Тетя Соня вскидывает татуированную бровь.

– В смысле, не по-настоящему ведь?

– Ой, нет. Нет-нет-нет. На фотографиях она была еще живой. Но там везде стояли эти хештеги – типа “анорексияприди” и “голодаю”, вот это все.

Это произошло случайно. Таш залезла в инстаграм после лекции Анастасии. Просто посмотреть внимательнее на этих худеньких красивых девочек и подумать о них. Подумать об их ребрах и о том, хочется ли ей самой тоже иметь такие ребра, и что делать, если хочется. Она рассматривала фотографии дольше, чем планировала, и в тот момент, когда ей показалось, что она видела уже всех анорексичных девушек на земле и прочитала все их пугающие списки #целей, она прошла по хештегам в самую глубь и там, под одним из самых странных хештегов, увидела ее – Бьянку.

– Не самые счастливые хештеги, – говорит тетя Соня. – Ну, рассказывай дальше.

– В общем, в основном у нее там были селфи. Она много фотографировала себя в танцевальной студии, там куча зеркал. Но…

– Что?

– Короче, некоторые фотографии явно сделал кто-то другой.

– Друг?

– У нее не было друзей, кроме девочек из наших двух спален.

– И ты думаешь, фотографировал кто-то другой?

Таш кивает.

– Да.

– Почему ты так уверена?

– Ну потому что… Не знаю. Она всегда скрывала, что у нее проблемы с едой. Даже никогда не раздевалась при нас. К тому же некоторые снимки были сделаны с напечатанных фотографий. У нас тут ни у кого нет бумажных фотографий. Они такие, края немного приподняты, как настоящие. Типа, как из полароида. И некоторые были вставлены в рамки – в обыкновенные, как на картинах.

У одного английского друга Наташиной матери был полароид. Людмила надевала купальник, сверху накидывала шубу, втягивала живот и позировала на кухне или на балконе, и дым с завода портил ей прическу.

– А подписи? Что там было?

– Очень грустные, – говорит Таш. Она не знает, стоит ли делиться тем, что там прочитала. И тут же понимает, что ведь посты были открытые. Как странно, что кто-нибудь может смотреть на эти фотографии и не догадываться, что девушка, которой они любуются, мертва: девушка в белых трусах и лифчике, лежащая на двуспальной кровати со смятой белой простыней, скульптурой лошади и озером на заднем плане. – Например, “я хочу уплыть”. Еще что-то про Офелию из “Гамлета”. И что-то про черный бриллиант.

– Ты читала “Гамлета”?

– Вообще-то нет, – говорит Таш. – Они в школе в прошлом году ставили что-то вроде балета, мне кажется. По-моему, Бьянка играла Офелию. Ну и вообще она ею прямо бредила – и ею, и принцессой Августой.

Тетя Соня кивает. Глаза у нее закрыты. Если бы не ботокс, лоб у нее сейчас был бы наморщен. Она делает глубокий вдох и открывает глаза.

– Дело приобретает очень интересный оборот, – говорит она.

– Интересный? – переспрашивает Наташа, но тут тете Соне приходит сообщение, и она на минутку выходит из зала.

Пока ее нет, Таш кладет побольше сливочного масла себе в картошку, давит картошку вилкой и быстро съедает, пока никто не видит. В таблице Weight Watchers это будет пять лишних баллов, но ведь сегодня Рождество, так что не считается! Таш ищет в себе угрызения совести и чувство вины и пытается почувствовать себя тем, кто жалуется своим худым подписчикам в инстаграме, что сегодня жутко обожрался и теперь хочет умереть, но обнаруживает, что ей плевать.

На следующий день машина отвозит Наташу и тетю Соню в Баттерси-Хелипорт, где их дожидается вертолет. Взлет ощущается так, как будто их потянули вверх на тоненькой ниточке, и они болтаются на ней, как паук, которого вытащили из ванны и несут выбрасывать за окно.

– Можем полететь куда захотим! – объявляет тетя Соня под рев мотора. – Потому что мы богаты!

Ну или что-то вроде того. Вообще-то она могла бы сейчас говорить все что угодно, потому что шум такой, что все равно ничего не слышно. Тетя Соня не часто улыбается, но сейчас на лице у нее улыбка: она в опасности и оторвалась от земли, оторвалась в буквальном смысле и теперь парит над искрящимся Лондоном, над его вечным сиянием.





Рейчел созерцает тарелку с едой, стоящую перед ней. Могло бы быть хуже. Можно съесть капусту и немного индейки без кожи. Если бы она всерьез увлеклась веганством, она бы и индейку тоже оставила, но надо ведь ей хоть что-то есть. Она это знает. Знает об опасности “режима голода”, когда тело от отчаяния начинает набирать вес даже без еды и ухитряется выкачать граммы жира из чего угодно – даже из крема для тела или из предметов, которых касаешься: например, это может быть жир окружающих тебя людей. Это им Тиффани однажды рассказала. Дело было на уроке биологии, и доктор Морган, обычно такой мягкий, тут совершенно вышел из себя и выгнал ее из класса. Потом у него был такой вид, как будто он сейчас заплачет, как будто он совсем как Рейчел и как ее мать – из тех людей, которые не могут рассердиться и при этом не заплакать.

Картошку и пастернак Рейчел съесть не может, в них слишком много углеводов. А хлебный соус – он ведь приготовлен, ну ясно, из хлеба. Никто, вот буквально никто-никто не ест хлеб. Белая мука приготовлена из самых вредных частей пшеницы, которую к тому же еще и генетически модифицировали, чтобы люди на нее подсаживались, как на опиум. Это Рейчел объяснил ее старший брат Эллиот. Рафинированная мука застревает в маленьких штуковинах в животе, раздражает их, и желудок так воспаляется, что разрывается, и клочки белой муки носятся у тебя прямо в крови, и ты от этого можешь даже умереть или заболеть шизофренией. А белый соус приготовлен из молока, то есть из кровавого гноя порабощенных коров, которых сначала насильственным образом заставляют забеременеть, а потом отнимают новорожденных детей. От молочных продуктов люди жирнеют и покрываются прыщами, потому что молоко не предназначено для того, чтобы его употребляли взрослые человеческие особи. От них у людей появляется много слизи, она льется из носа длинными соплями и иногда попадает в мозг. Человек может даже захлебнуться в собственной слизи, ну и правильно, так ему и надо.

А клюквенный соус, в свою очередь, почти полностью состоит из сахара. Рейчел видела, как мать его готовит, рано утром, когда за окнами еще было темно. Мать стояла на кухне в белом халате, шея перемазана тональным кремом, и размешивала в кастрюле целый стакан белого (^БЕЛОГО!) сахара с замороженной клюквой.

– Не говори брату, – сказала она тогда Рейчел.

Так много вещей целиком состоит из сахара. Хлеб, даже если съесть его вообще без всего, превращается у тебя в желудке в целую миску сахара. Буквально в целую миску. То же самое с фруктами. Алчные испорченные фермеры нарочно вывели такие сорта фруктов, в которых этого сахара буквально через край. Если не собираешь ягоды где-нибудь в лесу, можешь с таким же успехом съесть пакетик “Харибо” (а они хотя бы вкуснее, положа руку на сердце). Жареная картошка – это тоже сахар, только облитый жиром и подожженный, чтобы вызвать у тебя рак. Мама Рейчел жарит картошку на гусином жире, и это такая мерзость, что даже думать об этом невозможно. С пастернаком – та же история, только он на вкус хуже, чем картошка.

Толстой девочки, которой была Рейчел, той, которая съедала по две или три порции жареной картошки, а в рождественские каникулы уплетала бутерброды с жареной картошкой и одна съедала целую банку шоколадных конфет “Розы”, больше нет. Она умерла. Похоронена. Ее тело истлело и разложилось. Теперь она съедает пополам с братом мисочку киноа, на приготовлении которого он настоял, потому что это полезная пища, а все остальное дерьмище на столе – нет. Он – веган, но говорит, что Рейчел веганкой становиться еще рано. Ей надо начать с палеодиеты и сидеть на ней, пока не похудеет, а уж потом можно будет переходить на овощной режим. Последние несколько лет он с ней почти не разговаривал, а тут вдруг все это.

Спортивный зал открывается на второй день после Рождества, и Эллиот берет Рейчел с собой. На этот раз он не заставляет ее прятаться в зале кардиотренировок и притворяться, что она ему никакая не сестра, пока он зависает с друзьями в качалке. Старая спортивная одежда ей уже велика, так что утром Рейчел проскользнула к маме в спальню и нашла там пару тренировочных леггинсов и черный топ “Найк”, который надела поверх розового спортивного лифчика – раньше он был ей мал, а теперь нормально. На шею повесила несколько рядов цепочек, а на ухо нацепила кафф – если не приглядываться, кажется, что у нее проколот хрящ. Вот сбросит еще фунт и вставит сережку в пупок. Она уже выбрала себе в магазине “Клерс” серебряную штангу для пирсинга со свисающим индийским амулетом. Каждый день заходит на нее посмотреть. Впервые в жизни она осознает, что вещь вроде этой может принадлежать ей. Пока что это лучшее Рождество в ее жизни.

Ладно, никто точно не знает, куда подевался отец после того, как в первый вечер Рождества все друг на друга орали, и бабушке, наверное, осталось жить неделю или две, а сестра опять в рехабе, и… Но кому до всего этого дело? На нее сегодня смотрит Джордон: реально, смотрит. В какой-то момент он даже упоминает ее в разговоре и называет – на полном серьезе! – “классная сестренка” Эллиота. И все делают ей комплименты, дают советы, даже ужасные близняшки-инструкторши по фитнесу, Милли и Иззи, смотрят с восхищением на плечи Рейчел и на живот и задают вопросы про ее диету и беговую программу, и впервые в жизни в этот вечер Рейчел засыпает с ощущением радости, тепла и свободы.

После стольких лет у нее наконец-то есть ответ.

^{У НЕЕ ЕСТЬОТВЕТ}. И все это время он лежал у нее под носом, заколдованный прекрасный принц в лягушачьей шкурке.





Замок находится на острове, попасть на который можно только по воздуху. Это где-то в Шотландии. Или, может, в Ирландии. В каком-то кельтском холодном краю. Они приземляются на вертолетную площадку и, похрустывая гравием, идут по дорожке, где их встречает кто-то. Дворецкий? Таш не знает, как положено называть такого человека, но он тут явно работает. У него в руках папка, а на ногах – начищенные туфли. Он пожимает руку тете Соне.

– Молодежь в горячих ваннах, – говорит он Наташе и берет у нее сумку. – Я провожу вас в комнату, чтобы вы приготовились.

Наташа идет за ним к боковому входу в здание. Похоже на школу. Поднимается по черной лестнице, по коврам, которые знавали лучшие времена, и дальше – по коридору, где холодно из-за того, что открыто окно, и в воздухе стоит запах плесени. Дальше начинается коридор подлиннее и пошире, на стенах – большие белые пятна в тех местах, где раньше висели картины, и торчат обрывки проводов от бывших ламп.

Это напоминает Таш о картинах в кабинете директора. Все эти лошади.

– Недавно заселились, – говорит дворецкий. – Полная разруха.

Она не привезла купальник. Правда, уж лучше остаться у себя в номере и приготовиться к вечеру. И не отвлекаться на молодых людей и ванны. А отец тоже здесь будет? Она ежится от волнения. Она уже почти забыла, как он выглядит. Пытается представить его себе, но на ум приходит только стареющая поп-звезда. Как ее зовут, эту поп-звезду? Пол Маккартни. Отец Стеллы, которая делает спортивную одежду. Перед глазами возникает картинка, как Тиффани пишет ему, старинному битлу по имени сэр Пол, своей французской перьевой ручкой бирюзового цвета и спрашивает, правда ли, что он мертв, а то про обложку альбома “Abbey Road”[32] рассказывают всякое. Девочки обожают “Abbey Road”. Они нашли диск под кроватью у Бьянки, вместе с нотами и тремя пакетами подгнившей недожеванной пищи. Ясно ведь, подумала тогда Наташа, что, если человек собирается совершить самоубийство, он не станет оставлять под кроватью секретные сумки с едой? Вряд ли Бьянке хотелось бы, чтобы кто-то такое увидел? Но Таш не знала точно, почему она так думает и правда ли это. Другим она ничего про это не сказала. Она просто присоединилась к остальным, когда все заохали, какая это гадость, и потихоньку пошли и выбросили пакеты в мусорный бак у кухни.

Она снова пытается вспомнить отца. Не-а, не выходит. Колю? Не-а. Мать? Да, ее Наташа еще помнит: нарощенные волосы, силиконовая грудь и кухонный стол с бланками анкет и огромной пепельницей.

Ванны – открытые, с подогревом и гидромассажем. Таш подходит к окну и смотрит на деревья в огромном саду, на скалы за ними и на море. Ей кажется, до нее доносится плеск и веселые крики. Как вообще выглядят ванны с подогревом в этой стране, посреди зимы? Молодежь. Почему это так привлекательно? Ведь надо бы остаться в номере, уложить волосы, накраситься так, как показывала Тиффани, но ужасно хочется найти эту самую молодежь. Узнать, каково это – быть одной из них. И вот Таш снова идет по коридорам – опять это знакомое чувство потерянности, которое она до сих пор испытывает в школе. Боковая дверь.

Первым делом слышится не плеск воды, а звон бокалов.

Ванны на другой стороне сада, за лабиринтом – хорошо, что она не попыталась его пройти. Ужасный холод. Конечно, не такой, как в России, но как бы она добралась до бассейнов в купальнике, даже если бы он у нее был? А обуваться во что?

Две большие медные капсулы с видом на море. Над ними поднимается пар, похожий на зимний туман, только без искорок. Рядом, у столика с ведерками льда, наполненными бутылками с шампанским, стоит официант. Лицо совершенно ничего не выражает. Вы что, серьезно?

– Ты кто такая, мать твою? – раздается из одной из капсул низкий уверенный голос.

Если бы не презрительная ухмылка, он был бы симпатичным. Темные волосы, бледная кожа. Оглядывает Таш с ног до головы, как будто она – заказ, доставленный из интернет-магазина. С ним вместе в ванне еще один мальчик, рыжеволосый, с кучей веснушек. Обоим лет по шестнадцать, ну не больше семнадцати. В другой ванне четыре худых светловолосых девочки. Они тоже оценивающе смотрят на Таш, и она вдруг видит себя их глазами. Немного впалые щеки. Грудь пятого размера, которая как-то резко выросла за этот год. Задница в форме луны.

Ноги Таш подкашиваются, как будто сделаны из того, что было в пакетах у Бьянки.

– Это ты, мать твою, кто такой? – бросает она в ответ прежде, чем успевает себя остановить.

Она хочет, чтобы это прозвучало круто и зло, но слышит лишь русский акцент, который слышат и все они. А еще – как беспомощно срывается голос. Ее вопрос звучит по-детски, а вовсе не круто и даже не кокетливо.

– Он – Тедди Росс, – говорит конопатый друг. – А ты, видимо, Наташа, русская невеста из магазина “Товары почтой”.

Девушки в соседней ванне смеются, их тела подпрыгивают, как макароны-спиральки в закипающей воде.

– Невеста? – переспрашивает Таш. – Это вряд ли.

Ноги. Протухшая масса еды, на ней долго не простоишь. Дыхание застыло где-то между легкими и ртом. Идиотский стук сердца. Жизнь без блеска. Она разворачивается, пошатнувшись, и уходит, как второстепенный персонаж любительского спектакля, запоровший свою единственную паршивую реплику.

Вернувшись к себе в комнату, Таш чувствует себя ужасно тупой, и к тому же она замерзла. Без удовольствия натягивает платье от Бальмена и понимает, что выглядит в нем жирной, даже во французском размере 36. Она просто огромная. Тело выпирает и лезет во все стороны. Комок жира. Расплывшаяся громадина. Как будто кто-то изобразил человечка-палочку и пририсовал ему полукругов, чтобы получилась женщина. Если не втягивать живот, то можно подумать, что она вообще беременная. Реально корова. Самая жирная баба – во всем этом замке уж точно, но, может, и на всей планете.

Ужин проходит в большой столовой, на столе – множество бокалов разных размеров и белые салфетки. Наташу сажают между двух английских старух, которые беседуют через ее тарелку о дизайнерах интерьеров, путешествиях в вагонах первого класса, редакторе “Телеграф” и опасном коммунисте по имени Джереми Корбин. У Наташи проблема с едой. Ее тут слишком много. Она не вегетарианская. Непонятно, как такое положено есть. Некоторые вещи вообще выглядят как слизь.

– Деточка, вы одна из приглашенных проституток? – спрашивает дама слева, когда подают десерт.

По крайней мере Таш кажется, что дама спрашивает именно об этом, и крем-карамель стекает коричневой струйкой по ее дряблому припудренному подбородку.





В школе киноа не подают. Рейчел смотрит на обед, приготовленный миссис Куку, и понимает, что есть тут в буквальном смысле слова нечего. Она берет себе тарелку зеленых бобов и немного ананаса и испытывает прилив счастья, когда несколько других девочек делают то же самое. Неужели они повторяют за ней, потому что хотят быть такими же, как она? Все в восторге от нее. Пристально разглядывают ее тело, и ей это ужасно нравится. Она просто на седьмом небе. Тиффани, которая обычно ее напрочь не замечает, щупает ее бицепс, улыбается и подмигивает.

Наступает печальное сонное время воскресного вечера. Все сняли выходные юбки и снова натянули джинсы или леггинсы. Рейчел ушла на пробежку, хотя вообще-то в темное время суток это запрещено, но в школе повсюду такой яркий свет, что все равно не видно, что происходит снаружи. Не видно ни животных, впавших в спячку, ни мертвых пауков, ни их гнилых паутин. Ни черного озера.

После ужина в общую комнату девятого класса является Син-Джин.

– Девочки, – говорит она яблочкам, которые как обычно захватили CD-плейер и слушают свою любимую вышедшую из моды музыку на вышедшем из моды устройстве. Она задирает брови, и они сразу понимают, о чем речь. Они в каком-то смысле были к этому готовы.

Идут за ней в кабинет директора. Значит, кто-то все-таки настучал про их вечеринку. Про “Малибу”. Про бесконечную бледную блевотину и про Таш и Тиффани, похожих на двух спящих мертвым сном Белоснежек. Это Лисса потом сказала Таш, что она была похожа на Белоснежку. Неужели про Таш можно такое подумать? Ведь Белоснежка – это красиво? Она никогда не думала такого о себе. Ну а главное, что глупый доктор Морган обещал никому не рассказывать, но, конечно же, рассказал. Он ведь взрослый и учитель, а они – не Бекки с плохими волосами, так что…

– Спасибо, что пришли, девочки, – говорит доктор Мун своим обычным загробным голосом.

Он сидит за просторным письменным столом, а они стоят перед ним безо всякого порядка, будто брошенные на дно ведра: то ли яблоки, готовые угодить в рот острозубым детишкам, то ли котята, готовые отправиться к тому, кто захочет взять их к себе, то ли… Директор делает глубокий вдох.

– Боюсь, произошел новый несчастный случай. Наверняка кто-то из вас уже об этом знает. Я снова вынужден просить вас до поры до времени держать эту информацию в тайне.

– Конечно, сэр, – бормочет Рейчел.

– Да, – говорит Лисса. – Обязательно.

Таш бросает взгляд на Тиффани. Доня и Дэни смотрят в пол.

– Насколько я понимаю, вы все присутствовали при несчастном случае, произошедшем во время рождественской вечеринки, – говорит доктор Мун. – Так вот. Хотя распитие алкоголя на территории школы должно было обернуться для вас неприятностями, мы пока отложим этот вопрос, поскольку двоим из вас, похоже, и без того пришлось нелегко, и они наверняка жалеют о содеянном.

Директор утыкается взглядом в стол перед собой и продолжает:

– К сожалению, о случившемся нам стало известно только после каникул.

Взгляды друг на друга, глаза в сторону, слегка наморщенные лбы.

– С теми двумя девочками, которые пили алкоголь, нам придется провести отдельную беседу.

Таш вздыхает. Ноги такие странные, как будто ничего не весят. Она смотрит на Тиффани. Конечно, предполагалось, что они все будут пить, – все, кроме Дони, но остальным “Малибу” не понравился, и они спустились вниз за диетической колой. Притворялись пьяными, но на самом деле пьяными не были. Все смутно догадываются об этом, но наверняка этого никто не знает, и в любом случае главным событием вечера стало то, что Таш и Тиффани рвало так сильно, что они буквально чуть не умерли, и доктор Морган потихоньку довел их до кровати, и все пообещали, что не выдадут их.

– Мы собираемся организовать для всех вас психологическую помощь, – говорит доктор Мун.

Психологическую помощь? Но…

– Доктор Морган погиб, – говорит доктор Мун. – Мне жаль, что я вынужден сообщить вам это шокирующее известие. Я хочу, чтобы вы знали, что в этом нет вашей вины.

Таш снова смотрит на Тиффани. Нет их вины? Это еще что значит?

– Так вот, – продолжает директор. – Я вынужден попросить вас о содействии. Данная информация должна оставаться совершенно секретной. Школа будет отвечать на официальные вопросы полицейского расследования. Если журналисты или полиция обратятся к вам, ничего им не говорите и немедленно дайте мне знать, это понятно? Желтая пресса обожает темные истории о частных школах, и нас немедленно закроют, если мы допустим малейшую ошибку в данной ситуации.

– Как он умер? – спрашивает Доня.

– Утопился, – отвечает доктор Мун. – Как Бьянка. А сейчас я попрошу задержаться на несколько минут девочек, которые в тот вечер распивали спиртное.

Таш и Тиффани снова переглядываются. Остальные медленно выходят из кабинета, шаркая ногами и тревожно оглядываясь. Син-Джин закрывает дверь.

Директор вздыхает.

– В вещах доктора Моргана мы нашли очень нехорошие фотографии. Не волнуйтесь, все они уничтожены. Ну, кроме тех, на которых изображена Бьянка Даунлоу. Их мы передадим в полицию. Мы посчитали, что ваши фотографии ни к чему впутывать в расследование дела. Он мертв, Бьянка тоже мертва. Все это, конечно, ужасная трагедия, но нужно просто закрыть данный…

– Наши фотографии? – перебивает его Таш. – Я не понимаю.

– Сделанные во время того случая, – шепотом подсказывает Син-Джин.

– Какого случая?

Доктор Мун вздыхает.

– Конечно, вы были очень пьяны и, возможно, ничего не помните. Над этим придется поработать психологу. Насколько мы понимаем, доктор Морган был с вами в спальне наедине совсем недолго – возможно, не больше десяти минут. Так что…

Пустые глаза доктора Муна падают на стол, но обратно не отскакивают. Он медленно поднимает их обратно.

– Так что времени на… ну, на самое плохое… у него не было. Мы полагаем, что самого плохого не произошло.

Это полная чушь, и Таш понимает, что сейчас засмеется, удержаться почти невозможно. Они что, хотят сказать, что доктор Морган их как-то домогался? Но это ведь просто смешно. Когда? Когда укладывал их в постель? Но они ведь даже были в одежде, разве нет? И к тому же смертельно напились, и от них наверняка воняло блевотиной, и он был к ним очень добр и, похоже, даже никому ничего про это не рассказал. Бедный, милый, хороший доктор Морган с его ужасными уроками биологии и кислым запахом изо рта.

– Когда он умер? – спрашивает Тиффани.

– Когда ему показали снимки. Я сказал ему, что собираюсь сообщить в полицию, и он, полагаю, решил, что жизнь кончена.

В помещении вдруг становится очень холодно. Таш думает о том, как она в ту ночь лежала в постели – может, и Белоснежка, но с оттенком чего-то тропического и тошнотворного – одетая в те вещи, в которых собиралась пойти на дискотеку. Доня… Это ведь, кажется, Доня помогла им раздеться? Уже гораздо позже. Или Лисса. А может, они обе. Комната кружилась. Приходилось несколько раз вставать, потому что опять подступала рвота. После отбоя никакого доктора Моргана там и близко не было. Таш вспоминает чувство, когда в метро тот мужик ее потрогал: это было очень странно и произошло так быстро. Может, и доктор Морган сделал с ней что-то такое, только хуже? Она пытается почувствовать это. Не чувствует. Пробует снова.

Жертва сексуального насилия. Пострадавшая от нападения насильника. А насильник – в озере, на дне.

Люди ведь забывают такие вещи, да? Им это свойственно?

Только после этого они уже никогда не будут прежними, это травма на всю жизнь.





Еще кто-то из родителей написал гневное письмо о программе лекций на тему пищевых нарушений. “Вы там что, совсем охренели? – говорится в письме. – Реально с катушек съехали? Если бы девочки курили травку, вы бы что, привели к ним наркоторговца, чтобы он дал им попробовать героин и объяснил, насколько это вредно? Подозреваю, что нет, мать вашу. А вообще-то, наверное, все-таки привели бы, потому что, похоже, вы совсем не в себе и не понимаете, что за хрень у вас творится. Там вообще есть хоть кто-то, кому еще не стукнуло семьдесят? Нет, реально, вы хоть приблизительно догадываетесь, на какой планете живете? В понедельник я забираю свою дочь”.

Уезжает Флик.





Доминик и Тони возвращаются. – В общем так, – говорит Доминик Наташе. – Мы сюда не шутки шутить приехали, ясно? На этот раз чтобы никакого тупого хохота и всякой там херни, как в прошлый раз. Пережить ПТСР[33] – это вам не на пикник сходить, можете мне поверить. Нам придется над этим работать вместе.

Они сидят в тихой комнате Вдовьей башни. За окном инспектор сыскной полиции Амариллис Арчер ходит по территории школы, как обычно в джинсах и ботинках на высоком каблуке. Каждый раз, когда она появляется, Таш не может отвести от нее глаз. У нее такой же уверенный вид, как у тети Сони, только без флера таинственности и грусти. А еще она стоуна[34] на три тяжелее. Не то чтобы жирная, нет. Просто такая, в теле, немного более пышная. Может, не надо было ей вот так заправлять кофту в джинсы? Ботинки у нее с острыми носами. Лицо сильно накрашено, но смело, как будто ее этот процесс веселит. Тени цвета электрик и румяна розового оттенка идеального весеннего утра. На ней ремень леопардовой расцветки, фиолетовая куртка из искусственного меха, с капюшоном, и огромные золотые серьги-кольца. Кожа темная, а волос – огромная копна. Реально огромная.

Таш вспоминает один из первых дней в школьной спальне, когда Тиффани объясняла, как надо в каждом сезоне разрабатывать новый персональный стиль. Секрет в том, чтобы совмещать два слова, которые обычно в пару не складываются. В идеале одно из слов должно иметь отношение к какому-то настоящему модному тренду – чему-то, что на самом деле носят в этом сезоне, а второе – выглядеть так, как будто ты выбрал что-нибудь совершенно наобум, хотя на самом деле размышлял над этим много часов подряд. Например, твой стиль может называться “коктейльный сафари”, “русалочка-изгой”, “принцесса-бродяга”, “ковбойка-стриптизерша”, “революционный водевиль” или “бездомная балерина” (этот стиль – любимый стиль Тиффани, она вечно носит разбитые балетные туфли и “ливайс 501” и ходит, немного выворачивая стопы в стороны, как Чарли Чаплин, но одновременно изображая также Харпо Маркса и Анну Павлову).

Тиффани в это время разговаривает в соседней комнате с Тони.

Чтобы пережить ^ПТСР, нужно принять то, что с тобой произошло. Записать и читать вслух снова и снова, пока это не перестанет тебя беспокоить. Это как когда людей, которые боятся пауков, сначала просто запирают в комнате с паучьим террариумом, потом выпускают паука из террариума, подпускают его поближе к человеку, а потом вообще заставляют человека взять паука в руки. Только вот проблема в том, что Таш понятия не имеет, что же произошло в тот вечер и произошло ли что-нибудь вообще. Как можно выпустить нечто из террариума и позволить по тебе поползти, если террариум изначально пустой?

Она смотрит в окно. Отсюда почти видно озеро. Амариллис Арчер выглядит так, как будто нарядилась пиратом. Таш интересно, не придумала ли инспектор себе нарочно такую стильную тему на этот сезон. Тиффани говорит, что иногда допустимо придерживаться одного и того же стиля в течение нескольких сезонов – например, Кейт Мосс раньше буквально годами одевалась как бродяга-цыганка. Интересно, у человека вроде следователя Арчер вообще есть время на то, чтобы продумывать себе тематический лук? Она ведь, наверное, так занята – вечно раскрывает преступления. Так что, наверное, это у нее все-таки вышло случайно.

– …так да или нет? – спрашивает Доминик.

– Простите? – переспрашивает Таш.

Он примерно сто лет втягивает в себя воздух, после чего наконец тяжело выпускает его обратно.

– Послушай, девочка моя, тебе все-таки придется работать по программе, – говорит он.

– Простите, – говорит Таш и пожимает плечами. – Но я уже сказала, что, по-моему, с доктором Морганом ничего на самом деле не было.

– Но ведь у него были фотографии, – говорит Доминик. – Непристойные. Там была ты. Ты и твоя сексуальная французская подружка.

– Я не видела никаких фотографий.

– Ну, ты ведь понимаешь, что тебе их никто не покажет?

– Почему? Особенно если так важно, чтобы я приняла случившееся. Я ведь даже ничего не помню. А вы видели эти фотографии?

– Я что, по-твоему, похож на буйного педофила?

– Ну, я просто подумала, что…

Доминик закатывает глаза.

– Так, ладно. Я знаю, что я сделаю, – говорит он. – Я скажу, что мы с тобой не продвигаемся. Ты уверена, что хочешь взглянуть на снимки, если мне удастся их добыть?

Таш кивает.

– Но я сомневаюсь, что они вообще есть, – говорит она. – Директор сказал, что они уничтожены, но…

– Если никаких фотографий нет, то зачем меня вообще сюда вызвали?

Таш представляет себе Амариллис Арчер: она очень красиво освещена и говорит: “Это очень хороший вопрос”. Потом она подмигивает, и ее тени цвета электрик вспыхивают на солнце и на мгновенье кажутся чем-то вообще неземным.

Девочки с верхнего этажа ждут своей очереди на беседу с инспектором Арчер. Они катаются в ее поле зрения, как яблоки в бочке с водой, откуда их нужно выловить без рук, одним ртом, но она не пытается их ловить, не вгрызается в них. Во всяком случае пока. Они даже еще не знают, острые ли у нее зубы. Они продумывают, как одеться на допрос, и примеряют перед зеркалом невинное выражение лица. Делают селфи и показывают друг другу, чтобы сравнить. Задирают брови и снова их опускают, а еще экспериментируют с таким макияжем, которым можно провести учителей-мужчин, но женщин – никогда. Не то чтобы они планировали врать – вовсе нет, хоть они и условились не упоминать случая с доктором Морганом и ничего не говорить про Бьянку. Просто в пятнадцать приходится заранее продумывать все, что собираешься сделать. Например, как лучше утром сесть в постели на утро, когда впервые проснулась рядом с парнем. Как лучше повернуться? Откуда будет падать свет? Как сделать так, чтобы выглядеть хрупкой и благородной, но при этом чтобы сиськи казались побольше? И чтобы он видел тебя крутой, а не беспомощно красивой? Может, решение проблемы – кафф в ушном хряще?

В тот день, на реке с Колей, на глазах у его сестры. Она даже не успела ничего отрепетировать. Возможно, если бы она это продумала заранее, ничего бы и не произошло, и сейчас Таш чувствовала бы себя чище, потому что чистота – это всё.





Новую учительницу биологии зовут мисс Уайт.

Она высокая и спортивная, у нее толстые бугристые икры и короткие светлые волосы. По совместительству она будет вести физкультуру и тренировать команду по лакроссу. Мистер Хендрикс на больничном уже примерно лет сто, так что мисс Уайт согласилась заодно взять на себя и некоторое количество уроков истории, с помощью доктора Муна, который теперь гораздо чаще скачет по школьному двору, волоча за собой больную ногу, как марионетка, которая сама собой управляет. Он выглядывает из-за кустов и высовывается из-за голых ветвей деревьев – и добирается таким образом до Вдовьей башни, где рассказывает девочкам о храбрости солдат на полях сражений и о том, какие удивительные подвиги совершали военные командиры.

Мисс Уайт никогда не красится. На шее у нее сыпь. Она развешивает на бельевых веревках листья, чтобы измерить частоту падения капель, выращивает бактерии в чашках Петри и пытается (безуспешно) научить девочек пользоваться потометром и трубками Вискинга.

– Девочки, – говорит она как-то темным вторником, впрочем, необычно теплым для января. – Девочки, существует ли хоть одно биологическое явление, которое вам интересно? Ну хоть что-нибудь? Может, контрацепция? Секс? Деторождение? А может, вам нравится что-нибудь кровавое? Раны? Тропические болезни?

Все молчат. Как сказать ей, что ее предшественника нашли мертвым в школьном озере? Ну, это она, наверное, знает, – но как сказать ей, что из-за этого Бекки с плохими волосами перестала есть и через своего отца попросила доктора Муна отчислить Наташу и Тиффани? Как объяснить ей, что на уроках биологии у них кружится голова, потому что оказывается, что даже самые бессердечные из них на самом деле любили доктора Моргана, хотя, конечно, теперь любить его нельзя, раз он на самом-то деле педофил? Бекки не верит, что он педофил: она верит, что Таш и Тиффани врут. Но Таш и Тиффани ведь сказали только, что, насколько они понимают, в ночь дискотеки ничего не было. Конечно, сказали они это в основном Доминику и Тони, а те вывели из этого какие-то свои выводы, и по школе пошли слухи, как это свойственно слухам. Кроме того, остается вопрос, что же в действительности произошло с Бьянкой. Но Бьянка была сумасшедшей. Наверное, она просто анорексически шла мимо озера и анорексически в него соскользнула.

Бедный доктор Морган. Его еще даже до сих пор не похоронили. Может, вообще так и не похоронят. Что если на самом деле это он убил Бьянку, а потом от угрызений совести покончил с собой?

– Знаю, – говорит мисс Уайт и хлопает своими большими костлявыми ладонями. – Почему бы нам не изучить ИМТ? Индекс массы тела. Можем поставить кое-какие опыты. Я сейчас принесу весы.

Девочки переглядываются. Мисс Уайт, наверное, не знает, что с момента смерти Бьянки девочкам запрещено взвешиваться и все весы в школе спрятали. Оказывается, в подсобке биологического класса хранится старый пыльный экземпляр, полезная информация. Неужели никто ей ничего не скажет? Не-а. Потому что, ну правда, а как? За окном становится все темнее, наконец последние осколки зимнего солнца растворяются в облаках и угасают – и настроение у всех немного улучшается.

Некоторое сомнение читается только на лице у толстых. Но даже они пребывают в радостном волнении: такое бывает, когда понимаешь, что сейчас тебе будет больно, но все равно не можешь удержаться. Вот кто не выказывает никакого восторга, так это Рейчел. Она недавно во всех подробностях разобралась в том, как нужно взвешиваться и в какое время. А еще она прекрасно знает, каково это, когда цифры на весах не совсем те, которых ждешь. Какое это проклятое чувство, какое гнетущее, нестерпимое. И – черт! – как это несправедливо, ведь ты столько сделала, и так сильно пахала, и так отчаянно к этому стремилась. Когда она дома, настроение ее целиком и полностью зависит от цифр на весах. Хотя бы в школе ей удается на некоторое время освободиться от этой зависимости. Что же она будет делать, если сейчас весы покажут не то число?

– Но ведь мы в одежде, – говорит она. – И сейчас середина дня.

Поздно. Весы – большие, тяжелые и пыльные – вынесли из подсобки и поставили у окна. А еще мисс Уайт достала откуда-то коробку со штангенциркулями и теперь показывает, как с их помощью можно измерять жировую массу тела.

Большинство штангенциркулей белые, пластмассовые и одинаковые, но одна пара металлическая, старомодная и острая. Вот ее-то мисс Уайт и выбирает для демонстрации. Нужно поймать жировую складку этой штуковиной и довольно сильно сдавить…

Это вообще этично? Не совсем. Это хорошая мысль? Всем плевать. Мисс Уайт нашла в гугл-картинках таблицу и показывает ее на ультрасовременном проекторе в биологической лаборатории.

Согласно таблице, чтобы быть “нормальным”, ты должен состоять из жира меньше, чем на тридцать процентов. Все, что выше, называется “ожирение”. 20–25 процентов – это “худощавое телосложение”, а 15–20 – “атлетическое”. Индекс массы тела – это другое. Для этого не нужно штангенциркуля: достаточно взвеситься и измерить свой рост, а потом провести простое вычисление.

Белла поднимает руку.

– Разве ИМТ не отменили? – спрашивает она. – Ну, говорят, у всех игроков в регби этот индекс такой, как будто у них ожирение, а на самом деле это все сплошные мышцы.

– Да, именно поэтому мы учитываем также и процент содержания жира, – говорит мисс Уайт. – Таким образом картина получается более точная. Проверка ИМТ выявляет ожирение не только у игроков в регби: если использовать комбинированный метод, даже у людей, которые выглядят вполне худыми, может быть выявлен избыток жира. Ну что ж. Разбейтесь на пары, но не с теми, с кем вы обычно работаете в паре. Давайте немного перемешаемся. Да, Белла, хорошо: вставай с Тиффани. Внесем ИМТ и ЖМТ каждого испытуемого в таблицу, которую я сейчас создам. Заодно потренируемся работать со статистическими данными.

Таш попадает в пару с Бекки, и та постоянно дуется. Оттого, что она не ест, изо рта у нее ужасно пахнет. Интересно, у нее, значит, и внутренности так пахнут? Тухлыми яйцами и антисептиком? Когда Таш пытается ухватить Бекки штангенциркулем, та просто отмахивается от нее, как от бродячей кошки, которую ты впустил в дом, а она тебя всего оплевала и исцарапала.

– Ай! – пищит она. – Отвали!

– Девочки, внимательнее! – напоминает миссис Уайт. – Следуйте инструкциям. На платформу штангенциркуля следует нажимать так, чтобы вся сила щипцов пришлась на складку кожи.

– Почему бы тебе не убраться обратно в Россию? – спрашивает Бекки, как только мисс Уайт отходит к следующей паре. – И перестать наконец все портить. Возвращайся к своим и оставь нас в покое. Вы весь Лондон разрушили, мой отец так говорит. Ваши темные деньги ворованные. Вы там все преступники.

Бекки отказывается измерять Таш, так что Таш измеряет себя сама в тех местах, до которых может дотянуться, а с остальным обращается за помощью к Тиффани. Тиффани не удалось ухватиться за кожные складки Беллы, потому что у нее их вообще нет. Процент содержания жира у нее практически нулевой или около того: просто мышцы натянуты на широкие кости. А еще у нее есть странные растяжки и какой-то сухой восковой блеск по всему телу, похоже на лодку, долго стоявшую в гавани.

Статистика, которую собирает класс, довольно шокирующая, хотя Рейчел потихоньку радуется своим собственным показателям. Оказывается, есть такое понятие, как “внутренний жир”. Например, у тебя может быть нормальный ИМТ, и это сбивает с толку, но что если твое тело целиком состоит из сала? Если у тебя совсем нет мышц, как у молочного теленка? Тиффани попадает в эту категорию. Ее индекс массы тела – 21, но содержание жира – 32 процента, а это значит, что у нее ожирение.

– Je suis pas obèse[35], – рычит она, когда ее данные из таблицы приводят в пример. Но вид у нее при этом такой потрясенный, никто ее такой никогда не видел.

Нет, это же надо – выявить ожирение у Тиффани, с ее идеальным коричнево-розовым телом! Если верить этим измерениям, то она толще, чем Рейчел! Позже мисс Уайт расскажет про этот урок кому-то из учителей, и мадам Венсан будет просить ее повторить свой рассказ несколько раз: это станет ей небольшим утешением в темные дни, которые настали после того, что случилось с доктором Морганом.

Металлические щипцы штангенциркуля на гладком белом столе биологической лаборатории мерцают подобно твердым и влажным зубам богомола.





Середина дня, среда, занятие балетом подходит к концу. Мисс Аннабел на минутку вышла из класса. Иногда, если девочки ее порадовали, она возвращается с таких отлучек с металлическим чайным подносом, на котором стоят пластиковые стаканчики с холодным лимонадом. Но чаще всего, когда она выходит из зала, девочки бросают заниматься и прислушиваются, дожидаясь, пока слабая струйка воды негромко ударится о другую воду и за этим последует долгий рвотный рев цепочки спуска. Мисс Аннабел теперь постоянно писает. Девочки гадают, не умирает ли она. Сегодня, выйдя из класса, она забывает выключить тренировочный CD, и его замыкает на упражнении с прыжками. Они только что отработали уже примерно 64 шанжмана[36], и некоторые девочки – те, которые ленивые и с ожирением – сидят, обливаясь потом, у станка и надеются на лимонад. Но более целеустремленные хотят прыгать дальше – и прыгают. Они все прыгают и прыгают, потом музыка меняется, и они некоторое время подскакивают и бегают, а потом снова принимаются прыгать, на этот раз выполняя антраша[37]. Была такая шутка, когда-то давно, может, вообще в восьмом классе, что эти прыжки, во время которых нужно икрами бить друг о друга, вообще-то называются “прыжок алкаша”. Кто-то из девочек вдруг вспоминает об этом, кто-то хихикает, прыжки становятся совсем безудержными и дикими, и скоро по залу шатаются уже только последние три девочки, они еле держатся на ногах, покачиваются и ходят зигзагом, а потом валятся на пол с громким стоном, совсем как…

– Господи боже мой, девочки!

И вот они снова катятся в кабинет директора: Таш, Тиффани и Рейчел. Рейчел похудела, и это многих тревожит. Особенно это тревожит директора, и он просит ее завтра прийти к нему домой, одну. А пока он просто читает им еще немного из “Больших надежд”, пока они вдыхают запахи старых ковров и мебельной полироли, одновременно утешающие и безнадежные.





Учителя заметили, что в школе снова свирепствует анорексия, несмотря на все педагогические усилия и программу психологических бесед. Даже Бекки с плохими волосами не устояла. Ее тазобедренные кости стали выпирать из-под юбки, как будто она прячет там руки, показывающие большой палец одобрения, и, похоже, она потеряла интерес к посту старосты. Никто ничего не ест, по крайней мере на людях. Те, кто не есть не может, копируют Рейчел, а она ест только рыбу и овощи. Рейчел начала размножать на ксероксе листки с упражнениями и своими правилами “чистого питания” и продавать фенечкам по фунту за лист. Обратные отжимания можно делать, опираясь на край больших эмалированных ванн, а обычные – на полу в ванной. Можно запереться и двадцать одну минуту заниматься плиометрикой, а все будут думать, что ты просто какаешь. Если все делать правильно, какать понадобится всего раз в три дня, и месячных тоже не будет – большое удобство, когда живешь в интернате. Тиффани перестала есть углеводы и понемногу избавляется от жира, но голодный и изможденный вид ей не к лицу. Волосы у нее теперь не такие блестящие. Она похожа на породистую собаку, у которой завелись глисты, или на яблоко, которое оставили на солнце и забыли съесть.

Учителя начинают выходить из себя. Весы снова спрятаны. Штангенциркули убраны. Директор проводит разъяснительную беседу с мисс Уайт о том, как должен проходить нормальный урок биологии. За ужином девочек из девятого класса рассаживают: не смогут же они соревноваться, кто меньше съест, если не будут друг друга видеть. В итоге Таш сидит рядом с Син-Джин, а у той зубы коричневые от чая, и она редко закрывает рот, когда ест. От учительских тарелок отвратительно пахнет мясом. Таш хотела бы нюхать только цветы, духи и дым английских сигарет. В целом столовая насквозь провоняла жиром и патокой, а также кремом от мозолей мисс Аннабел и гелем от геморроя, которым наверняка пользуется мадам Венсан. В кабинете директора по утрам часто пахнет черным кофе и табаком – теперь это считают запахом Эстеллы. Пип не стал бы есть вот такой заварной крем и не полюбил бы того, кто стал бы это есть. Эстелла во всей книге ни разу не ест – и не умирает, потому что она великолепна и может жить на одной лишь любви Пипа. Уж пирог с патокой она совершенно точно не ест.

В спальнях, в тусклых лучах предвечернего вайфая, девочки обмениваются ссылками на сайты, где разъясняется значение выражения “внутренний жир”. На этих сайтах почти везде фотографии мягких симпатичных девушек, похожих на Таш и Тиффани, а с ними рядом – картинки вроде тех, которые можно найти в инстаграме, если ввести хештег #худыеноги. Первые – пример того, какой быть неправильно, а вторые – какой надо. Один сайт за другим это подтверждает. Нет, ну правда: кому захочется выглядеть худой, но на самом деле быть жирной? Или, по крайней мере, кто станет обманывать себя и считать себя худой, когда на самом деле ты – огромный английский размер 8, хотя мечтаешь, как и все, об американском размере 00?

Таш получает письмо от Weight Watchers, они приглашают ее на собрание в соседней деревне. За последние две недели она не сбросила ни грамма, и их вебсайт беспокоится, не нужна ли ей дополнительная помощь. Пожалуй, нужна. Можно сходить после ужина в понедельник. У них там наверняка и весы есть. Можно будет взвеситься и начать все заново. Попытаться выглядеть как на вот этих фотографиях “после”, а не “до”. Хотя, честно говоря, на некоторых (точнее, на большинстве) фотографиях “после” девушки не кажутся какими-то особенно привлекательными. Но тут ведь дело не в привлекательности. Дело в стремлении к победе. Может, Таш и не победит, но, по крайней мере, она участвует. Она представляет себе, что на самом деле вызывает у Коли отвращение. Представляет, как он проводит пальцем вверх и вниз по ее торсу, как в тот раз, только теперь ее грудь и линия трусов, к которым стремится его палец, полностью уничтожены жесткой реальностью грудной клетки – совсем как те динозавры в музее.

Ночью в воскресенье девочки тайком выбираются из спален на верхнем этаже, они похожи на героинь книжек Энид Блайтон[38], только непонятно, чем же похожи, потому что в какой, интересно, книжке Энид Блайтон девочки в полночь выбираются из спальни, чтобы взвеситься на кухонных весах и к тому же в итоге эти самые весы ломают? Ломает их, конечно, Тиффани. Ее жирная задница. В кухне полно еды, но никто ничего не ест. Больше не бывает полночных пиров, как в старые добрые времена. Ну, разве что Тиффани, возможно, припрятала в карман немного пирога с патокой, когда никто не смотрел, ведь какая разница, если ее все равно исключили из числа кандидатов. Лидирует по-прежнему Рейчел. Кто бы мог подумать, что она вообще на такое способна? И Бекки с плохими волосами вдруг вырывается вперед, как серый мерин с шорами на глазах и проблемами с доверием. Но на этом этапе она уже вряд ли победит – и похоже, что следующей старостой станет Рейчел.

В гугле взвеситься нельзя, если вдруг вы задавались этим вопросом.

В понедельник вечером, когда все уроки сделаны, Рейчел отправляется на свою секретную пробежку, а Таш потихоньку ускользает в деревню. У нее уже есть золотая членская карта Weight Watchers: возможно, это как-то связано с черной кредиткой “Амекс”, а может, с тем, насколько она худая по сравнению с большинством участников. Здесь никто раньше в глаза не видел золотой членской карты. И у них тут никогда не было человека, который весил бы так мало, как Таш, ведь у нее ИМТ подбирается к показателю “Истощение”. Такого пальто они тоже никогда не видели, и такой сумки. От Наташи пахнет парниковыми орхидеями, распутной юностью, чистой, только что созданной плотью, и где-то в букете ее запахов до сих пор угадывается аромат младенца. Она – все то, чем они уже никогда не станут, никогда. Когда она взвешивается, все аплодируют, а некоторые женщины плачут. Когда она уходит, один из организаторов спрашивает, можно ли ее потрогать, всего лишь коснуться ее руки – без повода, просто так. Ощущение такое, как будто к ним на огонекзаглянул ангел.

Таш не может удержаться и рассказывает остальным гнилым яблочкам про свой поход в деревню, и вот они уже все туда идут. Сначала Тиффани, которой это явно нужно, за ней Лисса, потом Доня, Дэни и даже Рейчел, которая говорит, что это просто исследовательский интерес. Все записываются на встречи онлайн, а потом маленькими группами, укутавшись в школьные плащи, тянутся в деревню. Последней каплей в чаше терпения становится, видимо, Рейчел с ее плоским животом и цыплячьими трицепсами. Это уже какое-то нашествие ангелов, и толстые деревенские женщины, матери деревенских мальчиков и девочек из конюшни, ангелам больше не рады. Стройность и ослепительная красота их подавляют, они уже просто охренели, если честно. Одно дело, когда стройная красавица висит у тебя на холодильнике, и совсем другое – когда идеальное тело изо дня в день, опять и опять суют тебе прямо под нос. Они запирают своих сыновей. И пишут жалобу в школу. Снова начинаются беседы и наказания. Директор привозит девочку в инвалидном кресле, у которой из-за анорексии почти отказали внутренние органы. Девочку зовут Жаклин. Волосы у нее цвета только что сорванного баклажана, да она и сама вся из себя такая инь, как плоды семейства пасленовых. И в ней по-прежнему остается что-то вороватое – это очень заметно по тому, как она двигает своими маленькими ручками.

Директор сам выкатывает Жаклин на инвалидной коляске из машины, доставившей ее в школу, а потом возвращает обратно. В машине кто-то помогает ей сесть, но со стороны кажется, что директор просто сваливает ее внутрь, как яблоки из тачки – или как мертвое тело.

Но все равно уже слишком поздно. Бекки с плохими волосами отправили домой, а оттуда – куда-то в клинику. Представьте себе: ведь если это произошло с Бекки, то может произойти буквально с каждым. Когда она возвращается, все начинают называть ее Джекки, а потом – Джек.

– Девочки, вы – опасная группка размножающихся клеток, – говорит мадам Венсан. – Вы тут у нас в школе как раковая опухоль. А как же младшие, которые на вас равняются?

Бекки с плохими волосами не желает отзываться на имя Джек, так что Лисса берет его себе. Она вдруг тоже включается в соревнование, потому что ведь когда тебя отсылают домой, это очень страшно и в то же время потрясающе. Если ей удастся вляпаться в серьезные неприятности – неприятности уровня отправки из школы домой, то мать наверняка обратит на нее внимание и перестанет думать все время об одном только Дугласе. К тому же Сьюз нужна сестра. Она поет в кантри-вестерн-группе, хотя на самом деле петь не умеет, и шатается по Кембриджу в любое время дня и ночи в мини-юбках и ковбойских сапогах, которые ворует из магазинов. На прошлой неделе пришла домой с подбитым глазом после долгой странной ночи с Дэнни, вторым вокалистом группы. Он сделал это, потому что напился и потому что Сьюз не понравилась его новая песня, а еще потому, что она сначала дала ему надежду, а потом сама же ее разрушила.

Тиффани теперь отзывается только на имя Стэн, это какое-то странное французское сокращение от Эстеллы. Дэни стала Бо – это как Белль из “Красавицы и чудовища”, только на мужской лад. Доня стала Соней, потому что в рифму, а еще потому, что девочки до сих пор обожают слушать истории про тетю Соню, которые привозит Таш из своих поездок в Лондон: истории о замках, диетах и изысканно припущенной рыбе. Позже Соня стала Сонь с этой странной буквой на конце, которую всем очень нравится произносить, хоть у нее и нет своего звука, но теперь она стала просто Сон или Сонни. Таш иногда называет себя принцессой Августой – сокращенно Гус.

Теперь они все замаскированы. Это очень важно. У всех подпольные клички.

Нашествие ангелов перемещается в церковь. У них такое новое наказание, от которого не в восторге местный приходской священник, полагающий, что религия – это много чего, но уж никак не вот это. Матери деревенских мальчиков приходят посмотреть, пошептаться и пожаловаться, так что в течение двух недель народ в церковь так и прет. Чего не скажешь о похоронах доктора Моргана, на которые в конечном итоге явились только доктор Мун, Син-Джин и мисс Аннабел. Ангелы в зеленых пальто с шорохом усаживаются в галерее над основным собранием прихожан. Наташа – сегодня она Таш, Мусташ, Мустафа, Мускат и Мускул, ведь у нее всегда были сильные руки – смотрит вниз на женщин с их свиными плечами и ногами и с невероятно огромными задницами, каких, наверное, больше нигде в природе не увидишь, и снова молится за этих женщин. Господи боже мой, мысленно произносит она искренне и пылко. Господи боже мой, пожалуйста, благослови их и освободи их от жира, Господи, дай им почувствовать себя красивыми и в тот же миг освободи от жира и неудобства, которое они наверняка испытывают, когда вынуждены раздеваться на глазах у своих мужей или принимать ванну. Закончив, она не может сказать наверняка, на русском молилась или на английском, и возвращается к “Аве Марии” на французском, потому что произносить ее так утешительно.

На выходе из церкви ее, похоже, дожидается одна из участниц Weight Watchers. Она просто огромная – ну, они тут все такие – и груди ее кажутся навеки перекрещенными руками под дешевой одеждой из супермаркета. Обветренное лицо слоновьими складками обрамляет пару тяжелых, некрасивых очков. И все же в ней есть нечто прекрасное – нечто, чего Наташа не в состоянии постичь. Какая-то неуловимая мудрость. И в этих же самых глазах, в этой самой мудрости есть кое-что еще: туда подмешаны зависть, смирение и нечто чрезвычайно важное. Знание.

– В общем, так, – говорит женщина. – Я хотела, чтобы ты знала: я не согласна с тем, что сделали остальные, я им так и сказала. Что до меня, то я всегда рада вам тут у нас в деревне.

– Спасибо, – говорит Таш. – Но это вы о чем?

– Ну, Weight Watchers ведь запретили вам приходить.

– А. Это нам сначала школа запретила, так что… – Таш пожимает плечами.

– Как тебя зовут, доченька?

– Гус.

– Гус?

– Сокращенно от Августы.

– Как ту принцессу?

– Да. Как ее.

Женщина тяжело вздыхает.

– Это ведь он сам свою жену так, – говорит она. – И теперь систематически так же со всей школой. Вашим матерям что, все равно?

То, как она произносит “систематически”, любопытно с лингвистической точки зрения. Это длинное и сложное слово, и ближе к концу женщина безжалостно пропускает в нем несколько звуков, а в образовавшуюся паузу тычет пальцем в сторону школы.

– Простите? Кто – он?

– Директор ваш, – говорит женщина. – Вот кто.

Остальные уже пошли вперед. По дороге обратно в школу Таш одна ищет среди высоких зеленых эрекций поздних весенних цветов маленькую могилку. Может, сюда, вот по этой узкой тропинке? Или туда, ближе к фонтану? Наконец она ее находит, пройдя по полузаросшей дорожке позади статуи лошади, в таком месте, откуда можно, оглянувшись, смотреть поверх озера на здание школы. Надгробие недавно протирали, и кто-то поставил перед ним простой букет фрезий, в баночку из-под варенья вместо вазы.





Школьный альбом возвращается, и сначала никто даже толком не может вспомнить, что это такое, эта толстая, раздутая книжка в твердой обложке, обернутой в пластик. Погодите-ка. Разве раньше на ней был пластик? Или… Что же это, мальчики из Хэрроу ее заламинировали? Как это мило. Как эксцентрично. Как…

– Кому это вообще пришло в голову? – спрашивает мисс Уайт.

Она вертит альбом в руках, как будто это нечто такое, что следует немедленно отправить на дезинфекцию, а может, лучше сразу взорвать, как в те времена, когда все думали, что в сумочках, забытых старушками в аптеке, наверняка спрятана бомба. Теперь-то люди, конечно, поступают осторожнее: они привязывают бомбы ремнями прямо к себе. Больше их уже никто не кладет в сумочки к старушкам – или в школьные альбомы, если уж на то пошло.

– Мистеру Хендриксу, – говорит Белла.

– Вообще-то это я придумала, – говорит Доня.

– Нет, не ты, – мрачно возражает Эль. – Это придумала Бьянка.

Все очень-очень мрачные и сердитые. Добившись легкого тела, в придачу не обязательно получаешь легкую душу. По правде говоря, их тела вообще уже не в состоянии умещать в себе их сердец. Тиффани за пять лет учебы ни разу не плакала, а теперь все время рыдает, и слезы застревают в ее новых морщинах, как капли акульего жира. Лисса то и дело вздыхает и отвешивает стервозные замечания. Например, указывает Рейчел на жир, который еще остался у той на заднице. Целлюлит чуть ниже попы. Дэни не разговаривает с родителями. Доня начала читать странные книжки про радикальный ислам, которые присылает ее сексуальный кузен, но даже в этих книжках слова чего-то как-то расплываются, и до чего же это все утомительно.

На ежевечернее внесение калорий в приложение MyFitnessPal уходит уйма времени и сил, а еще это ужасно угнетает. Рейчел твердит им, что надо не вписывать задним числом то, что было съедено за прошедший день, а использовать программу для планирования меню на завтра, которого надо стараться придерживаться. Все подписались друг на друга в MyFitnessPal, даже на тех, кто им не нравится, даже на Бекки с плохими волосами. Рейчел в друзьях у Джордона, а через него она подружилась с близняшками Милли и Иззи и еще с несколькими фитнес-инструкторами из спортзала. Она может наблюдать за тем, что Джордон съедает за день. Это как будто делает их ближе. Он никогда ей не пишет – говорит, что вообще типа не любит писать, – но ставит лайк каждой отметке об убывании веса, который она вносит в приложение. Он ест много протеиновых порошков, яичных белков и творога.

Все как-то обмякли. Свисают со стульев, как старые пальто, как пьяные люди на картинах Мунка. На часах почти четыре, впереди ничего интересного. Чаем в пять их поить перестали, потому что все равно никто за ним не приходил. Вместо этого теперь раньше начинается время выполнения домашних заданий. Потом – занятия музыкой или театром. Дальше – рыба и овощи. После этого – MyFitnessPal, и в постель. Даже музыка и театр больше никого не радуют, потому что кажется, будто эти занятия из какого-то другого измерения, из прошлой жизни, которая больше не имеет к девочкам никакого отношения, они в ней больше не живут. Они – голодные призраки, робко мерцающие на краю мироздания.

И теперь вдруг это. Школьный альбом. Заполненный фотографиями незнакомых мальчиков, их ответами на анкеты, составленные девочками, и, что важно, еще там есть такая страница, где каждый расставил девочек в порядке симпатичности, и Зоуи показывает очень неплохие результаты в этой иерархии, несмотря на то что она жирная. В чем же тут дело? В коже? В симпатичном лице? Но никто еще ничего не знает об этом сокровище, потому что мисс Уайт альбом им не отдает. Считает, что это какая-то непристойная история. Рейчел приходится провести три часа в доме у директора, прежде чем он наконец соглашается поговорить об альбоме с мисс Уайт. Рейчел возвращается с особым сиянием будущей старосты и нимбом тайного могущества. Она узнала много чего еще. Например, все думали, что мистера Хендрикса уволили из-за какой-то жутковатой и грязноватой истории, связанной с доктором Морганом и, возможно, с мужчинами в целом, но дело не в этом. Директор намекнул на “мрачную тайну”, на нечто такое, о чем мало кто из девочек в курсе, и велел Рейчел никому об этом не говорить, но после отбоя она всех об этом спрашивает, и Таш говорит, что это, возможно, про нее и Тиффани, и про их несуществующие фотографии. Те, которые сделал доктор Морган, педофил, впоследствии покончивший с собой.

Теперь уже никто не может вспомнить, почему эти факты вообще нужно было скрывать, поэтому Таш и Тиффани рассказывают, что предположительно произошло в ночь “Малибу”, и, хотя они ничего не помнят, считается, что они все равно жертвы насилия.

Потом все пытаются вспомнить, что произошло с Амариллис Арчер.

На следующий день школьный альбом уже в общей комнате девятого класса. Гнилые яблочки ухитряются подхватить его прежде, чем Бекки с плохими волосами вообще узнает о том, что он тут.

А о Бьянке я вам вот что скажу, – пишет брат-близнец Бьянки, Калеб, который действительно существует, но на фотографии выглядит очень странно и похож на альбиноса-птенца, выпавшего из гнезда. А о Бьянке я вам вот что скажу… Дальше все его слова замазаны корректором. Девочки отковыривают полоску корректора остриями циркулей, но под ней все закалякано. Кто это сделал? Что он там такое пытался им сказать?





Это не пищевое отравление. Ведь тут никто ничего не ест, так что пищей никто отравиться не мог. Это вирус. Вирус рвоты. Первой заболевает хоккейная команда. Может, подхватили во время выездной игры, когда встречались с уродской бетонной школой для быдла на другом конце Стивениджа, где местные девчонки принялись их чморить, выкрикивая, что родители их не любят, иначе с чего бы им отсылать своих дочек в интернат? Может, микробы были на мяче? Или в грязи на игровом поле? В грязных волосах девчонок той команды? На их унылых лобках? Никто не знает.

Игра тогда вышла ужасной не только потому, что быдло (там ведь у них одни Эмили и Ханны, никакого достоинства!) победило наших, но еще и из-за темной фигуры на трибунах, сексуального учителя в кожаной куртке – не просто учителя, а того, про которого девочки из интерната слышали, что у него на груди татуировка бывшей девушки, а на предплечье – слова “Падай выше”. Учитель, который больше не был их учителем, но зато был учителем быдла, как будто им мало всего, что у них уже и так есть: родного дома с родителями, которые тебя по-настоящему любят и даже иногда по субботам ходят с тобой в “Топшоп”, а потом кормят обедом в “ИТ” или “Прет-а-манже”.

Правда, о еде сейчас никто и думать не может. Всех участниц хоккейной команды поместили в одну спальню, к счастью, в просторную квадратную, на солнечной стороне второго этажа. Это самая большая спальня во всей школе, она вечно забита глупыми-но-счастливыми девочками, у которых много подруг и которым нравится, когда вокруг толпа народу: участницами спортивных команд, лидершами, активистками, экстравертками. У них у всех волосы вьются. В этих постелях раньше не спали мертвые девочки, на них нет невнятных пятен от месячных и пыльных крошек старой шипучки. Эти девочки не забывают регулярно менять белье на кроватях. Они умеют аккуратно застилать постель покрывалом. Родители присылают им розовые пледы и грелки в вязаных чехольчиках. Это спальня плюшевых медвежат, медалей, спортивных наград и щеток для волос, из которых вытаскивают большие свалявшиеся комки волос, но их не подкладывают другой девочке в постель и не поджигают – их тут просто выбрасывают.

И вот теперь эта спальня вся заставлена ведрами, полными желтой блевотины.

Повсюду стоит кислый запах. Девочкам жарко, ох-ох-ох как жарко, а потом холодно, ох-ох-ох как холодно, и руки-ноги болят, и вообще, нельзя ли просто оторвать их от тела и, пожалуйста, не мог бы кто-нибудь прийти и отсосать эту горькую тухлую гадость из мозгов и, мамочки, как же трудно приподняться и, кстати говоря, когда тебя рвет на пол рядом с ведром, это уже достижение, и все равно никому нет дела, и все хотят умереть.

Это в буквальном смысле самое ужасное, что когда-либо с ними происходило. Если бы им предложили выбрать – вот прямо сейчас – между небольшим сексуальным надругательством со стороны мертвого учителя биологии и вот этим – еще несколькими днями вот этого, этой блевотной маслобойной бесконечной тошнотой и слабостью более отвратительной, чем увядшая петрушка, которую миссис Куку иногда кладет на паровую рыбу, они бы выбрали первое: безболезненные фотографии, приминание простыней таким образом, что…

– Какое еще приминание? – Таш спросила тогда Доминика. – Я все равно не понимаю, что тогда, по-вашему, произошло. Не было никакого “приминания”.

– Ну а трение? – спросил он. – Трение было?

В общем, в любом случае даже небольшое сексуальное насилие было бы лучше, чем это. Все что угодно было бы лучше, чем это. В жизни не осталось никакой радости. Конечно, радость от еды пропала давным-давно, но теперь пропала даже радость от голода. Дурманные ощущения, когда пропустил два приема пищи подряд, теперь сменились общим осознанием абсолютной бесцельности бытия. Никто не в состоянии читать. Никто не хочет слушать музыку. Ни у кого нет будущего. Всё тлен.





Только Рейчел с ее новенькой, еще едва стоящей на ногах, иммунной системой и свежим нутром, наполненным пробиотиками, маленькими полезными помощниками и здравым смыслом, удается устоять перед блевотной бациллой. Может, это из-за того, что она так много времени проводит на свежем воздухе? А может, из-за того, что она в принципе теперь практически идеальна? Конечно, из-за рвоты они потеряли потрясающее количество веса, это очевидно, но Рейчел не может расспросить их поподробнее, ни с кем из подруг увидеться ей сейчас не разрешают. Девочки в карантине, они лежат на раскладушках, расставленных между кроватей хоккейной команды, на которые время от времени рвет то Беллу, то Эль, то Бекки с плохими волосами. У них тут прямо как военный санаторий времен Первой мировой. Испанка. Смерть. Ампутации. Задорные медсестры в накрахмаленной форме, вот только… Только никаких медсестер здесь нет.

Время от времени заглядывает Син-Джин, заслонив лицо вышитым носовым платочком. Мисс Аннабел и близко ко второму этажу не подходит, не говоря уже о спальне. Мисс Уайт один раз ухитрилась зайти и выругалась – прямо вслух, и лицо у нее стало сначала цвета блевотины, потом – как у призрака, и тогда кто-то намекнул директору, что к девочкам нужно пригласить профессиональных сиделок, но школьная медсестра сказала, что за ерунда, она зайдет и вынесет ведра, когда будет минутка.

Фенечек отправили по домам. Восьмой класс – тоже. В школе остались только девочки с вирусом – и Рейчел. Это похоже на фильмы про зомби – ну, было бы похоже, если бы тут кто-нибудь когда-нибудь смотрел фильмы про зомби. А еще, если бы это был фильм про зомби, то Рейчел, единственная оставшаяся в живых человеческая особь (учителя, понятно, за людей не считаются), должна была бы, вероятно, кого-нибудь спасти или совершить какой-то геройский поступок, но она для этого слишком занята.

– Ну же, – говорит мисс Уайт Рейчел. – Мы вполне можем заняться физкультурой вдвоем. Что тебе больше нравится? Метание копья? Прыжки в длину? Приближается День Спорта, и тебе наверняка хотелось бы в чем-нибудь победить? Давай подготовимся! Индивидуальные тренировки.

Рейчел бегает скоростные стометровки, потом – двести метров, а потом – пять километров. Мисс Уайт подумывает о семиборье и десятиборье. Как у Рейчел с метанием? Плохо. А с прыжками? Хорошо. Да, Рейчел реально классно прыгает. Теперь, когда она нежирная, она перемахивает, как гибкая лакричная палочка, через перекладину для прыжков в высоту, как бы высоко мисс Уайт ее ни установила. И толстый мат каждый раз тут как тут, огромная непромокаемая губка. Хлоп, р-раз, вверх-вперед, хлоп, р-раз, вверх… До тех пор пока в одно из приземлений толстого синего гимнастического мата на полу не оказывается: Рейчел, видно, перелетает дальше, чем надо, промахивается мимо мата и приземляется на руку. Хлоп, ай, фак-фак-фак.

Теперь школьная медсестра занята Рейчел, которая лежит со сломанной рукой в изоляторе, и ведра часами стоят не вынесенными. Целый день стоят не вынесенными. Зоуи и Аише становится получше – настолько, что они достают из чемоданов зачерствевшие шоколадные полена, и никто не пытается их остановить, так что они жадно все сжирают – и их тут же снова рвет, и густая коричневая блевотина вносит новизну и разнообразие в желчь цвета заварного крема, которой тут всех монотонно рвет уже который день.

В итоге является школьная медсестра и уносит из спальни все оставшиеся продукты – девочек сажают на голодную диету. От рвотной эпидемии это единственное спасение – им бы следовало знать. Нужно голодать, пока из тебя не выйдет все до последней капли, включая желчь: только тогда ты поправишься. И только тогда эта гадость перестанет быть заразна. Причем лучше продержаться на два дня дольше – даже если пациенты станут молить о еде, лучше перебдеть. Каждый день кто-то приносит упаковку из двенадцати бутылок “Эвиана” и зашвыривает ее в спальню, как огромную связку бананов в клетку к горилле. А потом дверь снова запирается. Ну, наверное, запирается, это неважно.

В дурмане обезболивания и солнца поздней весны Рейчел спит в своей замечательной лазаретной постельке, и ей снится, что она опять стала жирной. Она вспоминает свои усы. Тарелки, полные картошки. Бутерброды с сыром. Доктор Мун снова смотрит на нее, записывает ее параметры и объясняет, как это важно для женщины – быть элегантной и красивой, и что обыватели, лишенные чувства прекрасного, хейтеры и быдло – все эти люди из внешнего мира будут говорить, что ты, мол, чересчур худая, но такого вообще не может быть. Он снова показывает ей ту книгу, альбом в твердой обложке с черно-белыми фотографиями Грейс Келли. Вот он – идеал, говорит он. Вот к чему должны стремиться люди. Не мужчины, которые навсегда пропали после грехопадения, а женщины, которые по природе своей гораздо ближе к ангелам и лесным созданиям и способны спасти нас своею чистой красотой. Зачитывает ей отрывки из Кольриджа: “Вдруг скажет, кисть обняв свою: «Нет, мне не исхудать!»”[39] Он снова, как обычно, проповедует свою астеническую теорию – о том, что тела должны быть худыми, безгрудыми и упругими. Сон постепенно трансформируется в сцену в кафе – в том самом кафе, куда они ходили во время поездки в Кембридж, и во сне Рейчел неожиданно заказывает себе шоколадный торт, который подают со взбитыми сливками. Рейчелпытается сказать нет торту и сливкам, но горло перехватило, голоса нет, и…

Она просыпается вся в поту, постельное белье – насквозь мокрое. Но это ничего. Главное – никакого торта на самом деле не было. Рейчел приподнимается на подушке и дышит, а потом, убедившись, что медсестры нет на месте, потихоньку проскальзывает в ее кабинет и взвешивается. Все в порядке. Ничего не изменилось. Замечательно. Коробочка цела. Рейчел теперь воспринимает свою жизнь как стеклянную коробочку, в которой аккуратно хранится все, что для нее важно. План тренировок, расписание школьных занятий, достижения на MyFitnessPal. Как все это стройно и прекрасно. А остальное – неважно. Она думает о близняшках с их идеальными телами и о том, что в них больше ничего и нет, но как же это здорово: быть просто телом, гением чистоты. Зачем вообще экзамены? Ну, если не считать тех, которые позволяют стать персональным тренером – вот на кого Рейчел планирует выучиться. Она представляет, как в залитом солнцем парке проводит со своими клиентами интенсивные длительные тренировки. На дворе лето, она загорела и в тонусе, чего нельзя сказать о ее худших клиентах, а вот она на пляже с Джордоном, и на ней купальник из тех, которые проваливаются ниточкой в попу, и у нее пирсинг в пупке, и вот Джордон поворачивается к ней, смотрит на нее своими глубокими голубыми глазами и говорит…

– Так-так, чего это мы не в постели?

– У меня ведь только рука сломана, – говорит Рейчел. – Не понимаю, почему я должна здесь лежать.

– Это только до тех пор, пока за тобой мать не приедет и не заберет тебя, – говорит медсестра.

– А почему мне нельзя вернуться к себе в спальню?

– Там все отмывают после желудочного вируса, или что там это было такое. В любом случае мне спокойнее, чтобы ты была у меня на глазах. И чтобы я видела, что ты ешь.

– Я думала, всем запретили есть.

– Ха, да, тебя бы это устроило, правда?

Сама врачиха похожа на Грейс Келли разве что тем, что она не мужчина, а в остальном более отдаленное сходство даже трудно себе представить. Хотя кто ее знает, может, она и мужчина. Необъятная, без косметики, вся заросшая волосами. И совершенно бесполая, как колобок. От шеи до колен зона тела, которая должна представлять интерес, изгибы, свет и тень, на самом деле – одна бескрайняя белесая масса, похожая на скучную туристическую вылазку на Луну.

– Ты знаешь, что диеты не работают? – спрашивает она у Рейчел. – Это все – афера.

Рейчел закатывает глаза. Прижимает к груди свою стеклянную коробочку. И ничего не говорит.

– В конечном итоге после диет вес только прибавляется, – продолжает врачиха. – Но в твоих журналах про худышек этого наверняка не пишут.

– Звучит не очень-то научно, – говорит Рейчел.

– Да? Ну конечно, тебе виднее. Что с того, что я проработала медсестрой всю свою жизнь?

– Если диеты не работают, то почему все такие худые?

– Кто – все? Твои подружки? – со смехом спрашивает медсестра. – Им по пятнадцать лет. В пятнадцать лет все худые. Ну, кроме тебя, конечно. Ты была нормальной пухлой девочкой. Правда, может, это у тебя просто еще оставалась младенческая пухлость, кто знает? Так или иначе, теперь ты тощая, потому что сидишь на диете. И в следующий раз, когда располнеешь, станешь толще, чем была. Так уж это устроено.

– Я больше не располнею, – говорит Рейчел. – Это просто глупо.

– Ты так считаешь?

– Ну и потом, я, конечно, понимаю, что вы медсестра и все такое, но…

– Но что? – спрашивает медсестра, поднимая брови.

Рейчел пожимает плечами.

– Просто…

– Девочка моя, я всю жизнь сидела на диетах. И посмотри, что со мной стало.

– А как же Грейс Келли? – спрашивает Рейчел. – И Кейт Мосс?

– Они не такие, как мы, моя дорогая, – говорит медсестра и подмигивает.