— Во сколько вы запираете гостиницу? — спросил Уинтер.

— Обычно около полуночи.

— И если кто-то возвращается позже, то он звонит в звонок и вы впускаете его, да? Как меня вчера.

Барнс кивнул:

— Да, все верно. Так и есть, и такая система работает без сбоев. В Хартвуде вечером делать нечего, поэтому большинство наших гостей возвращаются намного раньше полуночи.

— Вы не заметили никого, кто бы странно вел себя вчера вечером? — спросила Мендоза.

— Нет, извините, — покачал он головой.

— А ваша жена? Может, она что-то могла видеть?

— Она сейчас в Сиэтле, уехала к заболевшей сестре на пару дней.

— То есть сейчас вы один всем заправляете?

— Да. Еще приходит Николь убраться в номерах, а так я один.

— У Николь есть ключ от входной двери?

— Да, есть.

— Вы могли бы позвонить ей и узнать, при ней ли он?

— Конечно.

Звонок занял чуть больше минуты — Барнс объяснил цель своего звонка, а Николь пошла и посмотрела, на месте ли ключ.

— Да, ключ при ней.

— А у кого еще есть ключ? — спросил Уинтер.

— У меня. У жены на брелоке. И у Николь. Больше ни у кого.

— Вы открываете окна на первом этаже?

— В это время года нет.

— Можно нам посмотреть?

— Конечно.

За десять минут они проверили все окна на первом этаже. Все они были надежно закрыты и защищены, и Уинтер не нашел следов того, что кто-то с ними недавно что-либо делал. Входную дверь он тоже проверил, но и там не было похоже, чтобы кто-то пытался ее взломать или открыть.

— Как же она пробралась внутрь? — задавался он вопросом, выстукивая барабанную дробь на стойке ресепшена.

— Понятия не имею, — согласилась Мендоза.

— Жаль, что только мы у вас живем. Лишняя пара глаз нам бы сейчас совсем не повредила.

— Почему вы думаете, что здесь живете только вы? — спросил Барнс.

— Глядя на вашу доску с ключами. Вы же отдаете один ключ клиенту, а один остается у вас на случай форс-мажора. Сейчас на всех крючках по два ключа, за исключением наших номеров.

— Все верно, но в пятой комнате была женщина. Она уже уехала, поэтому ее ключ вернулся на место. У нее ранний рейс из аэропорта в Рочестере.

Уинтер и Мендоза переглянулись.

— Можете ее описать?

— Примерно вашего роста, голубые глаза. Короткие черные волосы. Не знаю, как называется стрижка, но, по-моему, жена называла ее пикси.

Уинтер кивнул. Это подтверждало его гипотезу, что Амелия всегда использует разные образы.

— Вам ничего не показалось странным?

Барнс задумался, на его лице отразилась высшая степень концентрации.

— Ваш вопрос напомнил мне пару моментов. Во-первых, она намного моложе, чем наш обычный контингент. Ей где-то двадцать пять, может, чуть больше. И мне показалось странным, что она путешествует одна.

— В чем она была?

— В джинсах и джинсовой куртке. Вроде бы под ней была белая футболка.

— Она была одета одинаково оба раза, когда вы ее видели?

— Джинсы те же самые, в этом я уверен. Они были с голубыми блестками. Куртка тоже та же самая. Футболка была белая, но не знаю, та же или нет.

— Это она, — сказал Уинтер Мендозе.

— Давай не будем рано радоваться. Может, это все просто совпадение.

— Совпадений не существует. Какое имя она назвала? — спросил он у Барнса.

Барнс достал из-под стойки журнал и перелистнул несколько страниц.

— Вот. Рен Джей Файрстоун.

— Похоже на фальшивое имя, — заметила Мендоза. — Обычно женщины не указывают второе имя.

— Да, однозначно фальшивое имя, — согласился Уинтер. — Причем это почти что моя анаграмма. Она не смогла придумать, как использовать еще одну букву «Ф». Роуэн Джей Стиффенер подошло бы больше, тогда использовались бы все буквы моего имени. Или Оуэн Стиффенер Джуниор. Джуниор, естественно, при этом сокращается до букв «джей» и «эр». Но, правда, Оуэн — мужское имя, а не женское.

— Когда уехала мисс Файрстоун? — спросила Мендоза у Барнса.

— Рано утром, около семи.

— А когда заехала?

— Вчера вечером, около девяти.

— У нее был багаж? — спросил Уинтер.

— Небольшой чемодан.

— Вы его сами несли наверх?

— Нет.

— Но вы ей предлагали донести?

— Конечно.

— А как она узнала, что мы здесь? — спросила Мендоза, и прежде чем Уинтер успел ответить, она догадалась сама. — Она увидела наш «БМВ». Покажите нам ее номер, — обратилась она к Барнсу. — И принесите еще перчаток и конвертов, если сможете найти.

33

Номер находился на втором этаже, посередине коридора. Барнс открыл его ключом для экстренных случаев, толкнул дверь внутрь и отошел. Уинтер вошел первым и подошел к кровати. Она была аккуратно заправлена, подушки взбиты, покрывало лежало ровно. В желтых перчатках, которые его заставила надеть Мендоза, руки потели и чесались.

— Николь здесь сегодня уже убиралась?

— Нет, она только в обед придет, — сказал Барнс.

Уинтер снял покрывало и посмотрел на простыню. Она была натянута туго, и на ней не было ни единой складки.

— На кровати ночью не спали. Странно, да? Зачем кому-то оплачивать номер и не спать на кровати?

— Да, странно, — согласилась Мендоза. Повернувшись к Барнсу, она улыбнулась ему. — Спасибо вам за помощь. Дальше мы сами.

Барнс помедлил и неохотно вышел из номера, закрыв за собой дверь. Кресло было расположено лицом к окну. Уинтер подошел к нему и сел. Роста они с Амелией были почти одинакового, поэтому все, что видел сейчас он, видела и она. С этого места ему было видно уходящее под горку кладбище и Мейн-стрит.

Кресло стояло достаточно далеко от окна, с улицы прохожие не смогли бы заметить человека, сидящего в нем. Нужно было бы смотреть прямо на это окно, и даже в этом случае увидеть Амелию было бы нелегко.

Мендоза надела перчатки и обследовала шкаф. Уинтер притворился, что ее нет, закрыл глаза и стал прокручивать в голове возможные сценарии развития событий. Он представил себе, как Амелия сидела здесь в темноте и смотрела на улицу. Она должна была видеть, как он возвращался от Кларка, открыл ворота кладбища и исчез в его мраке и затем как он вернулся и перешел через улицу. Она должна была слышать, как Барнс впустил его внутрь. А затем она дождалась, пока Уинтер заснет, и только потом проникла в его номер.

— О чем думаешь? — спросила Мендоза.

— У нее терпение, как у святого. Уйдя из моего номера, она не поторопилась скрыться. Наоборот, она дождалась утра и совершенно спокойно уехала.

— Она очень рисковала.

— Да, она в любом случае сильно рисковала. Если бы она уехала посреди ночи, ты или Барнс могли бы услышать ее движения и выйти узнать, в чем дело. Это вызвало бы подозрения. Поэтому она остается до утра и уезжает рано утром. Но что, если бы я проснулся и каким-то образом позвал на помощь до ее отъезда?

— Или я могла бы обнаружить тебя раньше. Ее действия очень рискованны. И ради чего это все?

— Это одна из ее характерных черт, Мендоза. Она авантюристка. Вспомни убийство Омара. Она хладнокровно его зарезала, а потом спокойно ушла. Это было очень рискованно, но она все равно это сделала. Ее возбуждает риск, она подзаряжается от него. При этом все риски она тщательно просчитывает. Для тебя или для меня они кажутся чрезмерными, но она подробно анализирует ситуацию, прежде чем что-то сделать. И пока она в расчетах не ошибалась. Мы ее не поймали.

— Пока.

— Пока ей везет, — кивнул Уинтер. — Но только везения и удачи не бывает. И поэтому мы ее поймаем. Пока у нее все получается, и она становится все увереннее в себе. В конце концов она сорвется, и в этот момент мы должны быть наготове.

— Будем надеяться, ты прав.

— Что-нибудь нашла? — кивнул Уинтер на шкаф.

— Вообще ничего. Как будто ее тут и не было.

— Все, что ей нужно было для визита в мой номер, было у нее в чемодане: наручники и маскировка. Нужна была еще какая-нибудь мягкая прокладка, чтобы наручники не гремели. Например, большое полотенце или что-то подобное. Больше ей ничего и не нужно было. Если бы Барнс нес ее чемодан, он бы заметил, что он слишком легкий.

Уинтер встал и осмотрелся. Номер был похож на тысячи других, в которых он останавливался. Достаточно чистый и абсолютно безликий. Его внимание привлекла Библия. В большинстве номеров она обычно лежит в верхнем ящике прикроватной тумбочки, а здесь она была на туалетном столике.

Открыв ее, он бегло просмотрел страницы. Что-то выпало и приземлилось на ковер. Уинтер нагнулся. Это была вырванная страница, сложенная в восемь раз.

— Кое-что нашел, — позвал он Мендозу.

Она подошла, села на корточки рядом с ним и аккуратно, в перчатках, развернула листок. Внутри был ком волос, вырванных с корнями. Волосы были длинные и седые. Мендоза положила их в конверт, запечатала, расправила страницу и положила ее на туалетный столик. Красным были обведены три стиха из двадцать первой главы Исхода:



а если будет вред, то отдай душу за душу,
глаз за глаз, зуб за зуб, руку за руку, ногу за ногу,
обожжение за обожжение, рану за рану, ушиб за ушиб.



— Это про ветхозаветную месть, — предположил Уинтер.

— Да, согласна. Думаешь, тот, чьи это волосы, еще жив?

— Думаю, что был жив, когда эти волосы вырывались, а сейчас — не знаю.

Уинтер замолчал, пытаясь собрать в уме кусочки пазла.

— Чьи это волосы? Вот вопрос номер один.

— Судя по длине и цвету, пожилой женщины.

— Но если ты ответишь на вопрос номер два, твоя версия становится нерабочей.

— Что за вопрос номер два?

— Кому она хочет отомстить?

— Предполагаю, что тому, кто тушил об нее сигареты.

— А это ее отец, Юджин Прайс, — сказал Уинтер и опять замолчал, погрузившись в свои мысли. — Они все ошибаются, — тихо проговорил он.

— Кто все?

— Все. Нельсон Прайс не убивал отца. Если его вообще кто-то убил, то это Амелия.

Мендоза кивала, соглашаясь.

— И это «если» возвращает нас к более раннему вопросу: мертв Юджин или жив.

— Очевидно одно: если отталкиваться от длины волос, он умер не в ту ночь, когда были убиты Риды.

— Господи, — прошептала Мендоза. — Для него лучше было бы умереть тогда. Если он все еще жив, то Амелия мстит ему на протяжении шести лет. Об этом даже думать страшно.

34

Выйдя на улицу, первым делом Уинтер закурил. Утреннюю дозу кофеина он пропустил, и оставалось довольствоваться никотином. Мендоза говорила по телефону с кем-то из шерифского управления, пытаясь организовать доставку на экспертизу вещественных доказательств, которые она собрала. Уинтер слышал только часть диалога, но было понятно, что творился логистический кошмар. Она закончила говорить и выругалась в сторону телефона.

— Проблемы?

— Они все еще не разрулили ту ситуацию и поэтому никого не могут прислать в Хартвуд. А нам нужно ехать в дом Прайсов, и нет времени проезжать через Рочестер. Они сказали, что, возможно, пришлют кого-то туда. Но, может, и не пришлют. Все зависит от того, как будут развиваться события.

— Мендоза, ты волнуешься из-за пустяка. Так ты себе морщины заработаешь.

— Это не пустяк, Уинтер. Нам надо знать, действительно ли это волосы Юджина Прайса.

— Они его.

— Ты предполагаешь, что они его, но это совсем не то же самое. Плюс ключ надо проверить — вдруг на нем есть отпечатки Амелии.

— Это и так была Амелия. Это несомненно.

— Нет, Уинтер, ты предполагаешь, что это она. Большая разница!

Какое-то время задумчиво постучав телефоном о собственный подбородок, Мендоза снова стала нажимать на клавиатуру на экране.

— Кому теперь звонишь?

— Хитчину. Спрошу, какая у Амелии машина.

— Хорошая мысль. И узнай также, какие машины зарегистрированы на Нельсона, Юджина и Линду Прайс.

— Можно подумать, сама бы не догадалась.

— Просто хочу быть уверен. Давай так — ты звони, а я поведу. Нам ведь нужно как можно скорее добраться до дома Прайсов?

По выражению лица Мендозы было ясно, что предложение воспринято отрицательно.

— Даже не думай. Пара минут ничего не изменят.

Тогда Уинтер решил не терять времени и позвонить Берчу. Ответил Питерсон:

— Полиция Хартвуда. Чем могу помочь?

— Мне нужен Берч. Скажи ему, что это Джефферсон Уинтер.

— Он еще не приехал.

— Все еще завтракает?

Питерсон ничего не ответил.

— Может, ты сможешь помочь? Нам нужно, чтобы кто-то поехал к дому Прайсов и охранял его до нашего приезда. Это место преступления.

— Я не уверен, что смогу это сделать.

— Конечно, можешь. Прыгай в вашу старую «Краун-Викторию» и езжай туда.

— Мне нужно согласовать это с шефом Берчем.

— Согласуй, раз нужно, но поезжай туда как можно скорее. В дом никого не впускай и никого не выпускай из него до нашего приезда. Понял? Если вдруг увидишь Амелию Прайс, будь осторожен. Она вооружена и очень опасна.

Уинтер положил трубку, затушил сигарету и сел в «БМВ». Мендоза уже ждала его за рулем с включенным двигателем.

— Проедем через кафе, мне нужно сказать Кларку, что я встречусь с ним позже.

— Для этого и изобрели мобильные телефоны.

— Мне еще кофе нужен.

— Нет, мы должны ехать в дом Прайсов.

— Пара минут ничего не изменят, — усмехнулся Уинтер.

На пути в кафе они проехали офис «Газеты» и полицейский участок. Начинался еще один прекрасный осенний день. Мендоза припарковалась и поторопила Уинтера. Он вышел и бегом забежал в кафе.

Открыв дверь, он стал глазами искать Кларка, начиная со столика у окна и осмотрев все остальные. Как и вчера, все сразу оглянулись и посмотрели на него, но уже через несколько секунд вернулись к прерванным занятиям. Кларка нигде не было.

Он подошел к стойке. Вайолет, увидев его, оставила свои дела и подошла. Сегодня она улыбалась уже не натянуто — скорее всего, из-за щедрости вчерашних чаевых.

— Мне нужен кофе с собой, — сказал он. — И мы с Грэнвиллом Кларком договорились сегодня здесь встретиться. Он приходил?

— Еще пока нет, — сказала она, наливая кофе.

— Во сколько он обычно приходит?

— Вообще он жаворонок. Иногда даже ждет открытия кафе на улице перед входом. А вообще может прийти в любое другое время вплоть до десяти. Все зависит от того, насколько хорошо он спал ночью.

Уинтер достал мобильный, записку Кларка и позвонил в офис «Газеты». Через десять гудков голосом женщины с местным акцентом заговорил автоответчик. Уинтер готов был поклясться, что это голос бывшей жены Кларка. Он повесил трубку, не оставив сообщения, и набрал его домашний номер. Через восемь гудков все повторилось: тот же голос, примерно тот же текст: мы сейчас не можем ответить на звонок, оставьте сообщение после сигнала.

— Он не берет трубку.

Вайолет нахмурилась и пожала плечами:

— Грэнвилл уже в годах, может, просто не слышит звонок.

— Может.

— Ничего ведь не случилось? — спросила она с обеспокоенным видом.

— Надеюсь, что нет. Если увидите его, попросите позвонить Джефферсону Уинтеру.

— Конечно. А если вы его увидите, пусть позвонит мне.

Уинтер положил сахар в кофе, заплатил и побежал к машине. Забравшись внутрь, он поставил бумажный стаканчик в держатель.

— Ну как? — спросила Мендоза.

— Кларка сегодня не было. Мне нужно заскочить в офис «Газеты» и посмотреть, нет ли его там.

— Нет, нам нужно к Прайсам.

— Это займет минуту.

— Нет, Уинтер, хватит уже минут.

— Мендоза, перестань, ты же в полиции работаешь. Если Амелии хватило ума проникнуть в мой номер посреди ночи, она наверняка знает, с кем мы общались вчера. И ты видела, что она сделала с Омаром, а он был намного моложе и сильнее Кларка.

— Ладно, иди, но только быстро, — сказала она, вздыхая.

Уинтер захлопнул дверь и побежал по Мейн-стрит в офис «Газеты». На втором этаже горел свет, и дверь была не заперта. Это был плохой знак. Свет включен, дверь открыта — почему тогда он не берет трубку? Он попытался открыть дверь, но она не поддавалась. Тогда он нашел немного отходящую от проема область и нажал на нее. Дверь со скрипом открылась.

Войдя, он включил свет. Зона ресепшен выглядела так же, как и вчера. Было подозрительно тихо. Уинтер слышал только свое дыхание — тихое и ритмичное. Он сконцентрировался на движениях своей диафрагмы, ощутил вакуум в легких, представил себе, как воздух заполняет эту пустоту. На него нашло особое ощущение дискомфорта, которое появлялось у него всегда, когда он входил в дом, где было совершено убийство. Словно что-то давило на череп и заполняло кислотной тяжестью желудок.

Он поднялся на второй этаж и остановился перед дверью в офис Кларка. Это было наиболее вероятное место хранения архива. Уинтер был уверен, что сейчас он откроет дверь и увидит Кларка на полу. Глубоко вдохнув, он открыл дверь. Кларка нигде не было. Он вошел внутрь и осмотрелся. Жалюзи были подняты, комната была залита светом. Цветок стоял на своем месте, сияя под солнечным светом.

Уинтер вышел из комнаты и спустился вниз. В зону ресепшен он возвращаться не стал, а свернул в узкий коридор, который вел в комнаты, где хранились архивы. Повернув за угол, он увидел тусклый свет из-под одной из дверей. Взявшись за ручку, он чуть помедлил, а затем открыл дверь и вошел внутрь.

У одной из стен стояли книжные полки, на которых хранились старые выпуски «Газеты». На нижних полках лежали самые старые подшивки — длинные, изношенные и тонкие, потому что первые годы газета представляла собой широкоформатный лист с текстом. Формат таблоида она обрела в девяностых годах, и с этого времени подшивки уже стали квадратными и более увесистыми. Посередине комнаты стоял большой стол, а на нем лежала одна из более поздних подшивок.

На полу у стола лежало бездыханное тело Грэнвилла Кларка.

35

Уинтер опустился на колени и прижал пальцы к его шее, стараясь нащупать пульс. Пульса не было. Тело уже остыло, в лице не было ни кровинки. Голубые слезящиеся глаза, которые совсем недавно были такими живыми и выразительными, неподвижно смотрели в потолок. Уинтер выпрямился и отошел к двери, чтобы оценить всю картину. Выглядело все довольно мирно, признаков борьбы не было. Положение, в котором лежал Кларк, было естественным. Будто бы в одну секунду он был еще жив, а в следующую — замертво рухнул на пол. Какими бы ни были обстоятельства его смерти, все произошло быстро.

Уинтер снова склонился над телом и поднял сначала одну руку, а затем вторую, оценивая степень окоченения. Оно уже присутствовало. По его прикидкам, смерть наступила около шести часов назад. Полностью тело коченеет за двенадцать часов, но до этого было еще далеко. Было полдесятого, значит, он умер где-то в половине четвертого утра. В это самое время он разговаривал с Амелией. На случай, если Уинтер ошибался по поводу естественности его смерти, у Амелии было алиби.

Уинтер достал мобильный и открыл меню входящих звонков. Пропущенный вызов от Кларка был в десять минут четвертого. Получается, его последний разговор состоялся с автоответчиком, что было как-то неправильно. Хотя рационалистический ум и подсказывал, что смерть — это абсолютный конец, Уинтер, бывало, сомневался, так ли это. Может, жизнь после смерти все-таки есть и Кларк сейчас вместе с Джоселиной. Уинтер не был в этом уверен. Когда Джим Моррисон пел о том, что это конец, он попал в самую точку. В мире так мало счастливых историй, и с трудом верилось, что после смерти счастья больше.

Крики Мендозы отвлекли его от размышлений. Судя по резкости ее тона и выбору выражений, она стояла у лестницы и кричала ему на второй этаж.

— Что ты там застрял, Уинтер? Минута прошла. Надо ехать!

— Я в архиве, — откликнулся он.

Мендоза пошла по коридору, задавая риторические вопросы и костеря всех подряд. Когда она подошла к двери, все затихло — и шаги, и вопросы, и проклятия.

— Естественная смерть, если вдруг ты что-то подумала. Думаю, это был сердечный приступ или инсульт.

Мендоза оглядывала комнату, составляя собственное впечатление.

— Ты уверен? А Амелия не могла его убить?

Уинтер покачал головой:

— Гриффин определит точное время смерти, но, по моим прикидкам, на момент его смерти Амелия как раз была в моей комнате. Плюс в его смерти нет никакой показушности. Вспомни, как она убила Омара. Это было не просто убийство, она словно на сцене выступала. А здесь — никаких демонстраций.

Мендоза еще раз осмотрела комнату и кивнула на тело:

— Нам нужно сообщить в полицию.

— Да, нужно.

— Он ведь понравился тебе, да?

— Да, понравился.

Блокнот Кларка лежал на столе рядом с одной из подшивок. Уинтер взял его в руки и пролистал. Страница за страницей была исписана стенограммами, но без Кларка их было не разобрать. Наверное, если бы было достаточно времени, Уинтер смог бы что-нибудь расшифровать. Вот только Кларк проработал журналистом всю свою жизнь, и за десятилетия он вполне мог создать свою собственную систему условных обозначений, и с большой долей вероятности эти символы были известны только ему.

— Похоже на греческий, — предположила Мендоза. — Ты что-нибудь можешь понять из этого?

— К сожалению, нет.

Уинтер положил блокнот на место и посмотрел на подшивку с выпусками. Она была открыта на первой полосе газеты, вышедшей через неделю после убийства Ридов. Он прочитал статью. Между ней и материалом недельной давности было два отличия. Во-первых, она была более подробной. В этой было меньше предположений и больше фактов. Тон был более спокойный, эмоции поутихли. А второе отличие состояло в том, что в связи с убийством было упомянуто имя Нельсона Прайса.

— Есть что-нибудь интересное? — спросила Мендоза.

— Только то, что, как я и думал, убийство произошло, когда нужно было сдавать газету в печать, и Кларку очень тяжело было отделить факты от вымысла. Возможно, он знал, что убийство совершил Нельсон, но не успел получить подтверждение.

Уинтер перевернул страницу и застыл. Со старой черно-белой фотографии на него смотрела Амелия Прайс, такая, какой она была в жизни — без париков, контактных линз и прочих элементов маскировки. Волосы у нее были светло-русые — мышиные, как описывал Кларк. Цвет глаз определить было сложно. Возможно, они были голубые, как у отца, но с той же вероятностью могли быть карими или зелеными.

— Что там? — спросила Мендоза.

— Ты хотела неопровержимых доказательств, что таинственная незнакомка — Амелия Прайс? — ответил он, постукивая пальцем по фотографии. — Вот тебе твои доказательства.

36

Когда Питерсон приехал, чтобы оформить смерть Грэнвилла Кларка, был уже одиннадцатый час. Берч так и не появился. По словам его заместителя, шеф настоял на том, что сам поедет к Прайсам и будет охранять место преступления. Уинтер задумался над мотивацией его решения. Возможно, в своих фантазиях он единолично арестует Амелию. В этом случае ему грозило жестокое разочарование. Амелия сегодня даже носу не покажет в свой старый дом. Хотя это было к лучшему: если бы Берч предпринял попытку схватить Амелию, его, скорее всего, постигла бы судьба Омара.

— Нам нужно ехать, — сказала Мендоза, похлопав Уинтера по плечу.

Он в последний раз посмотрел на Кларка и пошел к двери. Оставлять его в руках Питерсона казалось сущим предательством, но Мендоза была права. Через пятнадцать минут они были у дома Прайсов и остановились в том же самом месте, что и вчера. Мендоза достала коробку с перчатками, которую дал Джерри Барнс, и протянула одну пару Уинтеру.

— Это так необходимо? У меня в них руки потеют.

— Ну тогда сиди в машине, я одна пойду.

Уинтер умоляюще посмотрел на нее, но Мендоза была непреклонна.

— Ладно, давай эти чертовы перчатки.

Они вышли из машины, хлопнув дверьми почти синхронно. Берча не было. Полицейской старенькой машины тоже.

— Вот так Берч охраняет место преступления, — заметила Мендоза. — Наверное, он по дороге решил зайти за пончиками.

— Наверняка.

Уинтер стоял около машины и ждал, что сейчас что-нибудь произойдет. Но все было тихо. Свет не зажегся, и даже вооруженная Амелия не выскочила из дома с дикими криками. Дом выглядел таким же пустым и заброшенным, как и в прошлый раз. Мендоза опять достала мобильный и позвонила в управление шерифа. Уинтер что-то уловил из ее обрывочных фраз. Осаду в Рочестере наконец сняли, ребенок был в безопасности. Как и отец, к сожалению. Мендоза взяла с них обещание, что они вышлют кого-то к Прайсам в ближайшее время.

— Ты слышал? — спросила она, убирая мобильный.

— Такое ощущение, что от тебя пытаются отделаться.

— Да, согласна. Но я их понимаю. Наверняка у них есть дела и поважнее, чем убийство шестилетней давности, про которое они давно и думать забыли. Ну что, идем? — спросила она и пошла к дому, не дожидаясь ответа.

Уинтер догнал ее у крыльца. По ступенькам было безопаснее подниматься по одному, чтобы они не обрушились. На этот раз Уинтер шел первым. Подойдя к двери, Мендоза громко постучала, сделала шаг назад и стала ждать. Ответа не было. В доме было так тихо, что Уинтер стал сомневаться в том, что он вообще жилой. Когда там последний раз были люди? Год назад? Шесть лет?

Мендоза снова подошла к двери и снова постучала настолько сильно, что вибрации чувствовались даже под ногами. Ответа не было, и ожидание затягивалось.

— Похоже, опять никого нет дома, — сказала Мендоза.

— Похоже.

Уинтер снял перчатку с правой руки, засунул ее в карман и вытащил кожаный чехол с отмычками. Он демонстративно показал его Мендозе, и она кивнула, одобряя его намерение. Замок был старый, тугой и очень нуждался в смазке, но в конце концов он поддался. Уинтер убрал отмычки, надел перчатку, открыл дверь и жестом пригласил ее войти. Мендоза не сдвинулась с места.

— Когда мы приехали, дверь была открыта, — сообщила она ему. — Амелия Прайс, по нашим расчетам, была дома, но на стук не отвечала. Мы естественным образом беспокоились за ее безопасность и вошли внутрь, чтобы удостовериться, что с ней все в порядке. Как тебе история?

— Ты прирожденная сказочница.

— Я серьезно, Уинтер. Я вообще-то из полиции и не имею права вламываться к кому-то в дом.

— С технической точки зрения взлом совершил я, так что ты ни при чем.

Не было похоже, чтобы Уинтер ее убедил, но она все-таки последовала за ним и вошла в дверь. Внутри дом был такой же старый и усталый, как и деревянные доски снаружи. Воздух был спертый, словно здесь очень давно не проветривали. Ковры превратились в тряпье, обои выцвели. На стенах, там, где когда-то висели картины, остались темные прямоугольные отметки.

Из коридора выходили четыре двери, а лестница кончалась в кромешной тьме. Первая дверь вела в столовую. Уинтер вошел первым. За его спиной Мендоза чертыхнулась. Уинтер прекрасно понял, что она имеет в виду.

Он сразу же обратил внимание на стол. Как и в доме у Ридов, он был рассчитан на четверых, но по какой-то причине накрыт был на двоих. Белая скатерть за годы превратилась в серую, с салфетками произошло то же самое. Красные подставки под горячее выцвели и стали розовыми. На столе были бокалы для вина, графины для воды и посуда для обеда из трех блюд: закуски, горячее, десерт. Посередине, между сидящими, стоял канделябр на три свечи. В основании свечей застыл пригоревший воск, фитильки у них были затушены. Все было покрыто слоем пыли и паутинами. Шестилетним слоем пыли.

Второе, на что он обратил внимание, — переносной проигрыватель на комоде. Он был покрыт красным чехлом и выпущен был где-то в шестидесятых годах. Уинтер подошел поближе, чтобы получше его рассмотреть. Пластинка на диске была очень старая. Штраус в исполнении Венского филармонического оркестра. Он взял пластинку, сдунул пыль и поставил ее на место. Включив проигрыватель, он поставил иглу на край. В перчатках это не так просто было сделать, но в конце концов у него получилось. Сначала что-то затрещало, но вскоре в воздух полились незабвенные звуки вальса «Голубой Дунай».

— Удивительно, что этот антиквариат вообще работает, — сказала подошедшая сзади Мендоза.

— Ничего удивительного, — ответил Уинтер, поднимая иглу и выключая проигрыватель.

— Почему за столом всего на двоих накрыто, а не на четверых?

— Лучше спроси, кто эти двое.

— Мать и отец?

— Вряд ли. Мать умерла задолго до того, как накрыли стол. Думаю, он для Амелии и ее отца.

— Но Нельсон был еще жив. Где он ел?

Уинтер пожал плечами.

— Какие у тебя версии?

— Думаю, в этой семье все плохо. Отец всех бьет, мать повесилась, сын жестоко убил двух невинных людей, а дочь стояла и смотрела, как убивает брат.

— И сама стала убийцей. Не забывай.

Уинтер кивнул.

— Давай начнем сначала. В один прекрасный день Прайсы снимаются с прежнего места и переезжают в Хартвуд. Зачем? Что здесь хорошего?

— Анонимность.

— Вот именно. Как говорили и Кларк, и Хейли Рид, Прайсы ни с кем не общались. Никто их хорошо не знал. Помнишь, что Хейли сказала про Нельсона и Амелию? Что они были как призраки. Откуда они приехали? Почему они переехали сюда? Легче ответить почему, чем откуда. Если они поменяли имена, что вполне вероятно, нам будет еще сложнее узнать, откуда они приехали.

Уинтер подумал немного, а затем продолжил размышлять вслух:

— Переехали они потому, что Юджину Прайсу по какой-то причине стало неудобно жить на старом месте. Может, там дети приходили в школу с синяками и к ним появились вопросы. Может, жена слишком много гуляла.

— В общем, они переезжают сюда, — продолжила Мендоза, — в городишко у черта на куличках. Юджин умнеет и понимает, что синяков допускать больше нельзя. Но домашнего насилия становится только больше, иначе он уже не может.

— И первой жертвой становится мать, — добавил Уинтер. — Может, Юджин ее убил, а может, это был суицид. В любом случае результат один. И кто становится заменой матери и жены? Амелия. Примерно то же самое она мне сказала ночью. Мы говорили о том, почему она накрыла на стол у Ридов, и она сказала, что «играла в мамочку». Ночью я подумал, что она шутит, но сейчас я понимаю, что нужно было понимать ее буквально. Она не просто играла роль матери, а была вынуждена стать собственной матерью.

Уинтер снова замолчал, обдумывая сказанное и перемещая в уме кусочки пазла. Он посмотрел на стол и представил призрачные фигуры Амелии и отца за ужином. Одежда на Амелии была на пару размеров больше и на пару десятилетий старее, ведь это была одежда ее матери. Она неуклюже пыталась заполнить ту пустоту, которая образовалась в их жизни с ее смертью. Тихие звуки Штрауса создавали впечатление цивильности, которое было на много световых лет далеко от правды.

— После суицида матери для Амелии начался настоящий кошмар. Какой бы невыносимой ни была жизнь этой женщины, ее дочери было на много порядков хуже, потому что этот кошмар усугублялся для нее переживаниями из-за смерти матери. Юджину нужен был человек, на которого можно было бы свалить всю вину. И этим человеком стала Амелия. Ее вид напоминал ему о произошедшем. Он с ума сходил от чувства вины, ненависти к другим и к себе, и все это вымещалось на Амелию.

— А она ведь была еще ребенком, — качала головой Мендоза. — Знаешь, Уинтер, я ей почти сочувствую.

37

Уинтер поднял скатерть и заглянул под стол. Не увидев там ничего, кроме покрытого пылью дощатого пола, он опустил ее на место и выпрямился. Мендоза ходила по комнате, на все смотрела, но ничего не трогала.

— Амелия, очевидно, была психологически сильнее матери, — заметила она. — Вместо того чтобы убить себя, она убила отца. Но не сразу. Судя по длине того клочка волос, что мы нашли в отеле, она выжидала годами. Если он, конечно, мертв. Тебе как кажется — жив он или мертв? Я думаю, мертв.

— Я тоже так думаю, — кивнул Уинтер. — Убийство Омара — лучшее тому подтверждение. Она годами сидела тише воды ниже травы, а тут вдруг начинает из кожи вон лезть, чтобы ее заметили. Такое резкое изменение в поведении должно было что-то спровоцировать. Смерть отца — очень правдоподобный вариант.

— Почему ты хмуришься? Что тебя не устраивает?

— То, что хронология не сходится. Амелия утверждает, что Омар — ее первая жертва. Ты сейчас скажешь, что она врет. Я так не думаю. И еще скажешь, что я думаю лишнего. С этим я тоже не согласен.

Во взгляде Мендозы отразился весь ее невысказанный сарказм.

— Она не врет, Мендоза.

— Словами ты говоришь одно, а тело твое говорит другое.

— Хорошо, до разговора с ней я решил, что она убивала и до Омара.

— Возможно, ты прав.

— Да, только меня учили различать, когда человек врет, а когда говорит правду. И она не врала.

— А твой детектор лжи никогда не ошибается? Я в этом не уверена. Мы знаем, что она любит играть в игры, Уинтер. Этим она и занималась вчера. Она хочет запутать тебя, и у нее это хорошо получается, между прочим. В любом случае, какая разница, убила она двоих или одного? Разве недостаточно того, что она убийца? Остальное — уже детали.

— Нет, это важно.

— Как скажешь. Ладно, давай дальше. Мы можем уверенно утверждать, что она где-то держала его живым много лет. Встает вопрос, где она его держала. Мне сразу представляется погреб.

— Мне тоже.

Они вышли из столовой и вошли в следующую дверь. Это была гостиная. Как и в столовую, сюда годами не ступала нога человека. Третья дверь вела на кухню. Там было чисто и прибрано. Тарелки, чашки, сковородки и другая посуда аккуратно хранились в шкафах и ящиках. Плитка на полу и рабочие поверхности сияли чистотой. Вся кухонная техника была также начищена до блеска.

— А вот этого я не ожидала, — протянула Мендоза.

Уинтер открыл холодильник и заглянул внутрь. Там была только здоровая еда, никаких вредностей: фрукты, йогурт, овощи для салата, свежий сок. Одна из полок была отведена под низкокалорийные готовые обеды для микроволновки. Упаковки были сложены аккуратной стопкой. Уинтер открыл упаковку молока и попытался оценить его свежесть, потом проверил овощи в нижнем ящике. Все было достаточно свежим, купленным в течение недели.

— Здесь она готовит, — сказал он, не оборачиваясь. Взяв помидор, он съел его в два приема и сразу же принялся за следующий.

— Ты что, с ума сошел?

— Я не завтракал, если помнишь. Кроме шоколадного батончика я так ничего и не съел.

— Я не об этом, как ты понимаешь.