завязывали шнурки.
– Да ничего. Он все равно сюда таскается. Платит по три доллара за прокат.
– А как ты узнал, что твой отец здесь бывает?
Барсук промолчал. Леди Йети нас все-таки углядела и уже подъезжала к нашему убежищу. Вот это ноги! Такой ножищей ничего не стоит убить здорового мужчину. Раз уж она нас засекла, пощады не жди. Сейчас сдаст нас Снежной Королеве. Съежившись, мы молили о чуде.
Леди Йети опустилась на колени и, прищурившись, взглянула на нас.
– Эй, вам тут нельзя находиться! – со смешком произнесла она, уставившись на нас своими печальными маленькими глазками.
Сунув руку в потайной карман, Леди Йети извлекла шерсть и мятные леденцы с прилипшими к ним волосками.
– Пососите, когда проголодаетесь. Ладно, оставайтесь.
И она отъехала прочь.
Отец Барсука первым вышел на лед. Оторвавшись от перил, он замахал руками, словно сопротивляясь усиливающемуся ветру. Его лицо вызывало сочувствие. Черные волосы были гладко зачесаны назад, в глазах мелькал испуг. Жалкий конькобежец – сутулый и напряженный. Увидев, как он скользит по льду, я почувствовал, как к горлу у меня подкатывается комок.
Барсуковский папаша подкатил к какой-то тетке в костюме для фигурного катания – прозрачные юбочки, ярко-красные блестки, фиолетовые колготки. В подобном наряде впору участвовать в Олимпийских играх. Ей было лет сорок.
– Ты ее знаешь?
Зло прищурившись, Барсук смял в кулаке банку от шипучки:
– Это ты виноват, Рег. Если бы не ты, он бы сейчас сидел дома.
– Не понял.
Барсук стал топтать банку, пока она не превратилась в блин.
– Эту «метель» обслуживает твой отец. А работает он здесь, потому что должен кормить тебя.
Порой с Барсуком бывает трудно спорить. Но я все же попытался:
– Ха-ха. Не сваливай все на нас. Мой предок к этой «метели» вообще не имеет отношения. Он только прочищает трубы.
Так оно и было. Отец редко открывал свой ящик с инструментами. Он в основном вытаскивал шарфы из вентиляторов.
– Не он, так кто-нибудь другой будет налаживать эту «метель». Она ведь пользуется успехом.
Но Барсук меня не слушал. Его взгляд был прикован ко льду.
– Интересно, а можно сжечь этот каток? Или взорвать его?
– Взорвать можно, но лучше этого не делать.
Барсук переводил взгляд с папаши на женщину и обратно. Она наклонилась и стала поправлять колготки. Отец Барсука покраснел, как мальчишка, и притянул ее к себе.
– Интересно…
Когда Барсук что-нибудь замышлял, он всегда начинал со слова «интересно», как бы выдыхая его. Это не оставляло времени для размышлений. Сейчас он со значением поглаживал красную головку спички.
– Барсук…
Барсуковский папаша заскользил в паре с этой женщиной. Каталась она хорошо, но, по-моему, мать Барсука была гораздо красивее. Он суетливо ехал по прямой, а женщина выделывала вокруг него «восьмерки». Красные губы были призывно полуоткрыты. А юбки развевались, открывая взору все, что можно и нельзя.
У Барсука в руке догорела спичка. Я затушил ее в снегу.
– Барсук!
– Тише! Сейчас начнется.
Первые снежинки начали падать в семь часов вечера. Сначала редко и нерешительно, а потом Леди Йети повернула невидимый рычаг, и снег повалил вовсю. В воздухе запахло свежестью, и стало холодно.
Она нажала кнопку «зимняя коллекция», и из динамиков зазвучал сладкий голос Фила Коллинза. Снег бил нам в лицо. Искусственные шестиугольные снежинки, безликие и безупречные. В них не было природного разнообразия, зато они были надежнее. Но язык сразу распознавал фальшивость этих жестких слюдяных пластинок.
К этому времени все успели зашнуровать коньки. Большинство взрослых скользило по кругу, обгоняя друг друга, сталкиваясь, падая и подъезжая к вентиляторам, чтобы нырнуть в сверкающий вихрь снега. Нам снизу были хорошо видны их лица. Мэр Горацио опрокидывался назад, каждый раз разражаясь ругательствами. У Мидж разъезжались ноги, и она шлепалась на шпагат. Все-таки катание на коньках – самое дурацкое занятие на свете. Какая глупость! Все эти стальные лезвия и искусственный лед под крышей. Какая-то извращенная сказочная логика: привязать к ногам ножи и резать ими замерзшую воду.
Метель продолжалась, взрослые набирали скорость. Фальшивый снегопад был таким плотным, что мы узнавали лишь одного из двадцати: вот отец Барсука, потом Энни, старый Нед. Черты их лиц были размыты, будто мы видели их во сне. Какие-то загогулины вместо глаз и черные впадины на месте ртов. Отец Барсука катался, гордо вскинув голову и со смехом отдаваясь ледяной стихии. Фил Коллинз сменился «Мужчинами без шляп», и взрослые с новой силой стали натыкаться друг на друга. Устав, они подкатывали к «снежным сугробам», опоясывавшим ледовую арену. Со слов Корнишона я знал, что это вовсе не снег и не сугробы, а холодная химическая пена, сверкающая неестественной голубизной. Ее привозили на грузовиках с завода в Скрэнтоне. Все с удовольствием падали в нее, наваливаясь друг на друга. Женщины валялись в «снегу», становясь совершенно неузнаваемыми. Сестра Джон нырнула в «сугроб» и вылезла оттуда похожая на сморщенного йети, запорошенного снегом.
Над всем этим в будке диджея восседала Леди Йети. К ней постоянно подкатывал какой-то мужчина с просьбами поставить ту или иную песню. В благодарность он совал ей довольно странные чаевые: пять долларов четвертаками, лотерейные билеты, кусок малинового торта, завернутый в салфетку. Леди Йети принимала все. Каток побелел от снега и приобрел диковатый вид. Сначала я изумлялся: и за это они платят деньги? Но вскоре сообразил: они покупали возможность скрыться за стеной снега и стать невидимками. Так они могли безнаказанно лапать женщин, говорить им непристойности и лезть под юбки. А вот что искали тут женщины, мне было не совсем понятно. Наверное, им нравилось, что к ним пристают.
Мэр Горацио в дырявом и засаленном оранжевом трико подкатил к будке диджея и стал жаловаться Леди Йети. Он задрал голову, и его клочковатые черные волосы рассыпались по растянутому трико. Огромный кадык выдвинулся вперед.
– Разве вы не видите, что вон там совсем нет снега? А? Конечно, видите. Просто кое-кто жует чипсы и забывает про работу…
Он был прав. Метель обошла стороной часть катка. Снег там таял на стенах и стекал вниз тонкими струйками. В середине этой мертвой зоны стояла невысокая толстощекая женщина, освещенная безжалостным зимним светом. Она размахивала руками, пытаясь закружить вокруг себя редкие снежинки. Поймав взгляд Горация, женщина быстро втянула живот. Мы с Барсуком сразу узнали ее. Это была Мидж, пять дней в неделю бросавшая нам в тарелки холодные макароны. Она порозовела и явно нервничала. Ко лбу прилипли рыжие кудряшки. Кто-то – отец Барсука? Мэр Горацио? – порвал ей колготки. Она неуверенно помахала Горацио рукой в мокрой перчатке. Тот застонал:
– Может, вы поторопитесь? – Он сгреб мокрые пластинки. – Немедленно устройте там снегопад.
– Подождите! – проворчала Леди Йети, глядя на мигающую панель управления. – У нас проблемы. Сейчас позвоню механику.
Обычно на такие звонки отвечал я. «Папа, это тебя». Отец одевался и шел налаживать ночной мир.
– Эй, Барсук! Нам нужно смываться.
Но Леди Йети не стала звонить отцу. Вместо этого она стукнула волосатым кулаком по панели:
– Не волнуйтесь! Сейчас поправим!
Она перевела переключатель в положение 6/7 по шкале Бофорта, максимально усилив ветер. Включила осадки. И вокруг Горацио и Мидж закрутилась белая вьюга, скрыв их из виду. Я с облегчением вздохнул:
– Чуть не попались. Я думал, сейчас она позвонит отцу.
Барсук лениво взглянул на меня:
– А что ты ему сказал?
– Что я пойду к тебе. А ты? Что ты наплел своему предку?
Барсук усмехнулся:
– Он думает, будто я сижу дома и присматриваю за матерью.
– Ясно.
«Но если ты здесь, кто тогда за ней смотрит?» Но ответ на этот вопрос я вряд ли получу, да мне и не хочется.
Мать Барсука очень, очень больна. Она постоянно спит, сидя в инвалидном кресле. Издали кажется, что она срослась с этим креслом и является его живой частью. Никто на острове не знает, что у нее за недуг, но последствия его самые плачевные. Мать Барсука превратилась в какого-то кошмарного кентавра, в робота в женской одежде. Кашель, хрипы, стоны – и полная неподвижность. Конечно, я не одобряю того, что барсуковский папаша выделывает на льду, но мне, по крайней мере, понятно, за что он платит.
Я так прямо и заявил Барсуку.
– Заткнись, Регги. Наверняка твой папаша тоже сюда ходит, а какое оправдание у него? Нет оправдания. Катись к черту, Регги.
Он ударил кулаком по мокрому ковролину, и попкорн разлетелся во все стороны.
– Смотри! Это она! – воскликнул Барсук, вытаскивая меня из-под стола.
Леди Йети уводила с катка какую-то женщину. Похоже, она попала под вентилятор, и ее засыпало снегом с ног до головы.
– …он меня ударил… изо всех сил, – хныкала она, уткнувшись в меха Леди Йети. – Он меня толкнул, и я упала…
– Вы уже рассказывали мне это, мадам, – отозвалась Леди Йети, стараясь контролировать раскаты своего баса. – Помните? Я уже слышала эту историю.
– Правда? Эту самую историю?
Женщина чуть вздрогнула и прикоснулась к ложбинке на шее.
– Слово в слово.
Женщина выглядела растерянной и испуганной, словно наткнулась на собственные следы на снегу и поняла, что заблудилась.
– Да ладно, история как история! Вам надо отряхнуться, – произнесла Леди Йети, смахивая снег с волос женщины. – Следующий танец придется пропустить.
Мы с Барсуком увязались за женщиной в туалет.
Снег падал даже там. Из отверстий под потолком вылетали фальшивые сиреневатые снежинки. Сушилки для рук светились изнутри. Наверное, уборка тут была для Корнишона ночным кошмаром. Зеркала покрывала изморозь. Вода в раковинах превращалась в ледяное месиво. Туалетная бумага отсырела. В зеркалах отражались только наши силуэты, за которыми вдруг замаячило женское лицо с покрасневшими глазами.
– Ну, ты, – пробормотал Барсук. – Ты…
Он явно не планировал эту встречу.
Наклонившись вперед, женщина прижала к зеркалу нос и криво улыбнулась. По туалету летали снежные хлопья, похожие на мотыльков.
– Что вы тут делаете, мальчики? Это женский туалет.
– Ах ты… Ты! Ты мне не мать, и нечего указывать. Ты вообще никто…
Женщина даже не повернулась в нашу сторону. Она пошатнулась и чуть не опрокинулась назад. Барсук нехотя протянул руку, чтобы поддержать ее.
– Зачем ты катаешься с моим отцом?
Женщина со смешком подтянула мокрые колготки.
– А кто из них твой отец?
Барсук с силой толкнул ее. Она налетела на раковину и ударилась головой о зеркало. Из раковины брызнули льдинки, похожие на маленькие айсберги.
– Ты вообще никто! Просто сука здоровенная…
Барсук потащил меня к двери. Позади раздался крик: женщина звала на помощь Леди Йети. Я надеялся, что она не разглядела наших лиц. Теперь у нас были собственные причины избегать яркого света.
На катке бушевала метель. Дул ветер, валил снег, искрился темный лед. В Ледовом дворце стало по-настоящему холодно. Где-то поблизости находились клетки с обезьянами – их вой перекрывал шум ветра.
– Барсук, подожди! Зачем ты так?
– Забудь. Похоже, это вообще не она. Пойдем. Нам надо выйти на лед. Мы должны вырубить эту проклятую метель. – Он подскочил к стойке и взял для нас коньки.
– Ты спятил? Мы не можем туда идти. Смотри, какая темнотища. Я едва тебя вижу!
Тут я соврал. Барсук опустился на колени и впихнул мои ноги в ботинки.
– Так, теперь вставай и шнуруйся. Они тебе впору?
– Не совсем. И вообще…
Но было уже поздно – мы оказались в центре пурги. «Метель» захватила и меня. Как только мы вышли на лед, я затрепетал от счастья и сладкого чувства забвения. Я бросился навстречу ветру. Вот, значит, какова эта «метель». Внутри ее все было по-другому. Вокруг нас носились тучи снежных хлопьев. До чего же здорово – скорость, бодрящий холод, ты летишь на коньках, и для тебя больше не существует земного притяжения! Ветер толкал нас вперед, а потом сносил обратно. Наши коньки все быстрее резали лед, и из-под них летели искры, вспыхивая на черном льду. Ветер крепчал, подчиняясь действию невидимых механизмов.
Вскоре холод стал невыносимым, и мы оказались во власти чар Снежной Королевы. Мороз гнал нас навстречу друг другу, и каждый жаждал тепла. Мы испытывали жуткое удовольствие, когда налетали друг на друга, получая синяки и награждая ушибами других. В конце концов, все попадали вокруг катка. Мидж опрокинулась навзничь и дрыгала ногами. Учитель Кротти сделал довольно неприглядный кульбит. Миссис Сомат налетела на Барсука и, хохоча, повалила его в сугроб.
А куда же делась будка диджея? Мы десять раз объехали каток, но так и не нашли ее.
Из динамиков вновь зазвучал Фил Коллинз, и какое-то время его жестяной оптимизм перекрывал свист ветра: «Не торопи любовь, лишь подожди немного…» А потом был лишь визг и скрежет вентиляторов, темнота и шум ветра, черный лед по краю катка, искаженные до неузнаваемости лица. На нас повалились стены и чьи-то тела.
– Не бойся, я держу тебя, Регги!
Я почувствовал на своих плечах теплые и надежные руки Барсука.
Мы покатили вперед. На нас налетали люди и, как мячики, отскакивали назад. А мы, обогнув их, неслись дальше, навстречу новым столкновениям.
– Простите!
Столкнувшись с очередной фигурой, я заскользил дальше. А Барсук упал лицом вниз и сломал зуб. Я оцепенело смотрел, как зуб отлетает в сторону. Когда я поднял голову, Барсука рядом не было. Он пробежал по темному катку и исчез.
С «метелью» что-то пошло не так. Люди сталкивались, границы исчезали. Снегопад продолжался, и мне казалось, будто я совсем ослеп. После нескольких кругов я уже не мог сказать, где кончается мое собственное тело. Я изо всех сил пытался сохранить равновесие. Мимо меня проносились женщины с потекшим макияжем. У мужчин заплетались ноги, и они опрокидывались в сугробы.
«Бедный Барсук, – подумал я, – ведь где-то здесь наслаждается его отец!» А вскоре услышал знакомый смех. И застыл от ужаса. Только не отец! Нет, это мистер Свенсон, или мистер Иджонсун, или еще чей-то папаша. Но выяснять я не стал. Попятившись, я задом поехал туда, где было больше снега. Я не Барсук и не хочу скандала. И вообще жаль, что я там очутился.
Сделав еще несколько кругов и совершенно окоченев, я обнаружил будку диджея и подкатил к ней. Но Леди Йети исчезла, бросив свой огромный белый костюм без признаков «молнии». Клочья шерсти, снег и никаких подсказок. Горстка мятных леденцов. Я даже не знал, кого позвать. Любой человек на льду мог оказаться Леди Йети.
Пульт управления погодой мигал крохотными лампочками, попискивал и ждал настройки. Я провел рукой по горячим индикаторам, взял наушники телефона и нажал кнопку «техобслуживание». Раздалось четыре звонка, прежде чем кто-то ответил.
– Леди Йети? Это вы?
Голос у отца был сонный и какой-то далекий. У него в комнате явно работал телевизор, по которому показывали очередную дурацкую комедию.
Мою левую руку, наушники и витой провод запорошил снег. Я усмехнулся. «Метель» продолжалась, но теперь это не имело значения. Все это время мой предок спал дома.
– Что-то не так? Вам нужна моя помощь?
– Нет! Спасибо! – рявкнул я, стараясь подражать Леди Йети, и повесил трубку.
Теперь я понимаю, что не должен был туда соваться. Панель управления была чертовски сложной, с кучей всяких кнопок и переключателей. Мне и в голову не пришло, что «метель» поставлена на таймер. Если бы я знал, что через несколько минут все вырубится автоматически, то просто подождал бы и ничего не делал.
Вместо этого я нажал самую большую горящую кнопку. И по лязгу металла сразу сообразил, что прокололся. Я открыл двери обезьяньих клеток, и приматы немедленно этим воспользовались. Через минуту на стропилах появились рыжие силуэты и замелькали синие ступни. Сквозь завесу льда было заметно оживленное движение. Орангутанги лазили по невидимой решетке из труб. Сверху свешивались их длинные конечности. Сегодня вечером во Дворце все пошло кувырком. В сугроб с воплем упала обезьяна.
Наверное, трубы показались им слишком холодными. А может, их расслабило пение Фила Коллинза. В общем, они, словно падшие ангелы, начали валиться сверху пачками, планируя в воздухе, будто огромные лохматые птицы. Пфф! – стал отплевываться один из упавших орангутангов. Это был Корнелий. Вблизи он выглядел именно так, как я ожидал: синяя обвисшая физиономия в раме из огненно-рыжих волос. Лапы у него были в сосульках. Ему было холодно и плохо без родных жарких джунглей. Я уже жалел, что выпустил их из клеток. Сверху стал падать ледяной дождь, дробно стуча по льду. Вокруг меня по-прежнему носились люди, веером разбрасывая брызги. Они что-то напевали себе под нос, катаясь под собственную музыку.
Одна женщина каталась совершенно голой, прикрывшись лишь рыжими волосами, полыхавшими у нее за спиной. Вероятно, это была одна из сбежавших обезьян – в ледяном тумане было не разглядеть.
– Леди Йети!
Я помчался за ней. Вокруг катка снег пестрел рыжими кляксами. Несколько орангутангов копошилось в сугробах. Блестя глазами, они смотрели на меня из тающего снега, побитые, но живые. Серые щеки самцов припорошил снег. Они рвались обратно в свои клетки. Некоторым счастливцам удалось благополучно пересечь каток. Мимо меня пробежал на четвереньках Танг, цепляясь за лед длинными тонкими пальцами.
Куда делась Леди Йети? Метель продолжала свирепствовать. Музыка стала такой громкой, что я испугался за барабанные перепонки. Я забыл про Барсука, его отца, Леди Йети, свой прокол с панелью управления и думал только о себе. Все свидетельствовало о том, что самое страшное еще впереди. Музыка становилась громче и ритмичнее, лед ровнее и податливее, снег валил настойчивее, предвещая кошмарную пургу, которая сметет весь Ледовый дворец…
Но ничего подобного не произошло. Снег засосало обратно в вентиляторы. Ветер стих. Я не мог поверить своим глазам: аттракцион «метель» завершился. На стене появилась неоновая надпись: «Конец».
Когда включился свет, первое, что я увидел, была Леди Йети. Она стояла в центре катка уже в новом костюме. Вокруг нее поблескивали остатки искусственного снега. Леди Йети обнимал какой-то мужчина, нашедший убежище под крылом этой мощной фигуры. Она стояла спиной ко мне, и я видел лишь короткие и толстые мужские руки, вцепившиеся в нее. Его кулаки тонули в длинном меху, но костяшки пальцев показались мне знакомыми. Обернувшись, Леди Йети заметила меня:
– Не бойся, малыш, сейчас все закончится.
Я объехал ее, чтобы лучше рассмотреть мужчину. Рядом с Леди Йети отец Барсука выглядел, как толстый морщинистый ребенок. Он стоял на цыпочках, уткнувшись в мохнатую грудь Леди Йети. И шарил по ее телу, безуспешно пытаясь найти «молнию».
Леди Йети боялась щекотки. Она хихикала, и с нее слетали комочки серого снега. Плечи, огромные и мускулистые, ходили ходуном. Меня поразило, как быстро Леди Йети сумела переоблачиться. Казалось, ее костюм был пришит прямо к телу невидимыми стежками. Отец Барсука еще крепче прижался к Леди Йети. На его рубашке не хватало пуговиц, и я вдруг представил, как они вдвоем парят надо льдом, невесомые и совершенно голые. Позади меня послышался шум.
– Уйди с дороги, Рег!
Обернувшись, я увидел Барсука, сидящего верхом на розовой полировальной машине. Он не улыбался, и было не видно, какой зуб он сломал. На искаженном замороженном лице чернели безжизненные глаза. На щеках и волосах таял снег. Барсук собирался наехать на своего отца.
Огромное острое лезвие, вроде тех, что используют в заводских бумагорезательных машинах, заскребло по поверхности льда. Я закричал: «Нет! Пожалуйста! Стой!» Шум мотора заглушил мои вопли. Барсуковский папаша даже не увидел, что́ ему грозит – он по-прежнему прятал лицо в мехах Леди Йети. Но в самый последний момент Барсук все-таки свернул. Из-под лезвия вырвался голубой огонь. И Барсук стал выписывать аккуратные круги по поверхности катка. Машина засасывала грязные льдинки и шерсть орангутангов, а белые царапины на льду затягивала вода. Барсук упорно залечивал бесчисленные шрамы от коньков, пока каток не превратился в безупречное ледяное зеркало.
«Город морских раковин»
Барнаби поливал из шланга старый щиток черепахи, когда раздался первый крик. Он решил, что это просто ветер. Барнаби целый день с упорством Сизифа отскребал испражнения чаек, а теперь выясняется, что будет дождь.
– Вот черт! Вечно одно и то же, – пробормотал он себе под нос. – Только все отмою за этими стервами, и тут же льет как из ведра.
«Город морских раковин» закрылся для посетителей час назад. Сейчас деревянная дорожка была пуста. Тишину нарушал лишь шум волн и отдаленные раскаты грома. Со стороны моря наплывали серые дождевые тучи, а само оно постепенно погружалось во мглу. Мир будто затаил дыхание. И только серебристые чайки неутомимо носились над горизонтом, пикируя на использованные презервативы и пустые пакеты из-под чипсов.
Барнаби, полный дурных предчувствий, смотрел на грозовой фронт. Он начал нервничать сразу после закрытия. Обычно старался уйти ровно в семь часов. Ходили слухи, что, когда стемнеет, в «Городе морских раковин» начинают раздаваться странные звуки. Существовало поверье – если можно так назвать россказни двух подвыпивших сторожей, – что в гигантских раковинах обитают привидения. В штормовые ночи в них эхом отдаются вздохи погибших душ. Парень по имени Раффи, подрабатывавший там сторожем по выходным, верил в эту мистику: «Ночью духи там просто бесчинствуют! Раковины поют!»
Раффи говорит, что эта дьявольская музыка заползает, как червь, в уши и отравляет мозг. Она действует на подсознание, точно сигналы враждебных инопланетян. Но хозяин не повелся на эти штуки, решив, что у Раффи не все в порядке с головой.
– Его дядя страдал слуховыми галлюцинациями, – с грустью сообщил он. – В старости совсем оглох. – Хозяин покачал головой. – Не завидую этому Раффи. Ему в жизни приходилось несладко.
Крики доносились из рогатой раковины.
«Да быть этого не может», – подумал Барнаби.
Опершись на швабру, он размышлял, не сошел ли он с ума. Но на потустороннюю музыку это было не похоже. Слишком уж реально и по-человечески звучали вопли.
Рогатую раковину посетителям не показывали. Оттащили в дальний конец парка, где она ждала ремонта после того, как ее потрепал тайфун «Вита». С помощью крана раковину положили на бок, и теперь ее приходилось постоянно чистить от мусора и назойливых крабов, заползавших в трещину. Из всех гигантских раковин рогатая была самой маленькой, размером с небольшой грузовик. Волнистый вход в раковину был не шире канализационной трубы. Ничего общего с кроличьей норой, через которую можно провалиться под землю.
– Кто там? – окликнул Барнаби, неожиданно обретя дар речи. – Там кто-то есть?
Крики прекратились. Глубоко вздохнув, Барнаби заглянул в раковину и увидел там два глаза, поблескивающих в темноте.
«Оно вернулось, – подумал он, сжимая в руках швабру, свое единственное оружие. – Тварь, которая жила в этой раковине, вернулась обратно».
– Простите, но я застряла, – раздался жалобный детский голосок. – У вас нет пластыря и чего-нибудь поесть?
Рыжая ждала этой экскурсии целый месяц. Ведь «Город морских раковин» рекламировали как морской Стоунхендж. Добраться туда можно только на пароме. Строго говоря, это не город, а мегалитическое сооружение из гигантских раковин докембрийского периода. В брошюре утверждалось, что это морская версия острова Пасхи. На обложке вдоль берега выстроилась полумесяцем дюжина гигантских раковин. Это были витые остроконечные конусы, некоторые даже высотой с дом. Над ними кружили чайки. Надпись под фотографией гласила, что эти выбеленные солью небоскребы были выброшены на берег цунами во время мелового периода и установлены вертикально нашими далекими предками. На врезке изображались эти самые предки: маленькие покрытые шерстью людишки с раздутыми, как у запасливых грызунов, щеками разжигают священный огонь под сенью громадных ракушек.
Каждый август сюда привозили учеников пятых-седьмых классов. «Город морских раковин» принадлежал отцу Ларами Джурайб, он делал для школьников скидку и презентовал им бумажные шляпы в виде ракушек. В автобусе Ларами сидела рядом с Рыжей. Они были подругами. Хотя Ларами была старше всего на два года, выглядела она на редкость половозрелой. Учителя называли ее «взрослой» и «слишком развитой для своего возраста», но Рыжая знала, что это не так. Ларами, как ребенок, втягивала молоко носом, а читала на уровне четвертого класса. На самом деле учителя имели в виду ее пышные формы и то, что от нее несло кокосовым маслом и сигаретами «Кэмел» без фильтра, плюс ее слабость к ученикам средней школы.
– Вот подожди, приедем, я тебе покажу раковины, где мы этим занимались, – усмехнулась она, искоса глядя на Рыжую.
Та прикусила губу и стала смотреть в окно. Она могла лишь догадываться, что означает «это».
Когда приехали на место, Рыжая выскочила из автобуса и помчалась в залитый солнцем центр «Города морских раковин». Остановившись, она прикрыла ладонью глаза и, прищурившись, стала смотреть на гигантские раковины, не обращая внимания на снующих вокруг детей. «Что за фигня?!» – думала она. Сплошное разочарование. Все здесь было грязным и облезлым. Розоватые завитки раковин загадили чайки, внутри темнела какая-то грязь. Везде валялись пакеты из-под майонеза и палочки от соленых огурцов. Мистер Джурайб оснастил раковины миниатюрными динамиками, чтобы посетители могли слышать шум доисторического моря. Но они вышли из строя, и работал только тот, что висел на раковине-колоколе. Однако издаваемые им звуки напоминали шум работающего холодильника. Если эти раковины и были когда-то четырнадцатым чудом света, как утверждала потрепанная растяжка, с тех пор они существенно понизили свой рейтинг. Потные женщины фотографировались на фоне Прекрасной Венеры, а мужчина с лягушачьей физиономией потушил сигарету о ее пятнистый бок.
Дети зевали, слушая лекцию о морских обитателях. Потом у них был пикник с клубникой и хот-догами, обжаренными в кукурузном тесте, после чего бритая женщина сфотографировала класс на фоне усатой раковины. Все стали собираться.
– Подождите! – возмутилась Рыжая, хватая учительницу за рукав. – А когда же мы полезем внутрь?
– Что за фантазии, Лилит? – произнесла сестра Джонс, снисходительно погладив ее по голове, словно та была блаженной. – Кто тебе сказал, что мы туда пойдем?
Рыжая закусила губу. Она уже не помнила, кто именно это сказал, но им точно это обещали. Обман поверг ее в ярость, однако не удивил. Первые девять лет своей жизни Рыжей постоянно приходилось идти на компромиссы. Она мечтала быть красавицей, но была лишь милой девочкой. На свой день рождения ей хотелось пригласить акванавтов, а пришлось ограничиться кривобокими лобстерами в «Крабьей хижине». Рыжая мечтала иметь отца, но пришлось довольствоваться мистером Пападакисом, от которого несло краской для волос и эвкалиптовой мазью для ног. Лицо его, сморщенное и обвисшее, чем-то напоминало рукавицу принимающего в бейсболе. Мать Рыжей награждала мистера Пападакиса множеством эпитетов: «наш продуктовый талон», «моя жертва», «витамин Р». Человек он был косный, с множеством застарелых и неприятных привычек. Он не опускал сиденье в туалете, сосал скорлупу от фисташек и упорно отказывался умирать.
Но Ларами утверждала, что Рыжей с ним повезло. Мистер Пападакис никогда не интересовался, дома ли его падчерица, и ей не приходилось тайком ускользать из дома. Ларами же делала это регулярно, по понедельникам, средам и пятницам. Она хвасталась, что осквернила восемь из тринадцати гигантских раковин.
– Видишь вон ту большую? – шепотом спросила она.
«Они все большие, Ларами».
– Я там поимела торговца хлором, – небрежно сообщила она. – Видишь черный вьющийся волосок у тебя на кедах? Это его сына Лайла…
Ларами замолчала: на дорожке появился ее отец. Низенький, морщинистый и лоснящийся, мистер Джурайб был похож на оживший земляной орех. Слишком маленький и толстый, оценила Рыжая. Не годится даже для дублера телевизионного папаши. Но хотя бы не такой урод, как мистер Пападакис.
– Дети, экскурсия окончена! – объявил он, хлопнув в ладоши. – Не забудьте купить сувениры в магазине. Паром уже ждет.
Дети толпой повалили к пристани. Но Рыжая не торопилась. Прислонившись к ограде, она слизывала соль со своей косы. В ее огненные волосы набился песок. В воде лениво покачивались солнечные блики.
– Вы только посмотрите! – воскликнула Рыжая, показывая на пристань. – Какая прелесть!
Там резвились ламантины, парами и в одиночку выныривая из-под пирса и медленно кружа по воде, подернутой бензиновой пленкой.
– Они похожи на большие какашки! – завопил Роджелио. – Какашки, какашки, большие какашки!
Дети захихикали.
«Вот циники!» – подумала Рыжая. Она только что узнала это слово на уроке социологии и прониклась прямо-таки религиозной нетерпимостью к подобного рода людишкам. Порой ей представлялся огромный костер, на котором она спалит всех этих дикарей – своих одноклассников. Ламантины – божественные создания, а не какашки! А меня зовут… Лилит!
– Слышала, Рыжая? – толкнул ее локтем Роджелио.
– Ха-ха, – засмеялась та. – Какашки.
Она направилась вместе со всеми в магазин. Всеобщий восторг вызвали солонки в виде раковин, причем гораздо больший, чем они сами. Рыжей даже не пришлось дожидаться, когда дети уйдут. Никто не обращал на нее внимания. Она прокралась к огромной раковине, лежавшей на боку. Оглянувшись вокруг, нырнула под ограждавшие ее желтые веревки. Опустившись на четвереньки, Рыжая заглянула внутрь рогатой махины. Там все было залито красноватым пульсирующим светом, постепенно затухающим в недостижимой глубине. Уютная полость раковины так и манила заползти поглубже.
Собравшись с духом, Рыжая нырнула внутрь. Съехав по каналу, она шлепнулась на «пол». Уклон оказался более крутым, чем она ожидала. Внутри пахло солью и морем. Глаза не сразу привыкли к темноте. Внутренняя полость была размером с туалет. Но Рыжей хотелось, чтобы она была еще меньше: как шкаф или буфет. Она прижала ладони к выгнутой стенке раковины, закрыла глаза и улыбнулась. Как будто тебя взяли в скобки. Взглянув на ладони, Рыжая увидела, что они испачкались: стенка была вся в песке, окурках и мокрых птичьих перьях. Белые, изогнутые в виде арфы стенки кто-то исписал грязными ругательствами. Рыжая тотчас узнала эти слова, хотя смысл их был ей непонятен, и мысленно произнесла их. Ей стало стыдно, она покраснела и почему-то испугалась. У нее возникло ощущение, будто она извалялась в грязи. На дальней стенке заметила еще одну надпись: «Ларами и Раффи – любовь до гроба!»
Рыжая посмотрела вверх, на розовато-коричневый пятнистый «потолок». В стенках раковины она заметила маленькие трещинки. Отлично. Рыжая с видом мученицы прижалась щекой к холодному «полу» раковины. Хорошо бы таких трещин был миллион, через них польется дождевая вода, и она утонет. И тогда они пожалеют. Рыжая с удовольствием представила, как все устремляются к ее могиле, оставляя мистера Пападакиса далеко позади.
С тех пор как они переехали в похожий на пещеру дом мистера Пападакиса, Рыжая постоянно стремилась куда-нибудь забиться. Она забиралась в корзины, где хранилась одежда, и закрывалась крышкой. Часами сидела под раковиной, закрыв глаза и слушая урчание труб. Ночами залезала в собачью будку и лежала там в обнимку с соседским биглем. Порой, когда Рыжая лежала достаточно долго, это наконец случалось. За гулом собственной крови, за шумом мира она начинала различать иную мелодию. То была лишь искорка звука, отзвук старой песни, которую она забыла.
Когда Рыжая открыла глаза, раковину уже заполнили длинные тени. Начинался прилив. До нее донесся плеск невидимой воды. Она, покачиваясь, добралась до задней стенки раковины и прильнула к самой большой трещине. На фиолетовом небе появились звезды. На листьях пальм плясали отблески молний. Раковина тихо гудела в предчувствии дождя.
Сначала Рыжая просто представляла себя пленницей, но когда попыталась выбраться наружу, выяснилось, что она действительно застряла. Дальше внутрь раковины Рыжая проползти могла, но вот подняться к выходу уже не получалось: стенка была покатой, и она неизменно сползала вниз. Казалось, вход в раковину стал у́же, а на ее крутых и скользких изгибах было непросто найти точку опоры. Рыжая повернула назад, однако трещина на верхушке раковины была слишком мала для ее большого тела. Господи, что же делать? Ну и ладно, пусть я умру здесь.
Но подобной решимости хватило ненадолго. Опасение, что ее обнаружат, нежелание мириться с запретами сестры Джонс или сальными шуточками Роджелио сменилось настоящим страхом: а если ее никто не ищет?
«Не паникуй!» – жестко приказал Рыжей внутренний голос. Это напомнило ей команды учителя физкультуры Кротти и окрики Маргариты, мамаши из телевизионной передачи «Кто еще тебя так любит?».
Но после очередного раската грома нервы у нее сдали. Перспектива провести тут ночь вселяла в нее ужас. Тело содрогалось от страха. Обдирая руки об острые края трещин и налетая на невидимые шипы, Рыжая снова и снова ползла к выходу, неизменно съезжая вниз, израненная и обессиленная.
– Помогите! – закричала она и расплакалась. – Я застряла, помогите!
«Никто не придет, – с ледяной уверенностью произнес внутренний голос. – А сейчас начнется дождь. Так что выбирайся как-нибудь сама».
Но он пришел и обеспокоенно заглянул в раковину. Рыжая сразу перестала реветь. Внимательные голубые глаза, мягкий пушок волос. Грустное приветливое лицо.
– Что ты тут делаешь, детка? Парк уже закрылся.
На его заросшую волосами шею упали первые капли дождя. Небо потемнело и стало иссиня-черным. Сейчас ливанет. Вот ужас-то. Барнаби понимал, что порядочный человек обязан помочь ребенку, этой рыжей толстушке, умоляюще смотрящей на него из раковины. Но внутренний голос убеждал его: «Я опоздаю на паром и пропущу важную игру. И босс обязательно обвинит во всем меня. А мне ведь не платят за сверхурочные».
– Ты разве не видела знака? Рогатая раковина на ремонте.
– Я просто хотела посмотреть. А теперь не могу выбраться.
– Но ты же сумела залезть внутрь? Почему бы тебе не попытаться вылезти?
На нос ему упала еще одна капля дождя.
Покачав головой, Рыжая показала свои окровавленные ладони. Барнаби понял, что дело дрянь: похоже, он убеждает узника, чтобы тот сам себя освободил.
– Ты слышишь? – процедил он. – Сейчас польет дождь. И у нас возникнет куча проблем, если мы опоздаем на паром. Давай, попытайся еще разок.
Вцепившись в край раковины, Рыжая попробовала подтянуться, одновременно отталкиваясь ногами.
– Осторожно! Ты можешь двигать ногой? А шевелить пальцами? Наверное, ты растянула связки.
Рыжая пошевелила пальцами внутри своих кедов и молча взглянула на новоиспеченного Гудини.
– Ну, раз ничего не получается, придется мне вытаскивать тебя самому, – вздохнул Барнаби.
Она убрала руку с края раковины.
– Не получается.
Барнаби застонал.
– Ладно.
Барнаби всегда работал вполсилы, и его мускулы давно ослабели и подернулись жирком.
– Девочка, но ты тоже должна мне помочь… А то я тебя не вытащу.
Ему в голову лезли не самые благородные мысли: «Чертова толстуха, тебя отсюда вообще не выволочь». Он представил, как люди в защитных очках вызволяют эту толстощекую телку с помощью паяльной лампы, а босс обвиняет его в понесенных убытках.
– Господи, девочка, ты только…
– Мне больно!
– Поставь сюда правую ногу и оттолкнись… Ах, черт!
Барнаби посмотрел на часы. До отхода парома оставалось семь минут.
– Нет, так ничего не выйдет. Ты пока держись, а я сбегаю и скажу, чтобы они задержали паром. И попрошу помощи…
Ударил гром, и они оба подпрыгнули от неожиданности. Рыжая стукнулась головой о хитиновую стенку раковины. Ее серые глаза наполнились слезами.
– Простите, сэр, но у меня не получается, – тяжело дыша, пробормотала она. – Только, пожалуйста, пожалуйста, не оставляйте меня здесь одну.
Барнаби сразу остановился. И зачем она только назвала его сэром.
– Ладно, – с удивлением услышал он свой голос. – Давай попробуем еще разок.
Они стали действовать по принципу тяни-толкай. Барнаби тянул, Рыжая отталкивалась ногами. Рыжая отталкивалась, Барнаби тянул. Маятник качался туда-сюда: Барнаби тянул так, что на его тощих руках вздулись синие вены, а Рыжая подскакивала, танцуя на цыпочках на скользком «полу» – и вдруг снова опрокинулась назад. И потянула Барнаби за собой. В раковине эхом отдались их придушенные крики и сухой треск костей.
– Вы на меня еще сердитесь?
Прошел час с того момента, когда затих шум мотора уходящего парома. На «Город морских раковин» надвинулась ночь с ее неумолимой темнотой. Лицо Барнаби оказалось совсем рядом, и Рыжая с беспокойством ощутила каждую пору на своем лице и каждый волосяной фолликул на голове. Она широко и отстраненно улыбнулась.
Барнаби потирал ногу, угрюмо всматриваясь в дыру на вершине раковины, сквозь которую виднелось небо. На песок упали первые крупные капли дождя. Руки у него покрылись гусиной кожей. Задрожав, он застегнул верхние пуговицы рубашки. Стенки раковины становились просто ледяными.
– Когда придет ваш босс?
– Я же говорил тебе, детка. Часов через двенадцать, не раньше. – Барнаби обхватил курчавую голову руками. – Как ты думаешь, когда твои родители забьют тревогу?
Рыжая дернула шнурок кроссовки.
– Трудно сказать.
Мать Рыжей уехала по делам. Она работает «по вызову» и часто исчезает сразу после звонка. Рыжей это не совсем понятно, ведь ее мать числится безработной.
– Вырастешь – поймешь, – со вздохом произносит мать, невесело улыбаясь.
И Рыжая старается не расспрашивать.
Мистер Пападакис ведет себя довольно странно. В плохие дни он считает, что Рыжая – плод его воображения. В хорошие дни окружает ее вежливой заботой, от которой Рыжую тошнит.
– А где твой отец? Настоящий отец?
Рыжая никогда не видела своего биологического отца. Мать упомянула о нем лишь однажды, небрежно махнув рукой: так, один дождливый день в «Миске и койке». Рыжая даже не видела его фотографии. Но ненавидела отца всей душой. Она уже слышала о генетике и представляла своего папашу толстым кривоногим типом, который накачивался всякой дрянью, и от нее у Рыжей все эти гормональные проблемы и чудовищный цвет волос.
– А как тебя зовут, детка?
– Ры… Лилит.
– Да, ты похожа на Лилит, – улыбнулся Барнаби.
– Правда? – c надеждой переспросила девочка. – Точно похожа?
Лилит – имя из ее прошлого, которое она забыла, когда они переехали на остров. На материке все звали ее Лил. Это было еще до того, как тело распухло до неузнаваемости. Теперь же все в школе дразнят ее «рыжей коровой» и при этом демонстративно жуют жвачку. Она так к этому привыкла, что сама стала называть себя Рыжей, делая вид, будто это забавляет ее не меньше, чем ее мучителей.
Иногда призрак Лилит навещает ее новое тело. По ночам он со стенаниями бродит по коридорам ее конечностей, раскачивается на башне бедер и под сводами груди. «Подростковые боли», – пожимает плечами мать.
Услышав свое настоящее имя, Рыжая, словно мантию, сбросила с плеч свою неуклюжесть.
– А вы знаете, на кого похожи?
Барнаби покачал головой.
– На Гарри Гудини.
– Гудини? – усмехнулся он. – Вот это новость. Тогда можешь называть меня фокусником. А вообще-то меня зовут Барнаби. Я здесь работаю уборщиком. Заставляю исчезать мусор, – засмеялся он, и его смех гулко отозвался в темной раковине. – Но набор трюков у меня не ахти какой. Выпутываться, как Гудини, я не умею. Так что из этой раковины я нас вызволить не смогу.
– Гудини мой любимый артист, – застенчиво сообщила Рыжая.
– А почему не какая-нибудь рок-группа? «Чаудеры», «Григорианцы» или как их там?
– Через три месяца о них уже никто не вспомнит. А Гудини – навечно.
Для десятилетней девочки у Рыжей была очень богатая фантазия. Она представляла себя попугаем, которого пираты сажают на свои татуированные плечи и поглаживают по перышкам. Или лошадью, на какой скачет веселый наездник по имени Нат или Стэн, легонько пришпоривая ее пятками. В зоопарке лошадь помещают в клетку с чистой мягкой соломой и просят проделывать самые простые фокусы – толкать носом резиновый мячик или есть банан, после чего аплодируют и восхищаются: «Даже лучше, чем оцелот!»
Но самой любимой фантазией был Гудини. Рыжая не соглашалась с его биографами, утверждавшими, будто им двигало подсознательное желание освободиться от моральных уз. Она считала, что Гудини просто искал ящик, из которого невозможно выбраться. Рыжая представляла, что она свернулась внутри железной раковины-кораблика, и та, пуская серебристые пузырьки, медленно опускается на темное морское дно. И она, как невольный аргонавт, отдыхает на голубых лугах водорослей. Кораблик ее фантазий не имел ничего общего с этой дырявой грязной раковиной. Он был клиновидным, без течи. И там не было никаких замков и замочных скважин.
– Вы считаете, это нормально? Воображать все это? – спросила Рыжая.
– Конечно, – кивнул Барнаби. В ее возрасте он фантазировал на тему роботов и мультяшных русалок.
Из раковины Барнаби было видно только одну звезду, низко висевшую на фиолетовом небе. Теперь, когда он перестал чувствовать левую ногу, настроение у него улучшилось. Над витыми крышами «Города морских раковин» поднялась розовая луна. В ее перемежающемся свете их спиральные купола, казалось, вращались вокруг своей оси, как некие кривобокие карусели. Горизонт слегка рябило, словно на него отбрасывал тени невидимый мир.
Барнаби подумал, что Раффи все сочинил, и никаких привидений в «Городе морских раковин» нет. Темно уже несколько часов, а здесь появилась лишь туча москитов. Гроза задерживалась, и Барнаби удивлялся своему везению. Впрочем, толку от этого было немного. Нога у него подвернута неестественным образом, а в раковине холод хуже, чем в холодильнике. Интересно, ему заплатят за производственную травму? Скоро они услышат шум подходящего парома. Ведь их же должны хватиться.
Рыжая, напротив, просто сияла от радости. Прижавшись к правому локтю своего соседа, она смотрела на него с мечтательной улыбкой.
– Есть хочешь? – спросил Барнаби.
Он пошарил в кармане и протянул ей мятную жвачку и металлическую фляжку.
– На, замори червячка.
Рыжая сделала глоток и побледнела.
– Давай сюда фляжку, а то выдуешь все, что там есть.
Взглянув на Барнаби, она опять прильнула к горлышку.
Забрав у нее фляжку, он сам сделал несколько глотков. Раньше Барнаби никогда не залезал в раковины и сейчас видел все свои огрехи. Довольно неприятное зрелище. Но шланг доставал только до половины, а Барнаби был не слишком щепетилен. Черные пятна, словно чернильный тест Роршаха, свидетельствовали о его профессиональной непригодности. Даже в сумраке раковины были заметны угольно-черные следы его ботинок, которые он оставил, когда свалился внутрь.
– Черт, ну и грязища здесь, – буркнул он.
Но уточнять, кто виноват, что древние раковины превратились в мусорные баки, Барнаби не стал. Ему и так целыми днями приходится намывать их снаружи, отдирая детский крем и прочую гадость. Мальчишкой Барнаби мечтал стать лесником, охраняющим природные ландшафты, зубчатые горы и девственные леса. Защищал бы благородных буйволов, носил шляпу и значок. А вместо этого оттирает неприличные надписи на раковинах. Мистер Джурайб давно бы уволил его, если бы он не делал вид, будто незаменим, припрятывая все чистящие средства.
Но Барнаби старался об этом не думать. Он взглянул на Рыжую, осовевшую от выпитого, и вдруг представил чертика в коробке со сломанным заводом. Игрушка без ручки. Похоже на его собственные перспективы по части деторождения. Внутри у него все сжалось и похолодело. Никакого выхода.
– Ага, грязь жуткая.
Сквозь трещины в раковину просачивался лунный свет, бросая пятнистые отблески на вывалявшуюся в грязи девочку. Она, не отрываясь, смотрела на Барнаби.
– А ты хоть знаешь, где мы сидим? – спросил он, намереваясь прочитать ей лекцию. – Это мегалитический экзоскелет. Мы можем лишь догадываться, кто в нем обитал…
Барнаби вдруг замолчал, испугавшись эха своего собственного голоса. Казалось, стенки раковины повторяют каждый звук.
– Девочка, а ты не слышала здесь каких-нибудь странных звуков?
Ее уши порозовели.
– А что?
– Да так, ничего. Мой… коллега говорит, что порой слышит тут довольно странные звуки. Они доносятся из раковин.
– Ах, это, – небрежно бросила Рыжая.
– Это?
– Это Ларами. – Она сморщила нос. – Ну, вы понимаете. Занимается там этим делом.
– Ларами Джурайб? Этим делом?
Барнаби покраснел. Утром он сообщит эту новость Раффи. Надо же, принять за стенания привидений вполне земные стоны! Хотя Раффи мог просто прикалываться – все знали, что он любитель дурацких выходок. Но какова Ларами! Ей ведь лет двенадцать. Уж лучше бы это были духи.