Столовая почти пуста, только несколько ранних пташек в полудреме потягивают кофе без кофеина. По воскресеньям можно выспаться всласть, так как до середины утра никаких мероприятий не запланировано. Джейн знает, что Рейган еще лежит в постели. Она не жаворонок. Во всяком случае, она всегда так говорит Джейн, словно это столь же неотъемлемая особенность ее организма, как группа крови или цвет кожи. В доме престарелых Джейн часто начинала работать еще до семи утра. Когда она нянчила Генри Картера, то просыпалась всякий раз, когда просыпался он, в любое время ночи. Если кого-то можно назвать утренней пташкой, то Джейн скорее круглосуточная пташка, а это еще более важная черта натуры, чем привычка Рейган вставать поздно.
Джейн смеется, потому что счастлива.
– Привет, Джейн, – говорит координатор, замедляя шаг, чтобы поболтать. Она спрашивает Джейн, как та себя чувствует, и рассказывает о дне рождения своей дочери. Они запускали фейерверки, потому что прошло всего несколько дней после Четвертого июля
[91], и ее дочь пришла в ужас от шума. Координатор сжимает руку Джейн и наклоняется ближе: – Я слышала о приезде вашей дочери!
Джейн колеблется. Неформальный тон, дружелюбие, все это для нее еще ново. Координаторы общаются с ней именно так теперь, когда всем стало известно, чьего ребенка она вынашивает. И с тех пор, как она рассказала госпоже Ю о Лайзе и Хулио.
Или, может быть, сама Джейн стала другой.
– Да, я никак не могу дождаться, – признает Джейн, и ее наполняет безграничная радость.
– Надеюсь, вы и ваша дочь прекрасно проведете время!
Джейн подходит к стойке с едой. Еще так рано, что из блюд выложены только фрукты и йогурты. Она ждет кексов, задумчиво разглядывая потолок.
Когда госпожа Ю на днях позвала ее в свой кабинет, Джейн сразу подумала, что ребенок, несмотря на лечение, заболел болезнью Лайма. Но вместо этого госпожа Ю объявила, что ей «удалось убедить» клиентку и та разрешила Джейн увидеться с дочерью, дав добро на приезд по случаю недавнего дня рождения – первого в жизни девочки. Более того, Амалии разрешено остаться с Джейн на ночь.
– Я продолжаю твердить вашей клиентке, что инцидент с клещом объясняется внезапным помрачением ума. Вы образцовая хоста. Вы желаете всего самого лучшего не только для себя, но и для всей семьи «Золотых дубов», – объяснила госпожа Ю, сияя улыбкой.
Джейн поняла, что госпожа Ю имеет в виду Лайзу и Хулио. То, как она «сдала этих крыс». Эти слова она подслушала, когда Тася не так давно перешептывалась о случившемся с другой девушкой. Приезд Амалии стал наградой, или взяткой, или и тем и другим.
Итак, Джейн наконец увидится с дочерью.
Они с госпожой Ю обсуждали детали приезда, хотя до него оставалось еще несколько недель. Хозяйка «Золотых дубов» посоветовала поселиться в гостинице в соседнем городе и даже порекомендовала магазин игрушек, где Джейн могла бы купить Амалии подарок.
– Я полагаю, вашу малышку привезет двоюродная сестра? Кажется, ее зовут Эвелин?
Джейн до сих пор чувствует жар в груди, появляющийся при упоминании об Ате. Конечно, она должна ее простить – Ата стара, и у нее столько хлопот, – но не может. Пока. Всякий раз, когда Джейн вспоминает о своей дочери, оставленной с Сегундиной, – должно быть, Амалия испытывала смятение, чувствуя себя брошенной, – ярость охватывает все ее существо. Наверное, сидя в коляске посреди какого-то парка рядом с незнакомой женщиной, Амалия думала, что ни Джейн, ни Ата никогда не вернутся.
После их стычки, со времени которой прошло уже более двух недель, Джейн не разговаривала со своей двоюродной сестрой. Сначала видеосеансов избегала Джейн, но теперь она думает, что Ата избегает их тоже. На прошлой неделе Джейн звонила несколько раз, но в ответ получала лишь сообщения, посланные по голосовой почте. Ата упряма. Она не привыкла к тому, чтобы быть неправой.
– Джейн! – восклицает Бетси, повариха. Она только что появилась в дверях кухни и вытирает мясистые руки о фартук. Через открытую дверь доносятся звон кастрюль и звук льющейся воды. – Тебе что-нибудь нужно, милая?
«Милая». Для нее это слово тоже внове.
– Я просто жду маффинов.
– Они только что из духовки. Давай я сбегаю и принесу. Каких тебе?
Джейн протестует. Она не торопится и с удовольствием подождет. Но Бетси настаивает и возвращается через несколько минут с тарелочкой, на которой лежат маффины: с черникой и отрубями, с бананами и чиа и, «между нами», один банановый с шоколадной крошкой, который Бетси иногда делает для Лайзы. Глаза Джейн задерживаются на миг на шоколадной глазури на банановом маффине, а потом она возвращает кекс Бетси, покачав головой.
– На этот раз госпожа Ю возражать не будет, – подмигивает Бетси.
Но Джейн не станет рисковать приездом Амалии ради маленькой слабости.
Джейн берет тарелку с еще теплыми кексами и несет их к столу в задней части столовой. Отсюда через огромные окна от пола до потолка можно наблюдать за альпаками, пасущимися на соседних полях. Вот и теперь она смотрит на этих животных, склонивших к земле мохнатые морды. У края стада она замечает одну очень маленькую альпаку: белую, с тощей шеей и тонкими ногами. Она поднимает голову и глядит на нее через все поле. Ягненок. Они смотрят друг другу в глаза – или, по крайней мере, Джейн так кажется.
Красивый. Иногда мир может быть прекрасен.
Джейн комкает салфетку. Она не может разрешить Рейган спать так непозволительно долго в такой замечательный день.
– Здравствуй, Джейн, – приветствует ее координатор, проходя по коридору.
– Доброе утро!
Джейн смотрит координатору прямо в глаза. В комнате Рейган темно, шторы все еще задернуты. Она лежит поперек кровати, словно упала откуда-то сверху – на спине, свесив одну руку с матраса. Она не должна так спать. Им говорили об этом на лекции. Сон на спине мешает ребенку получать достаточное количество крови. А кроме того, это попросту неудобно. Когда ночью Джейн нечаянно переворачивается на спину, ей сразу становится трудно дышать.
– Просни-ись! – певучим голосом произносит Джейн.
Она ставит тарелку с кексами на книгу в синей обложке, которую Рейган всегда носит с собой, и толкает подругу в плечо.
– Не-е-ет, – бормочет Рейган, переворачиваясь на бок.
Джейн смотрит на спящую подругу. Не так давно Рейган верила, что больна. Она была напугана, и Джейн тоже, но Джейн не могла этого показать. Джейн сидела рядом в кабинете госпожи Ю, когда пришли результаты биопсии. Она держала руку Рейган, горячую и влажную, как у ребенка.
Именно этот страх опять сблизил Джейн с Лайзой, но лишь потому, что Рейган ее попросила. У Рейган была мигрень, и координаторы не позволяли ей встать с постели. Она думала, госпожа Ю что-то скрывает от нее, и хотела, чтобы Лайза узнала все, что сможет.
Пойти на разговор с Лайзой с ее острым и злым языком, с Лайзой, которую она сдала, Джейн хотелось меньше всего. Но как она могла отказаться?
– Вот уж не ожидала тебя увидеть, – заметила Лайза, увидев Джейн у своей двери.
Ее волосы были обмотаны полотенцем. Сердце у Джейн затрепетало, словно пойманная рыбка.
– У меня есть новости о Рейган, – прошептала Джейн, оглядываясь, чтобы проверить, нет ли в коридоре координаторов.
Лайза втащила Джейн в комнату и стала внимательно слушать, как Джейн рассказывает об опухоли и результатах биопсии.
– Мы должны убедиться, что они ничего не скрывают, – сказала наконец Лайза. – И что Рейган лечат, если она в этом нуждается.
– Ну конечно, ее будут лечить, – ответила Джейн, вспомнив о Принцессе, филиппинке из общежития в Квинсе, у которой нашли рак. У той не было денег, она была не из Америки, но даже ее стали лечить.
– Необязательно. Ей не будут помогать, если это подвергает плод риску. Нам нужно узнать, что написано в ее контракте. Какая из двух жизней имеет приоритет.
– Но госпожа Ю сказала нам, что рака нет, – робко возразила Джейн.
– Госпожа Ю лгунья. Ты что, этого не понимаешь? Мы должны быть готовы ко всему.
Джейн встала, потому что больше ничего не могла сообщить. А кроме того, она опасалась, что, если задержится в комнате Лайзы слишком надолго, координаторы заподозрят неладное. И еще она боялась Лайзы. Когда она направилась к двери, Лайза схватила ее за руку. Хватка у нее была такой же сильной, как у Билли.
– Перестань меня избегать, – произнесла Лайза спокойным голосом. – Ты сделала то, что должна была сделать. Я все понимаю. Окей?
Джейн кивнула, и ее сердце быстро забилось. Оказавшись в коридоре, она с трудом удержалась, чтобы не побежать прочь.
Рейган наконец проснулась и встала с постели. Они с Джейн сидят в столовой, едят маффины и смотрят на альпак. Раздается громкое щебетание. В зал входит группа филиппинок. Среди них Делия и Кармен, а также очень беременная хоста, вынашивающая близнецов. Следом за ними идет Сегундина.
– Она здесь, – тихо обращается Джейн к Рейган, и ее сердце учащенно бьется.
Делия начинает махать им руками, как будто могла слышать их разговор с другого конца столовой:
– Джейн! Джейн!
– Сегундина, – бормочет Джейн. – В этом году она видела Амалию чаще, чем я.
Сердце Джейн наполняется горечью. Она представляет себе, как Сегундина переписывается со своими друзьями на Филиппинах, пока Амалия всхлипывает рядом с ней в мокром подгузнике. Вот откуда у Амалии появились опрелости. Сегундина сама призналась, когда они впервые заговорили. Теперь Джейн это вспомнила.
– Она ни в чем не виновата. Она не знала.
Рейган пытается ее успокоить, и, конечно же, она права. Сегундину не стоит осуждать. Вся вина лежит на Ате. На двуличной Ате. Джейн говорит это Рейган, однако та колеблется.
– По-моему, твоя двоюродная сестра пыталась помочь девушке в беде, – предполагает она и, спохватившись, быстро добавляет: – Хотя это не оправдывает ее поведения.
– Каждый раз я натыкаюсь на голосовую почту. Она меня избегает.
– Наверное, просто занята.
Рейган упоминает вчерашнее видео, где Амалия танцует под песню по радио. Джейн понимает, что подруга просто пытается отвлечь ее внимание.
Она смотрит на раздачу, где Сегундина стоит в очереди с пустым подносом в руках. Как вообще Ата познакомилась с ней? И почему решила помочь именно Сегундине из всех женщин с трудной судьбой, то и дело появляющихся в общежитии в Квинсе?
Джейн понимает, что не знает ничего. Столкнувшись с обманом Аты, она не задала нужных вопросов. Джейн так рассердилась, и ее разум так затуманился, что она поневоле только кричала и кричала на Ату, пока ярость не успокоилась и она не почувствовала стыд в голосе собеседницы, обычно такой уверенной в своей правоте.
Джейн встает и стряхивает крошки с юбки.
– Пойду поговорю с ней.
– Джейн, не надо…
Джейн уходит, прежде чем Рейган успевает встать; оставляет поднос – пусть его убирает Рейган. Сердце у Джейн колотится. Она видит перед собой стол, за которым сидят Сегундина, Делия и другие. Любимая люстра Джейн светит над их головами. Сегундина сгорбилась над своей тарелкой, как будто ест из корыта.
– Сегундина, – говорит Джейн, возвышаясь над ней.
Она знает, что должна развернуться и уйти, но не в силах этого сделать.
Разговор за столом утихает. Несколько хост открыто глазеют на Джейн, даже не делая вид, что едят.
Сегундина поднимает глаза, и Джейн с удивлением видит в них страх.
– Садись, Джейн! – настойчиво предлагает Делия, подвигаясь так, чтобы Джейн могла занять место между ней и Сегундиной. – Сядь, пока не увидели координаторы.
– Как твой ребенок, Джейн? – спрашивает Кармен.
Джейн она никогда не нравилась. А недавно она подслушала, как Кармен шепотом, достаточно громким, чтобы Джейн могла разобрать слова, заявила, что Джейн заносчива, бегает за американками, как ручная собачонка, и считает себя лучше других из-за ребенка, которого носит.
– С ним все в порядке, – отвечает Джейн напряженным голосом.
Все остальные молчат, как будто ждут, что она скажет еще.
– Ты получила бонус за третий триместр? Мой был невелик, но твой, верно, очень большой? – нетерпеливо спрашивает Делия.
Недавно она с завистью и тоской в голосе сказала Джейн, что носить ребенка миллиардера – неслыханная удача.
Джейн качает головой, взволнованная сыплющимися вопросами. Девушки смотрят на нее, обмениваясь взглядами и переговариваясь так тихо, что она не может разобрать слов.
– Из какой ты провинции? – спрашивает Джейн, поворачиваясь к Сегундине.
Сегундина крутит салфетку в руках.
– Я с Висайских островов. Бохоль…
– Висайи? Ах, вот как. Тогда откуда ты знаешь Ату Эвелин?
Сегундина колеблется, ее взгляд бегает по столешнице.
– Я тоже ее знаю. Она моя двоюродная сестра, – объясняет Джейн, стараясь скрыть нетерпение в голосе. – Но откуда ее знаешь ты?
Голос Сегундины понижается до шепота:
– Я знаю Ату Эвелин по общежитию в Квинсе.
– Как часто Ата оставляла с тобой ребенка…
– Больше никаких вопросов! – шикает Кармен. – Это запрещено. Ты сама знаешь, Джейн.
– Я просто разговариваю, – парирует Джейн, оглядывая стол в поисках поддержки, но все отводят глаза. Даже Делия.
– Сперва просто разговариваешь, а потом снова на нее донесешь! – восклицает Кармен, так сильно перегибаясь через стол, что Джейн видит, как раздуваются ее ноздри и оспины на лице становятся отчетливей.
Джейн испуганно смотрит на Сегундину, закрывшую лицо руками.
– У тебя были неприятности? – спрашивает Джейн. – Из-за меня?
– Не отвечай ей, Сегундина! Ты только потеряешь еще больше денег. Она не заботится о правилах, потому что скоро будет богата! – выпаливает Кармен по-тагальски, слова слетают с ее губ одно за другим.
– Я на нее не доносила! – отвечает Джейн, но без гнева, только с удивлением.
– Тогда кто же? – огрызается Кармен.
Джейн лихорадочно соображает. Рейган сказала Лайзе? Лайза доложила госпоже Ю?
– Когда ты попала в беду? – спрашивает Джейн Сегундину, переходя на тагальский.
Сегундина опускает руки и поднимает голову.
– Это случилось на следующий день после нашего разговора. Госпожа Ю позвала меня в кабинет…
– Простите, леди! – неожиданно произносит за их спинами координатор, с которой Джейн разговаривала недавно. Та, чья дочь отпраздновала день рождения фейерверком. Все вокруг стола замолкают. – Вы забыли, что в «Золотых дубах» разрешен только английский?
Сегундина и Джейн виновато смотрят друг на друга. Кармен лепечет:
– Мэм, дело в том, что…
– Привет, Джейн. Не видела, что ты тоже здесь, – улыбается координатор, и ее дружелюбие вызывает у Джейн чувство стыда.
Уже более мягким голосом координатор говорит, что она хорошо понимает: родной язык удобнее, особенно для Сегундины, которая здесь новенькая.
– Но вы должны придерживаться английского, леди. В противном случае остальные могут подумать, что ими пренебрегают!
Координатор отходит, но остается в пределах слышимости.
– Пошли отсюда, – объявляет Кармен с утрированным американским акцентом.
Она бросает на Сегундину сердитый взгляд и встает. Сегундина, спотыкаясь, поднимается на ноги и складывает столовые приборы и салфетку на поднос. Она избегает смотреть на Джейн. Другие сидят тихо, наблюдая за их уходом. В конце концов разговор возобновляется, еда съедается. Джейн замечает взгляды в свою сторону, но игнорирует их.
Пугливость Сегундины. Понесенное ею наказание.
Кто рассказал госпоже Ю?
Рейган бы никогда ей не доверилась. Лайза ее ненавидит.
Может, ее и Сегундину в тот день подслушала одна из координаторов? Но их не было рядом, Джейн уверена в этом, она всегда очень осторожна.
Разве только…
Джейн оглядывает стол. Женщины ковыряют яичницу, потягивают зеленый сок. Сплетничают, смеются и украдкой посматривают на нее. В тот день многие из них сидели рядом с ней и Сегундиной. У них у всех есть уши. И рты тоже.
И все они нуждаются в деньгах.
Джейн делает глубокий вдох и закрывает глаза, собираясь с мыслями.
– Джейн! – шепчет Делия так настойчиво, что Джейн открывает глаза.
– Да?
Делия наклоняется ближе, так что ее губы оказываются всего в нескольких дюймах от ушей Джейн:
– Джейн! Скажи, что ты будешь делать со своими деньгами, когда разбогатеешь?
Рейган
Рейган просыпается с горячим туманом в голове. Она полыхает. Солнце сдвинулось за время сна, и она больше не лежит в тени зонтика у бассейна. Кожа вплавилась в ткань купальника. Она нащупывает на столике стакан, глотает нагретую солнцем воду, потягивается. Напряжение в мышцах – сладкая истома.
Она ловит себя на том, что напевает. Теряется в небе над головой, бесконечном и синем. Внутри ее зашевелился сын Келли. Он любит двигаться, когда Рейган замирает, и лежит неподвижно, когда она ходит. Она посылает ему безмолвный привет. Наслаждается солнцем на коже, пушком на своем животе. Нет рака, нет больше страха и паранойи (мыслей, что «Золотые дубы» ее доконают, а госпожа Ю лжет).
Со всем этим покончено.
Нет места, которое она бы предпочла «Золотым дубам». Она полулежит в шезлонге, жара утяжеляет ее, и ребенок Келли ворочается внутри. Ее тело здоровое и сильное.
Когда на днях Келли приехала к ней в гости – с бутылкой безалкогольного шампанского, желая с опозданием отпраздновать хорошую новость о том, что биопсия дала благоприятный результат, – она привезла свою детскую фотографию, на которой была запечатлена в компании братьев. На фотографии Келли стояла босиком, волосы заплетены в косички, она зажата между двумя худощавыми мальчуганами, показывающими фотокамере розовые языки. Рейган попыталась представить себе новорожденным старшего из них, более красивого. Келли сказала, что он упрямый, умный и немного сумасброд.
Рейган думает о ребенке Келли, кувыркающемся в животе. Упрямый, умный, немного сумасбродный мальчик, который увидит свет лишь благодаря тому, что она его носит. Мальчик, который может стать промышленником или изобретателем летающего электромобиля. Или сенатором. Губернатором. Президентом! Мальчик, который вырастет в сильного, здравомыслящего чернокожего человека, похожего на его сильную, здравомыслящую мать.
У нее по спине ползут мурашки. Рейган ничего не может с этим поделать, хотя, когда она говорит об этом Лайзе, та усмехается. («Богачи, они и есть богачи».)
Но Рейган теперь видит все по-другому. Она не винит Лайзу. Просто Лайза не понимает – не может понять. Она никогда не приближалась к краю пропасти и не смотрела смерти в лицо. Она не осознает, что жизнь ослепительно захватывающа и одновременно хрупка. Достаточно одной веточки, обломанной в лесу. Одной мутировавшей клетки.
На днях во время обеда у Рейган было видение. Откуда-то с высоты, как будто в кино, она увидела все, что было внизу: толчею в столовой, множество женщин, залитых полуденным светом. И в каждой из них – болтающей, жующей, хихикающей, дующейся, дразнящейся, смеющейся, черной, коричневой, бронзовой, розовощекой, персиковой, кремовой – обитало живое существо.
Потом столовая в одно мгновенье преобразилась в некое священное пространство, больше похожее на церковь. Не было ни облаток на языке, ни гула молитв, ни воздуха, насыщенного запахом ладана, слишком густого, чтобы легко дышать. И все же в этом просторном зале присутствовала какая-то святость.
– Ты, похоже, пропустила новость, что в мире больше нет такой вещи, как святость? Все продается. Включая всех на этой детской фабрике, – отвечает Лайза, вытирая со рта соус. – Я думаю, ты просто пребываешь в эйфории, свойственной спасшимся от смертельной опасности. Это понятно, учитывая то, через что ты прошла. – Подумав, она добавляет, уже менее любезно: – Или тебе промыли мозги. На это здесь мастера.
Рейган пропускает мимо ушей этот выпад. Не то чтобы Лайза ошибалась. «Золотые дубы» действительно зарабатывают деньги, вероятно, много денег, делая из беременности бизнес. Некоторые из клиенток могут сами вынашивать детей, но предпочитают этого не делать по разным причинам – тщеславие и якобы загруженный рабочий график. Рейган не слишком-то их уважает. И клиенты Лайзы также не должны были лгать, будто эндометриоз мешает матери родить. Лайза узнала правду – что клиентка снова начала работать моделью и не хотела рисковать фигурой, – только когда была уже беременна третьим ребенком. Лайза, понятно, обижена.
Но многие клиентки «Золотых дубов» действительно отчаялись родить самостоятельно. Как Келли. Рейган знает: чувство, которое она испытывает, не может оказаться ложным – чувство правоты в отношении вынашивания ребенка Келли. Может, это у нее впервые в жизни: осознание того, что она делает бесспорно сто́ящее дело.
Вот чего Лайза не видит. Того, что, кстати, никогда не мог понять папа. Он продолжает посылать ей статьи о людях, возрастом не намного старше Рейган, совершивших невероятные подвиги (американка иранского происхождения в Стэнфорде, работающая над лекарством от лихорадки Эбола; уроженец Огайо с двумя высшими образованиями, основавший сеть ремесленных магазинов, продающих товары для дома и ювелирные изделия в возрождающемся Детройте). Отец утверждает, что ключ к жизненному успеху – это корпеть над чем-то в течение десяти тысяч часов (Билл Гейтс! Йо! Йо! Ма!).
Но не нужно быть выдающимся лидером, или автором бестселлеров, или любимцем театральной публики, чтобы оставить свой след. Бежать, просто чтобы бежать быстрей, бессмысленно. Это постоянное стремление к чему-то, кому оно, в самом деле, нужно? Лесть незнакомцев? Невероятное количество подписчиков в Инстаграме? Заискивающая статья в каком-то дурацком журнале, причем совершенно пустая?
Рейган вздрагивает от тычка, более сильного, чем обычно. Она кладет руки на живот и улыбается. Следующий пинок она ловит ладонями.
Я тебя обыграла, говорит она сыну Келли.
На ее лицо падает тень. Она открывает глаза и видит Джейн. Та смотрит на Рейган и протягивает бутылку витаминизированной воды.
– Спасибо.
Рейган подносит ее ко рту. Холодная капля стекает по шее, катится по груди.
Джейн отодвигает в тень стоящий рядом шезлонг и устраивается поудобней. Она прикрепляет «Утеро-звук» к животу и снимает шляпу. Волосы у нее спутанные и жирные.
– Я по-прежнему не могу дозвониться до сестры.
– Уверена, она попросту забывает заряжать телефон. Мой дедушка такой же, – говорит Рейган, садясь. Джейн не разговаривала со своей сестрой и с Амалией более трех недель, хотя и получает ежедневные видео. – Можно мне еще раз посмотреть вчерашний клип? Тот, где Амалия показывает, как «говорят» животные?
– Аты никогда не видно на видео, которые она мне присылает. Я пересмотрела их все, – жалуется Джейн, и ее голос звучит напряженно. – Я думаю, дело в том, что она оставляет Мали с незнакомыми людьми. Это они снимают мою дочь. Вот почему Ата не хочет звонить. Потому, что я могу узнать правду!
– Твоей сестры нет на видео, потому что она их снимает, глупышка!
Рейган пытается казаться беззаботной, но Джейн только качает головой. Под глазами у нее синеватые круги. Она говорила Рейган, что у нее проблемы со сном.
– Я ей больше не доверяю. Ата честолюбива. Моя Нанай всегда это говорила. У сестры уже много недвижимости на Филиппинах, но она до сих пор думает лишь о деньгах.
– Джейн, – твердо говорит Рейган, – старые люди не в ладах с мобильными телефонами. Они забывают их заряжать. Твоя сестра любит Амалию и прекрасно ладит с малышами. Ты мне это говорила сама!
– Только с малышами клиентов, – с горечью возражает Джейн. – Она никогда не оставила бы ребенка клиента с чужим человеком.
Джейн возится со своей бутылкой, пытаясь открутить крышку. Она бормочет что-то себе под нос, как это делал бездомный, слонявшийся возле дома Рейган в Нью-Йорке. Однажды вечером Рейган пришлось позвонить в полицию, когда тот разлегся у самой ее двери и не хотел подвинуться.
– Почему бы тебе не попробовать не волноваться, пока ты не увидишь Амалию? Она будет здесь уже на следующей неделе…
– Не знаю, привезет ли сестра Мали! Она не отвечает на звонки. Только присылает видео и ничего не пишет о приезде. Наверное, не хочет меня видеть!
– А почему…
– Потому, что она слишком занята! Все время готовит и зарабатывает деньги…
– Ты этого не знаешь, Джейн. Ты основываешь свои выводы на…
– А может, она прячет от меня Амалию!
– Ну зачем ей это делать? – спрашивает Рейган, пытаясь скрыть раздражение.
– Однажды она уронила Амалию. Я тебе не говорила? Я узнала об этом только по синяку на лице Амалии во время видеосеанса. Может, ее уронила не Ата, а кто-то другой. Может, это была Сегундина!
Голос Джейн звучит пронзительно. Зажав бутылку между бедер, она крутит ее металлическую крышку с такой силой, что лицо краснеет от напряжения. Потом без предупреждения ударяет бутылкой по спинке шезлонга. На землю сыплется сверкающий дождь осколков.
– Джейн!
Та встает с шезлонга под крики женщины-спасателя, которая хочет знать, что случилось. Координатор выходит из будки у бассейна со свернутым журналом в руке.
– У нас проблемы? – спрашивает координатор, приблизившись к ним.
Спасательница передает ей свою версию произошедшего, время от времени указывая на Джейн. Та смотрит вдаль с отсутствующим выражением лица, все еще сжимая горлышко разбитой бутылки. На руке видна капля крови.
– Всему виной эти дурацкие бутылки. Их невозможно открыть, – перебивает Рейган, пытаясь отвлечь внимание координатора от Джейн.
Она берет неоткрытую бутылку и показывает координатору, перечисляя при этом напитки, которые по ее мнению, «Золотые дубы» должны заказать, и спрашивает, нельзя ли ослабить правила в отношении напитков с кофеином, позволив их пить хотя бы иногда.
– Не нам решать вопросы, касающиеся напитков, – отвечает координатор. Она протягивает руку к Джейн, которая, кажется, ничего не замечает. – Дайте взглянуть на бутылку.
Рейган сует свою бутылку в руки координатору, болтая о жаре и желая, чтобы Джейн сказала хоть что-нибудь – что угодно, – прежде чем координатор заподозрит неладное, позовет психолога, снова отменит приезд Амалии.
– Крышечка не откручивается! – восклицает координатор. Она конфискует бутылку Рейган, вынимает из руки Джейн горлышко и велит женщине-спасателю вызвать уборщицу, чтобы та собрала осколки. – Интересно знать, какой идиот заказал это безобразие.
Из ниоткуда появляется еще одна координатор с подносом новых напитков в пластиковых бутылках. Джейн выходит из оцепенения. Она замечает ранку на своей руке и, робко взглянув на Рейган, набрасывает на плечи полотенце, чтобы ее скрыть. Приходит уборщица и начинает собирать в совок осколки стекла. Джейн виновато смотрит на нее, но, когда встает, желая помочь, координатор качает головой.
– Сядь обратно, Джейн. Порежешься.
Как только они остаются одни, Рейган хватает бутылку Джейн, открывает крышку и со стуком ставит бутылку на стол.
– Пей.
– Мне очень жаль, Рейган.
– Просто перестань вести себя как ненормальная! – рявкает Рейган. – Если на самом деле хочешь когда-нибудь увидеть дочь.
Так говорить подло, но слова Рейган выражают то, что она в данный момент чувствует. Она не обращает внимания на Джейн, на ее грустные, полные слез глаза и пытается не спрашивать себя, почему Джейн настойчиво стремится делать не то, что нужно, причем в самое неподходящее время.
Она закрывает веки и пытается заснуть, но образ красной бусинки на руке Джейн не дает ей покоя. Красной бусинки, грозящей стечь красною полосой. Невероятно, что это мог сделать крошечный кусочек стекла. В «Золотых дубах» все мясо подается заранее нарезанным, потому что хостам не разрешено пользоваться ножами. Но Рейган могла бы исполосовать лицо координатора осколком стекла.
Она отворачивается от бассейна, спасательницы и Джейн. День стал препоганым. А поначалу был таким прекрасным.
– Я не знаю, что делать, – говорит Джейн, и ее голос звучит так несчастно, что Рейган вынуждена снова сесть.
Она ищет глазами координатора, но та удалилась в будку рядом с бассейном.
– Слушай, я заключу с тобой сделку. Если ты перестанешь чудить, я попрошу Лайзу помочь.
Джейн почти незаметно кивает.
– Хорошо. А теперь я собираюсь вздремнуть. И тебе советую сделать то же самое. Тебе явно нужно поспать.
Рейган складывает руки на животе и вновь закрывает глаза, хотя знает, что уснуть не удастся. Она слишком взволнована. Все видится чересчур близким, словно из первого ряда кинотеатра: идущий на посадку реактивный самолет, быстрые движения глазных яблок Джейн под закрытыми веками, координатор, снова вышедшая на солнце и стоящая возле корзины для полотенец, хлопающая себя по бедру свернутым журналом.
До всего можно дотянуться рукой. Все слишком отчетливое и слишком большое.
– Все хорошо, – говорит Рейган подруге, но чувствует себя неуютно.
Небо над головой ясное, прозрачно-голубое, и все-таки день внезапно кажется потемневшим. Рейган оглядывает бассейн – смотрит на Джейн, на других девушек, потеющих под жарким солнцем. Смиренные раздутые тела, давящее небо над головой, осколки стекла, которые все еще могут лежать, незамеченные, на земле.
Лайзы в ее комнате нет. Рейган отодвигает в сторону кучу одежды на кровати и ложится, намереваясь ждать. Прошла неделя с тех пор, как Рейган обратилась к Лайзе, прося ее разузнать что-нибудь насчет дочери Джейн. С тех пор Джейн стала безумствовать еще больше прежнего. Только сегодня утром она пыталась пройти в фитнес-класс следом за Сегундиной, чтобы расспросить ее об Амалии. Рейган едва успела остановить Джейн.
Рейган замечает, что подоконник Лайзы пуст. Должно быть, она уже упаковала скульптуры Троя. Вчера Лайзе сказали, что ее клиенты хотят срочно видеть ее в Нью-Йорке. Им удалось заказать фотосессию с известным модным фотографом, который будет снимать мальчиков, общающихся (поцелуи, объятия, поглаживания) с голым животом Лайзы.
– Фотографии «ню» предусмотрены договором? – пошутила Рейган, когда Лайза сообщила, что уезжает через двадцать четыре часа.
Рейган почувствовала себя опустошенной.
– Честно говоря, клиенты видели больше, чем Трой. Они очень активно суют нос в процесс родов, – ответила Лайза. – Отец и мать стояли у самых коленей. Это странно, не буду тебе врать. К счастью, рожать было так больно, что я практически не заметила, что отец наставил на вагину объектив.
Она хохотнула:
– Увидишь сама.
У Рейган сжалось сердце. Она не была готова думать о родах. Она видела бесчисленное их количество в видеозаписи и все-таки не могла представить подобную сцену с собой в главной роли. Станет ли она кричать или стиснет зубы и будет молча терпеть? Потребуется ли накладывать швы? Тася как-то рассказывала о девушке, которую разрезали чуть ли не пополам, такая большая оказалась голова у ребенка.
Будет ли Келли присутствовать?
Рейган спросила Лайзу, вернется ли та на ферму после фотосессии. В конце концов, срок у нее всего тридцать пять недель. Но Лайза ответила, что ее клиентка «отчаянная перестраховщица» и беспокоится, что Лайза может родить преждевременно, как это произошло с первым ребенком. На второй раз ее держали в Нью-Йорке, пока не прошли все сроки и ее не пришлось стимулировать.
– По крайней мере, меня поселят в шикарном отеле. Где останавливаются президенты и который выдерживает попадание бомбы. Нам бы не хотелось, чтобы третьего ребенка разбомбили.
Зевнув, она плюхнулась рядом с Рейган и неожиданно уронила голову ей на плечо. Они сидели молча. Прислонясь к подруге, Лайза отдыхала, и ее дыхание становилось ровным. Рейган старалась сидеть как можно более спокойно, хотя не могла требовать того же от сына Келли, который брыкался вовсю. Потом напряжение превратилось в боль. Она уже скучала по Лайзе, а ведь та даже еще не уехала.
Рейган просыпается и видит Лайзу. Та ее тормошит и требует, чтобы Рейган проснулась.
– Я беспокоюсь о Джейн, – сонно бормочет Рейган.
Лайза не отвечает. Выражение лица у нее озабоченное.
– Что-то случилось? – спрашивает Рейган и садится. – Ты что-нибудь узнала об Амалии?
Лайза начинает расхаживать по комнате.
– Эвелин Арройо. Она есть в платежной ведомости «Золотых дубов».
Рейган вспоминает, что Джейн говорила ей о двоюродной сестре.
– Этого не может быть. Она не годится в хосты. Не подходит по возрасту. Она старая, как чья-нибудь бабушка.
– Она скаут, а не хоста.
Рейган тупо смотрит на Лайзу.
– Скауты находят девушек. Они как охотники за головами. У «Золотых дубов» их целая куча на жалованье. Есть скауты для Филиппин, Восточной Европы, Южной Азии, Карибских островов…
Рейган лихорадочно соображает. Сегундина родом с Филиппин. Сегундина жила в общежитии в Квинсе. Сегундина работала на двоюродную сестру Джейн.
– Мы не можем рассказать об этом Джейн, пока она не придет в себя. А то бедняжка совершит какое-нибудь очередное безумие и приезд Амалии снова сорвется… Разве только ты думаешь, что Джейн права? Что Эвелин скрывает от нее Амалию?
Рейган охватывает страх. И чувство вины. Вот уже несколько недель она отбрасывает прочь все тревоги Джейн, связанные с ее двоюродной сестрой.
– Я бы ничего не стала отметать с ходу. Я знала, что это место гнилое, но, честно говоря, понятия не имела, насколько плохо тут обстоят дела… – произносит Лайза срывающимся голосом, садится рядом и делает глубокий вдох.
– В чем дело? – спрашивает Рейган. – Лайза, ты начинаешь меня пугать.
– Келли…
Рука Рейган движется к животу. Малыш. Сын Келли.
– Она не мать твоего ребенка. Никто из тех, с кем я разговаривала, не знает, кто твоя настоящая клиентка.
– Я не понимаю…
Голова Рейган кружится, потому что она знает Келли. Они поняли друг друга с первого взгляда.
– Вот и я тоже.
Мэй
– Ты не принесешь солнцезащитные очки? – хриплым голосом просит Мэй.
Голова у нее раскалывается. Кэти выходит на балкон в огромной футболке и в шлепанцах. Она протягивает Мэй очки и плюхается на стул напротив нее.
– Господи, сколько же мы вчера выпили?
Мэй качает головой, делая глоток из непомерно дорогой огромной бутылки воды «Эвиан», которую в предрассветный час взяла из холодильника отеля. Она берет соломинку от коктейля и указывает ею на горизонт.
– Думаю, на этом все, – заявляет Мэй, глядя на далекую полоску белого песка и синего океана, и качает головой. – Не могу поверить, что когда-то дружила с этими женщинами.
– Они славные… – дружелюбно произносит Кэти, вытряхивает две таблетки из стоящего на столе пузырька с аспирином и глотает, не запивая водой.
– В колледже они достигли своего пика.
– Но в колледже мы тоже не теряли времени даром. Ты даже больше, чем я, – хихикает Кэти, захлебываясь водой. – Слышишь, ты, девчонка с плаката «Каппа-каппа-гамма»!
– Ладно, ладно…
Одна из прежних членов сестринства, в котором состояла Мэй, раскопала где-то и привезла в Майами брошюру шестнадцатилетней давности, опубликованную их обществом, на обложке которой была изображена Мэй Ю в возрасте двадцати лет. Мэй воротит от этой фотографии. Но ее мать разослала ламинированные копии всем своим подругам, вставила один из экземпляров в рамку и повесила у себя в передней. Мэй была последней надеждой матери на ту жизнь, которую, как ей казалось, она должна была прожить сама.
– А помнишь мелирование! – снова улыбается Кэти. – Ты выглядела светлей меня!
– А как еще вписаться в это сборище кукол Барби? – возражает Мэй, но тоже начинает смеяться.
Ее смех переходит в приступ кашля, и она хрипит, сожалея о том, что столько выкурила вчера. Мэй не предавалась этой дурной привычке с тех пор, как ей исполнилось двадцать, и сегодня ее легкие словно налиты свинцом. Кроме того, она уже десять лет не пила текилу и никогда не имела обыкновения – даже в свои двадцать – тереться в убогих танцевальных клубах до двух часов ночи о голые торсы парней с золотыми цепочками на шее.
– Нет уж, скажу честно. Никто из них больше не работает. Они оставляют детей с нянями на весь день и – ну, я не знаю – якобы занимаются спортом, – ворчит Мэй.
– Я тоже оставляю своего ребенка на весь день… – улыбается Кэти.
– Да, но ты работаешь. Я никогда не смогла бы сидеть дома, даже с детьми. А ты? Ты можешь вот так, запросто, отказаться от своей независимости? Полагаться на мужа буквально во всех вопросах – я имею в виду не только деньги, но и все, что наполняет твою жизнь?
Кэти пребывает в задумчивости. Ее мать была домохозяйкой, как и мать Мэй, но казалась довольной своим выбором. Во время обучения в колледже Мэй провела все дни благодарения, кроме одного, с семьей Шоу в их втором доме в Вермонте. Именно там она научилась кататься на лыжах. Это было после раннего снегопада. Тогда она была на втором курсе. Мэй всегда удивляло то, как мистер и миссис Шоу держались за руки, когда все после ужина смотрели фильмы, но она уже тогда знала, что брак – это дерьмо. Что родителям Кэти просто повезло. Не каждая пара дополняет друг друга.
– Думаю, если бы я не основала «Эксид», не занималась делом, в которое верю, то была бы счастлива, оставаясь дома с Розой, – говорит Кэти в конце концов. – И конечно, если бы мне не нужно было работать ради денег.
– Нет, я так не могу, – решительно заявляет Мэй. – Я люблю Итана, но никогда не поставила бы себя в такое положение. Моя мать бросила бы отца много лет назад, если бы могла обеспечивать себя сама.
Раздается стук в дверь. Приглушенный голос спрашивает, можно ли обслужить их номер.
– Пока ты спала, я заказала яичницу с беконом. И кофе, – сообщает Кэти. – Все, конечно, входит в стоимость номера.
– Ты гениальна, – откликается Мэй, идя вслед за Кэти в спальню.
Молодой темноволосый мужчина в черном пиджаке и галстуке вкатывает в комнату столик.
– К балкону, пожалуйста.
Мэй берет сумочку и лезет в нее за чаевыми.
Официант подъезжает как можно ближе к балкону и переносит на кованый столик снаружи накрытые серебряные подносы, хрустальные бокалы и бутылку шампанского. Мэй протягивает ему пятидесятидолларовую банкноту.
– Вам нужна сдача, мэм?
– Нет.
Мэй берет бутылку шампанского за горлышко и изучает этикетку. Оно великолепно. Арман де Бриньяк, цвета жидкого золота. Она знает это, так как однажды пила его с одним клиентом, когда управляла нью-йоркским клубом «Холлоуэй».
– Кэти, такое шампанское, это просто фантастика. Его заказала ты?
– Нет, мэм, – вмешивается официант. – Его прислали в отель вчера вечером, когда вас не было в номере. Вот с этой карточкой.
Он протягивает Мэй маленький конверт молочного цвета. Она разрывает его, и от нетерпения ее руки становятся настолько неуклюжими, что записка оказывается порванной тоже. Она держит две части карточки вместе и читает сообщение, написанное рукой Леона: «Поздравляю, Мэй. Приняв во внимание, что с ее бамбино все идет хорошо, она раскошелилась. Далее: проект «Макдональд». Наслаждайся выходными. Ты это заслужила».
На Мэй накатывает волна возбуждения. Она захомутала мадам Дэн!
– Давайте откроем! – восклицает Мэй, передавая бутылку официанту.
– Ты серьезно? – спрашивает Кэти, взглянув на часы. – Еще даже не полдень…
– В Китае полдень уже миновал!
Мэй, прижимая к груди визитку Леона, делает на ковре пируэт. Она тянет Кэти на балкон, ее сердце так переполнено, что может лопнуть. Кэти смеется. Мэй смотрит на океан, на пальмы, стоящие с безупречной солдатской выправкой, на безмятежное небо. Она обнимает Кэти одной рукой, а другую отставила в сторону, словно пытаясь обнять весь этот великолепный мир.
Раздается хлопок, и пробка со свистом проносится мимо. Шампанское шипит и льется на пол балкона. Мэй вскрикивает и подставляет под струю бокал. Она передает его Кэти, самой дорогой, самой верной, самой красивой подруге. Потом берет второй бокал, сует еще одну пятидесятидолларовую банкноту в ладонь официанта и кричит, глядя в открытое море:
– Тост!
– За тебя и за Итана, – предлагает Кэти, сжимая руку Мэй.
– За то, чтобы всегда быть вместе!
– За добрых друзей.
– За будущее!
Они чокаются, расплескивая шампанское – пожалуй, на пару сотен долларов, по подсчетам Мэй, – по полу балкона.
И пьют до дна.