Сказала и почувствовала легкий озноб.

Джастин резко повернул голову и уставился на меня.

— И что именно?

— Возможно, мне стоит с ними связаться. Рассказать, что произошло.

— Никаких воспоминаний! — тут же выпалил Джастин, словно заговор от несчастья. — Мы ведь договорились.

Я пожала плечами:

— Пусть так. Тебе-то легко.

— Как ни странно, нет.

В ответ я промолчала.

— Лекси! Ты серьезно?

Я вновь пожала плечами:

— Пока не знаю.

— А мне казалось, ты их ненавидишь. Ты сама говорила, что больше никогда не будешь с ними разговаривать.

— Еще не факт. — Я закрутила ремень сумки вокруг пальца, затем вытянула длинной спиралью. — Я пока думаю… Я ведь могла умереть. Я почти умерла. А родители даже не узнали бы.

— Если нечто подобное случится со мной, — сказал Джастин, — я не хочу, чтобы там были родители. Не хочу, чтобы они знали.

— Почему?

Опустив голову, он откручивал крышку с бутылки сока.

— Джастин?

— Не важно. Я не хотел тебя перебивать.

— Нет. Джастин, расскажи мне. Почему?

— Когда я вернулся в Белфаст на Рождество, в наш первый год в аспирантуре… — ответил он, помолчав. — Вскоре после твоего приезда, помнишь?

— Да, — проговорила я.

На меня он не смотрел — сощурившись, устремил взгляд на игроков в крикет, белых и строгих как призраки на фоне зелени. Удары клюшек доносились до нас издалека и как будто с опозданием.

— Я сказал отцу и мачехе, что я гей. В сочельник. — Сдавленный смешок. — Боже, я по наивности рассчитывал на дух праздника — мир и добрая воля всем людям… Вы четверо приняли это совершенно спокойно. Знаешь, что ответил Дэниел, когда я ему рассказал? Он на мгновение задумался, а потом заявил, что понятия «нормальный» и «гей» — современные, а во времена Ренессанса представления о сексуальности были гораздо более размытыми. А Эбби закатила глаза и спросила меня, хотелось бы мне, чтобы она удивилась. Реакция Рафа — не знаю почему — волновала меня больше всего, но он лишь усмехнулся и сказал: «Одним соперником меньше». Мило с его стороны, согласись; можно подумать, я когда-нибудь был ему соперником… Понимаешь, все это меня очень успокоило. Я посчитал, что, может быть, признаться во всем семье не столь уж великое дело в конце концов.

— Я не знала, — произнесла я. — Ты никогда не рассказывал.

— Нет, не рассказывал, — подтвердил Джастин.

Он аккуратно, стараясь не испачкать пальцы, снял с бутерброда упаковочную пленку.

— Знаешь, моя мачеха ужасная женщина. Просто жуткая. Ее отец плотник, она же всем говорит, что он ремесленник; неясно, правда, что она имеет в виду; так вот: мачеха ни разу не пригласила его на семейный праздник. Вся она чистый и беспримесный средний класс: произношение, одежда, прическа, цветочки на чайном сервизе, словно она самое себя заказала по каталогу, — но за всем этим чувствуется невероятное ежесекундное усилие. И то, что она вышла замуж за своего босса, для нее нечто вроде чаши Святого Грааля. Я не утверждаю, что, не будь ее, мой отец принял бы меня — было похоже, его вот-вот стошнит, — но она повела себя просто ужасно. У нее случилась истерика. Она сказала отцу, чтобы я убирался из дома немедленно. Навсегда.

— Боже мой, Джастин…

— Она насмотрелась сериалов, — продолжал Джастин. — Оступившихся сыновей непременно выгоняют. Она завопила, заорала во весь голос: «Подумай о мальчиках!» — имея в виду моих единокровных братьев. Не знаю, может, она решила, что я собрался их совратить, или приставать к ним, или что еще, но я сказал (наверное, зря, но в тот момент мне хотелось ей отомстить), что ей не о чем беспокоиться: ни один уважающий себя гей не станет мараться о таких отвратительных недоделков, как ее драгоценные сынки. И тут началось. Она стала швырять вещи, я тоже не смолчал. Недоделки, побросав игровые приставки, зашли посмотреть, что происходит. Она попробовала увести их из комнаты — по-видимому, чтобы я не накинулся на них прямо там, — те заорали. Наконец отец сказал мне, что было бы лучше, если бы я ушел — как он выразился, «в настоящий момент», — но было ясно, что он имел в виду. Он проводил меня на вокзал и дал сто фунтов. На Рождество.

Джастин расправил пленку и разложил ее на траве, аккуратно положив бутерброд посередине.

— И что ты делал? — спросила я спокойно.

— На Рождество? В основном сидел дома. Купил неимоверное количество виски. Жалел себя. — Джастин криво улыбнулся. — Знаю, надо было сказать вам. Но… думаю, это гордость. Так меня еще никто не оскорблял за всю мою жизнь. Знаю, вслух никто из вас не стал бы задавать вопросов, но вы все равно догадались бы. Кто-нибудь непременно догадался бы.

Он сидел, подтянув колени, аккуратно поставив ноги вместе; из-под брюк виднелись серые носки — заношенные и истончившиеся от множества стирок. Щиколотки у Джастина были тонкие и острые как у мальчишки. Я потянулась и положила руку ему на лодыжку. Она была теплая и твердая, и я почти обхватывала ее пальцами.

— Нет, все в порядке, — проговорил Джастин, и, посмотрев на него, я увидела, что он улыбается мне, на сей раз по-настоящему. — Да-да, все нормально. Сначала все это меня действительно жутко угнетало; чувство было такое, словно я осиротел, лишился дома — ты не представляешь, какие мысли крутились у меня голове… Но больше я не нервничаю, с тех пор как у нас появился дом. Даже не знаю, зачем я затеял этот разговор.

— Это я затеяла. Извини.

— Не стоит. — Он легонько побарабанил по моей руке кончиками пальцев. — Если ты действительно хочешь связаться с родителями, то… это твое личное дело, меня оно не касается. Просто не надо забывать: у нас у всех есть причины не оглядываться в прошлое. Не только у меня. У Рафа… ты слышала, что говорит его отец?

Я кивнула:

— Гад еще тот.

— Сколько я его знаю, Раф постоянно слышит от отца по телефону одно и то же: ты пустой, никчемный, мне стыдно рассказывать о тебе друзьям. Я абсолютно уверен, что и в детстве было то же самое. Отец невзлюбил его практически с самого рождения — знаешь, такое бывает. Ему хотелось сына-здоровяка, который бы играл в регби, зажимал секретаршу и таскался по модным ночным клубам, а вместо этого у него родился Раф. И теперь он вымещает на нем свою злость. Ты не знала Рафа, когда мы только поступили в колледж: тощее колючее существо, уязвимое до такой степени, что, стоило его слегка задеть, как он, казалось, откусит тебе голову. Даже не уверен, нравился ли он мне в самом начале. Я общался с ним лишь потому, что с нами были Эбби и Дэниел, а они, очевидно, думали, что с ним все в порядке.

— Он по-прежнему тощий, — сказала я. — И такой же колючий. Глупо, но он и сейчас точно такой же.

Джастин помотал головой.

— Он стал в сто раз лучше, чем раньше. А все потому, что ему не нужно больше думать об ужасных родителях, по крайней мере постоянно. А Дэниел… ты когда-нибудь слышала, чтобы он заговорил о детстве?

Я отрицательно покачала головой.

— Я тоже. Знаю лишь, что родители у него умерли, но не знаю, когда, и как, и что было с ним дальше, где и с кем он жил потом, ничего. Как-то вечером мы с Эбби вдрызг напились и принялись придуриваться, сочиняя ему детство: что он из детей-маугли и его вырастили хомяки, или что он воспитывался в борделе в Стамбуле, а его родители агенты ЦРУ, разоблаченные КГБ, а его самого не схватили лишь потому, что он спрятался в стиральной машине… Тогда все это казалось смешным, но факт то, что детство его было не слишком радостным, — иначе зачем такая скрытность? Из тебя тоже много не вытянешь… — Джастин бросил на меня быстрый взгляд. — Но мне хотя бы известно, что ты болела ветрянкой и умеешь ездить на лошади. О Дэниеле я ровным счетом ничего не знаю. Ничего.

Я про себя помолилась, чтобы мне не довелось демонстрировать навыки верховой езды.

— А Эбби, — продолжал Джастин, — Эбби когда-нибудь рассказывала тебе про свою мать?

— Так в общих чертах.

— На деле все еще хуже, чем она говорит. Я ее видел. Ты уже приехала, это было на третьем курсе. Однажды вечером мы сидели на квартире у Эбби, и тут явилась ее мамаша. Она была… Боже. Она была одета — не знаю, проститутка она или… ну да ладно. Она была просто не в себе, заорала на Эбби. Та стала что-то совать ей в руку — уверен, что деньги, а как тебе известно, Эбби вечно на мели — и просто выволокла ее за дверь. Эбби побелела как призрак; мне подумалось, что она вот-вот грохнется в обморок. — Джастин с тревогой посмотрел на меня, поправляя очки. — Не говори ей, что я тебе рассказал.

— Не буду.

— С тех пор она и словом не обмолвилась про тот случай. Не думаю, чтобы ей было приятно говорить на эту тему. Что еще раз подтверждает мою точку зрения. Думается, у тебя тоже имеются причины не вспоминать о прошлом. Не знаю — может, случившееся все изменило, но… помни, что пока что ты очень, очень уязвима. И прежде чем что-то предпринять, хорошенько подумай, чтобы потом не жалеть. Если ты все-таки решишь связаться с предками, лучше никому не говори. Они… обидятся.

Я озадаченно на него посмотрела.

— Думаешь?

— Спрашиваешь! Мы… — Он продолжал возиться с пленкой; от усердия щеки его слегка раскраснелись. — Мы ведь любим тебя. Мы так сроднились, что стали тебе как семья. Стали друг для друга семьей — я имею в виду не юридически, конечно, ну ты понимаешь…

Я наклонилась и чмокнула его в щеку.

— Можешь не объяснять. Я отлично понимаю, что ты имеешь в виду.

Телефон Джастина запищал.

— Это Раф, — сказал он, выуживая из кармана сотовый. — Да, хочет знать, где мы.

Близоруко глядя на экран телефона, он начал писать ответное сообщение, а свободной рукой слегка сжал мне плечо.

— Просто подумай об этом на досуге, — проговорил он. — И доедай свои бутерброды.



— Вижу, вы играли в «Кто твой папа», — сказал в тот вечер Фрэнк. Он что-то ел — наверное гамбургер (я слышала шелест бумаги). — Джастин не в счет, по многим причинам. Делаем ставки: Умник Дэнни или Красавчик Раф?

— Или ни тот ни другой, — ответила я. Я позвонила Фрэнку, едва вышла из задней калитки, чтобы поскорее узнать, есть ли у него что-нибудь новое на Лекси. — Напоминаю: наш убийца был с ней знаком — правда, пока не ясно, насколько хорошо. Вообще-то я хотела выведать другое: зачем им понадобился этот принцип — «никаких воспоминаний», чего еще они недоговаривают?

— И в результате ты теперь имеешь сборник слезливых историй. Согласен, все это не от хорошей жизни, но нам и без того прекрасно известно, что они — кучка извращенцев. Так что ничего нового.

— Гм, — проговорила я. А по-моему, дневной разговор был не так уж и бесполезен, даже если пока и не удалось обнаружить связь с сегодняшним днем. — Я продолжу поиски.

— Обычный день, — проговорил Фрэнк с набитым ртом. — Пытался разузнать о нашей барышне, и все по нулям. Надеюсь, ты заметила: мы имеем провал в полтора года. В конце двухтысячного она послала к черту Мэй-Рут, но как Лекси объявилась только в начале две тысячи второго. Я пытаюсь выяснить, где и кем она была эти полтора года.

— Я сосредоточилась бы на европейских странах, — сказала я. — После одиннадцатого сентября службы безопасности в аэропортах ужесточили бдительность; она не смогла бы вылететь с поддельным паспортом из США в Ирландию. Так что к тому времени она уже явно обреталась по эту сторону Атлантики.

— Да, но под каким именем искать? Нет никаких сведений о том, что Мэй-Рут Тибодо запрашивала загранпаспорт. Думаю, либо она воспользовалась своим старым удостоверением личности, либо купила новое, вылетела с ним из Международного аэропорта Кеннеди в Нью-Йорке, а как только прилетела туда, куда надо, вновь взяла себе новое имя.

JFK. Фрэнк продолжал говорить, но я буквально замерла посреди дороги: в голове вспышкой молнии промелькнула таинственная страница из еженедельника Лекси. CDG 59 — аэропорт имени Шарль де Голль. Сколько раз я сама прилетала в этот парижский аэропорт, чтобы провести летние каникулы у своих французских родственников, а пятьдесят девять — похоже на цену билета в один конец. AMS не Абигайл Мэри Стоун, а Амстердам. LHR — Лондон, Хитроу. Я не могла вспомнить другие, но была готова спорить на что угодно: за сокращениями стояли названия аэропортов. Лекси сравнивала цены перелетов.

Если ей требовался лишь аборт, достаточно было слетать в Англию; какой смысл лететь в Амстердам и Париж? К тому же то были цены на билет в один конец. Она снова готовилась бежать — бежать, чтобы вновь с головой нырнуть в огромный, бескрайний мир.

Почему?

За последние несколько недель в ее жизни произошли три важных события: она узнала, что беременна; материализовался Н.; и в голове ее сложился план бегства. Я не верю в совпадения. Сейчас уже не скажешь, в какой последовательности произошли эти три события, но любое из них привело к двум другим. Разгадка где-то рядом: кажется, протяни руку — и вот она, но тотчас ускользает словно картинка, мелькающая настолько быстро, что не успеваешь ухватить ее взглядом.

До того вечера мне было некогда ломать голову над заморочками Фрэнка. Ну какой идиот захочет угробить жизнь, годами носясь по миру ради какой-то непонятной девушки, которая его продинамила? У Фрэнка есть дурацкая привычка: раскрутить гипотезу позаковыристее, а не самую вероятную. В моей личной классификации это нечто среднее между ничтожным шансом и чисто голливудской мелодрамой. Но как минимум трижды в жизнь нашей героини вторгалось нечто такое, что подчинило ее себе полностью, без остатка. Как я могла остаться равнодушной?

— Привет! Земля вызывает Кэсси!

— Да-да, — отозвалась я. — Фрэнк, можешь для меня кое-что сделать? Узнай, не случалось ли в жизни Мэй-Рут чего-то нового за месяц или лучше даже за два до ее исчезновения.

Побег с Н.? Сбежать с Н., чтобы начать с ним и общим ребенком новую жизнь на новом месте?

— Ты недооцениваешь меня, детка. Уже искал. Никаких необычных визитеров или телефонных звонков, ничего особенного, никаких странностей, ничего.

— Я не имею в виду что-то из ряда вон выходящее. Просто что вообще произошло: может, она сменила работу, нашла нового приятеля, переехала в новый дом, заболела, пошла на курсы. Ничего пугающего, самые обычные события в жизни.

Фрэнк некоторое время поразмышлял, жуя свой гамбургер или еще что-то там.

— Зачем? — наконец спросил он. — Если просить моего кореша из ФБР о подобной услуге, он потребует предоставить ему веские основания.

— Придумай что-нибудь. Веских оснований у меня нет. Профессиональное чутье, помнишь?

— Хорошо, — сказал Фрэнк. Голос его прозвучал глухо, словно он выковыривал из зубов остатки пищи. — Так и быть. Но с тебя за это причитается.

Я машинально снова направилась к сторожке.

— Проси.

— Не расслабляйся. Мне кажется, ты слишком расслабилась.

Я вздохнула.

— Я женщина, Фрэнк. Женщина, умеющая все и сразу. Я могу работать и шутить, причем одновременно.

— Везет тебе. Но я скажу тебе другое: стоит агенту расслабиться, как ему крышка. Убийца рядом, всего в паре шагов от тебя — он может быть где угодно, может прятаться там, где ты сейчас находишься. Тебе надо найти его, а не играть с Великолепной Четверкой в «Счастливые семьи».

«Счастливые семьи». До сих пор я пребывала в уверенности, что Лекси прятала дневник лишь затем, чтобы никто не узнал о ее свиданиях с Н. — кем бы тот ни был. Но нет: у нее оказалась настоящая вторая тайная жизнь. И узнай ее друзья, что она собралась ускользнуть из их тесного мирка — подобно стрекозе сбросить старую оболочку, оставив после себя лишь пустой кокон-слепок, внутри которого ничего — для них наверняка это был бы удар. Внезапно меня охватила несказанная радость от того, что я не рассказала Фрэнку про дневник.

— Чем я и занимаюсь, Фрэнк, — произнесла я.

— Хорошо. Давай.

Звук комкаемой бумаги — похоже, он доел свой гамбургер, — и длинные гудки, означавшие, что мой начальник отключился от линии.

Ну вот, я уже почти дошла до моего наблюдательного пункта. Очертания живой изгороди и травы как живые прыгали в бледном круге луча фонарика, возникая и снова исчезая. Я подумала о том, как Лекси, выбиваясь из последних сил, бежала по этой дороге, тот же самый слабый световой круг дрожал перед ней; крепкая дверь, за которой осталась безопасность, навсегда скрылась в темноте за ее спиной, и ничего впереди — кроме холодных развалин. Полосы краски на стене ее спальни: здесь она планировала будущее, в этом доме, с этими людьми, вплоть до самого последнего момента. «Мы твоя семья, — сказал Джастин. — Мы все семья друг для друга». Я провела в Уайтторн-Хаусе достаточно времени, и мне было понятно, что он имел в виду и что значил для них дом. «Что, черт возьми, — размышляла я, — что заставило ее всем пожертвовать?»

Теперь, когда я стала присматриваться, трещины продолжали расти. Не берусь утверждать, были они там все время или углублялись на моих глазах. В тот вечер я читала, лежа в постели, когда услышала голоса — на улице, прямо под моим окном.

Раф лег спать раньше меня, и было слышно, как Джастин совершал внизу свой вечерний ритуал — что-то напевал, с чем-то возился, чем-то стучал, что-то упало. Значит, это Дэниел и Эбби. Я опустилась перед окном на колени, затаила дыхание и прислушалась. Увы, они были тремя этажами ниже и все, что мне удалось расслышать сквозь довольное мурлыканье Джастина, — лишь торопливое перешептывание.

— Нет, — произнесла Эбби, громко и с чувством. — Дэниел, не в том дело… — И снова шепот.

— Лунный све-е-е-т, — мурлыкал себе под нос Джастин.

Я поступила, как испокон веку поступают любопытные дети: решила тихонько спуститься, чтобы выпить стакан воды. Джастин не прервал свой вечерний концерт, пока я спускалась вниз; на первом этаже, под дверью Рафа, света не было. Я ощупью, держась за стены, прошмыгнула на кухню. Ведущая в сад дверь была слегка приоткрыта. Я крадучись подошла к раковине, не выдав себя даже шорохом пижамы и держа наготове стакан, чтобы тут же включить воду, если меня заметят.

Они сидели на качелях. Лунный свет заливал внутренний дворик; меня они не могли видеть, поскольку в кухне было темно. Эбби сидела боком, спиной опершись на подлокотник сиденья и положив ноги на колени Дэниелу; тот в одной руке держал стакан, другую как бы невзначай положил на ее лодыжки. Лунный свет струился на волосы Эбби, выбеливал округлость щеки, собирался в складках рубашки Дэниела. Мое сердце мгновенно сжалось, пронзенное тончайшей иглой чистой, ничем не разбавленной боли. Точно так же долгими вечерами сиживали на моем диване и мы с Робом. Холодный пол обжигал босые ступни; в кухне было так тихо, что зазвенело в ушах.

— Навсегда, — произнесла Эбби. Слышалась в ее голосе высокая, недоверчивая нота. — Пусть все идет как обычно. Сделай вид, что ничего не произошло.

— Я не вижу для нас другого выхода, а ты? — произнес Дэниел.

— Боже, Дэниел! — Эбби провела руками по волосам, откинула назад голову, голая шея блеснула в лунном свете белым изгибом. — И ты называешь это выбором? Это безумие. Ты серьезно? Чтобы так было до конца нашей жизни?

Дэниел повернулся, чтобы посмотреть на нее, и мне был виден лишь его затылок.

— В идеальном мире — нет, — проговорил он мягко. — Я хотел бы, чтобы многое было не так.

— Боже… — вздохнула Эбби и потерла лоб, словно у нее вдруг разболелась голова. — Зачем нам туда вообще?

— Нельзя иметь сразу все, — произнес Дэниел. — Мы знали, когда решили поселиться здесь, что будут жертвы. Мы ожидали чего-то подобного.

— Жертвы, да, — промолвила Эбби. — Но чтобы такое, нет. Такого я не ожидала, никак. Ничего подобного.

— Не ожидала? — удивленно спросил Дэниел. — А я ожидал.

Эбби подняла голову и пристально посмотрела на него.

— Ожидал, говоришь? Не надо. Ты знал, что так получится? Лекси и…

— Ладно, пусть не Лекси, — сказал Дэниел. — Не она. Хотя кто знает… — Он вздохнул, не договорив. — Но остальные: да, я считал, что нечто подобное вполне вероятно. Такова человеческая натура. Я полагал, что и ты не исключала такой возможности.

Черт, мне никто не говорил ни о каких жертвах. Поймав себя на том, что слишком долго сдерживаю дыхание, так что закружилась голова, я тихонько выдохнула.

— Нет, — устало проговорила Эбби, вглядываясь в небо. — Можешь считать меня глупой.

— Никогда так не считал, — сказал Дэниел, с печальной улыбкой глядя на лужайку. — Господь свидетель: кто я такой, чтобы судить тебя за то, что проглядела очевидное?

Он отпил глоток из своего стакана — содержимое блеснуло вспышкой светлого янтаря, — и меня поразило, как поникли его плечи, как устало закрыл Дэниел глаза. Мне казалось, эти четверо живут, не ведая печали, в своей заколдованной крепости и все, что им необходимо для жизни, здесь, рядом, достаточно только протянуть руку. Я позволила себе подпасть под очарование этой мысли. Но Эбби чего-то не учла, а Дэниел почему-то был постоянно несчастен.

— Как тебе Лекси? — спросил он.

Эбби взяла сигарету из пачки Дэниела и щелкнула зажигалкой.

— По-моему, с ней все в порядке, слегка притихла и похудела, но это не самое худшее из того, что могло быть.

— Думаешь, она в порядке?

— Она ест. Принимает свои антибиотики.

— Я не это имел в виду.

— Не вижу причин волноваться о Лекси, — проговорила Эбби. — Лично мне кажется, она угомонилась. И главное, насколько я могу судить, практически ничего не помнит.

— Именно это меня и беспокоит, — сказал Дэниел. — Тревожит то, что она держит все в себе и со дня на день может взорваться. И что тогда?

Эбби посмотрела на него, неторопливо выпуская в лунный свет колечки дыма.

— Что ж, — проговорила она, как будто подбирая слова, — если Лекси и вправду взорвется, это еще не конец света.

Дэниел задумался над ее словами, крутя стакан и глядя в траву.

— Многое зависит от того, — произнес он наконец, — что это будет за взрыв. Думаю, к нему стоит подготовиться.

— Лекси, — сказала Эбби, — не самая серьезная из наших забот. Я имею в виду Джастина, это очевидно. Я давно догадывалась, что у него проблемы, но чтобы такие, не думала. Он совершенно не ожидал, что такое может случиться; еще меньше, чем я. И Раф. От него одни расстройства. Если он не прекратит свои фортели, то я не знаю…

От меня не скрылось, как сжались губы Эбби, после того как она сделала глоток.

— И тут еще это. У меня и без того хватает забот, Дэниел, и мне вовсе не легче оттого, что тебя ничто не волнует.

— Волнует, еще как волнует, — возразил Дэниел. — Я думал, ты в курсе. Мне только неясно, что нам делать.

— Я могу уехать, — сказала Эбби. Она пристально посмотрела на Дэниела, ее глаза округлились, а взгляд стал серьезен. — Мы могли бы уехать.

Я поборола желание прикрыть микрофон рукой. Я сама плохо понимала, что именно здесь происходит, но если это слышит Фрэнк, не дай Бог, еще подумает, что четверка задумала побег, и когда они будут запрыгивать в самолет, следующий в Мексику, меня найдут в платяном шкафу связанную и с кляпом во рту. Жаль, я в свое время не догадалась проверить диапазон микрофона.

Дэниел не смотрел на Эбби, но его рука еще сильнее сжала ей лодыжки.

— Ты могла бы, — наконец проговорил он, — и я не смог бы тебя остановить. Но это мой дом. И надеюсь… — Он вздохнул. — Надеюсь, и твой тоже. Я не могу его бросить.

Эбби положила голову на спинку качелей.

— Знаю, — сказала она. — И я тоже. Я лишь… Боже, Дэниел. Что нам делать?

— Давай подождем, — тихо предложил Дэниел. — Надеюсь, все рано или поздно встанет на свои места. Главное, мы с тобой доверяем друг другу. Стараемся как можем.

По моим плечам пробежало легкое дуновение. Я мгновенно обернулась, заранее открыв рот, готовая поведать историю о том, как я спустилась вниз, чтобы выпить стакан воды. Стакан ударился о кран, и я уронила его в раковину. Казалось, звон падения разбудил весь Гленскехи. За спиной никого не было.

Дэниел и Эбби вздрогнули и резко обернулись в сторону дома.

— Эй! — сказала я, открывая дверь и выходя во внутренний дворик. Сердце колотилось как сумасшедшее. — Я передумала: спать мне расхотелось, а вы, друзья, тоже не спите?

— Нет, — сказала Эбби. — Я иду спать.

Она сняла ноги с колен Дэниела и стрелой пронеслась мимо меня в дом. Мгновение спустя я услышала, как она взбежала вверх по ступеням, не потрудившись даже не наступить на скрипучую.

Я подошла к Дэниелу и, сев прямо на камни внутреннего дворика у его ног, оперлась спиной на сиденье качелей. Так или иначе, но мне не хотелось садиться с ним рядом; это выглядело бы навязчиво, как попытка вызвать на откровенность. Несколько секунд спустя он протянул руку и деликатно, едва касаясь, положил ладонь мне на голову.

— Ну вот, — едва слышно, почти про себя произнес он.

Его стакан стоял на земле, и я отпила глоток: виски со льдом, лед почти растаял.

— Вы с Эбби что, поругались? — спросила я.

— Нет, — ответил Дэниел. Большой палец легонько поглаживал мои волосы. — Все прекрасно.

Мы сидели так некоторое время. Стояла тихая ночь, легкий ветерок едва шевелил траву, а высоко в небе, словно старая серебряная монета, плыла луна. Прохладный камень внутреннего дворика холодил сквозь пижаму, ноздри щекотал дымок сигареты Дэниела, успокаивал, расслаблял. Спиной я легонько, едва-едва раскачивала качели — неторопливый, убаюкивающий ритм.

— Чувствуешь запах, — негромко спросил Дэниел. — Чувствуешь?

Из сада доносился едва уловимый аромат весеннего розмарина.

— Розмарин. Улучшает память, — сказал он. — Скоро взойдут тимьян и мелисса, мята и пижма, и еще кое-что, думаю, иссоп, хотя трудно судить по книге, да к тому же зимой. Конечно, в этом году в огороде будет кавардак, но мы все приведем в порядок, пересадим где нужно. Те старые фотографии должны нам очень помочь; они подскажут изначальный замысел, что и где росло. Здесь неприхотливые растения, подобранные как за выносливость, так и за пользу. В следующем году…

Он рассказал мне о старых огородах лекарственных трав: как тщательно их устраивали, создавая каждому растению наилучшие условия для роста и цветения; насколько совершенно сочеталась в них внешний вид, аромат и практическая польза, утилитарность и красота, так что одно растение никогда не наносило ущерба другому. Иссоп применяли для лечения бронхитов или зубной боли, сказал он, ромашковый компресс — для снятия воспаления, а чай — от ночных кошмаров; лаванду и мелиссу рассыпали в доме для аромата, руту и черноголовник использовали в салатах.

— Думаю, нам стоит попробовать салат эпохи Шекспира, — сказал он. — Ты знаешь, что пижма на вкус как перец? Я думал, она давно погибла, все было коричневое и ломкое, но когда срезал ее под самый корень, там оказались зеленые ростки. Так что теперь она отрастет заново. Удивительно, как упрямо, преодолевая все преграды, пробивается жизнь; как сильна в природе эта тяга к жизни и росту — ей невозможно противостоять…

Ритм его голоса омывал меня, ровный и убаюкивающий как волны; я слышала лишь отдельные слова.

— Время, — произнес он откуда-то из-за моей спины. — Время трудится на нас, не надо только ему мешать.

Глава 11

Народ склонен забывать, что в убойном отделе у Сэма один из самых высоких показателей раскрываемости. Порой кажется: а не потому ли, что он попусту не тратит энергию? Другие детективы, включая меня, принимают работу слишком близко к сердцу и, едва что-то не так, начинают психовать, расстраиваются, перестают верить в себя, и тогда само расследование летит к чертовой матери. А Сэм сначала пробует одно, и если не получается, то пожимает плечами и говорит: «Ну да, конечно», — и пробует что-то другое.

На той неделе он уже много раз говорил: «Ну да, конечно», — в ответ на мой вопрос о том, как идут дела, но не как обычно, а как-то туманно и рассеянно. На сей раз Сэму явно что-то не давало покоя, причем с каждым денем все сильнее и сильнее. Он прочесал почти весь Гленскехи, расспрашивая об обитателях Уайтторн-Хауса, но в ответ наткнулся на гладкую, скользкую стену из чая, печенья и пустых взглядов: «В том доме живет прекрасная молодежь, ведут себя тихо, от них никогда никаких неприятностей. Не вижу причин, детектив, почему мы должны плохо к ним относиться. Бедная девочка, то, что с ней случилось, просто ужасно, я за нее молилась, не иначе это кто-то из ее дублинских знакомых…»

Кому, как не мне, знать, что такое провинциальное молчание, я с ним сталкивалась не раз — неосязаемое как дым и непробиваемое как камень. Тактика оттачивалась на британцах долгими столетиями, и укоренилась так прочно, что вошла в плоть и кровь, превратилась для ирландца в инстинкт — сжиматься, словно пальцы в кулак, при появлении полиции. Иногда за ним ничего не стоит, но само по себе молчание — мощная сила, темная, лукавая, преступная. До сих пор за фасадом этой неразговорчивости и кости, зарытые посреди холмов, и целые арсеналы, припрятанные на всякий случай в свинарниках. Британцы эту тактику недооценили и потому вечно попадались на удочку: мол, что взять с местного люда — темнота. Британцы, но не мы с Сэмом: Мы с ним знали, насколько опасно их молчание.

Прежние интонации голос Сэма обрел не раньше вечера вторника.

— Я, кажется, понял, с чего начать, — произнес он бодро. — Если никто из них ничего не рассказал местным полицейским, то с какой стати они расскажут мне?

В общем, он отступился, хорошенько все взвесил, а затем взял такси до Ратовена и провел вечер в тамошнем пабе.

— Бирн говорил, что местное население не в восторге от тех, кто обитает в Гленскехи, вот я и решил, что там будут не прочь посплетничать о соседях…

Народ в Ратовене оказался совсем иного склада, нежели в Гленскехи: то, что Сэм полицейский, там раскусили в первую же минуту. («Идите сюда, молодой человек, вы приехали сюда из-за той девушки, которую нашли там у дороги?») В общем, остаток вечера он провел в окружении любезных фермеров. Те охотно покупали Сэму пиво, а взамен наивно пытались не мытьем, так катаньем выведать что-нибудь о ходе расследования.

Бирн был прав: жители Ратовена считали Гленскехи пристанищем ненормальных. Отчасти из-за разницы между городками — Ратовен все-таки чуть больше, там есть школа, отделение полиции и несколько магазинов, потому тамошние жители и называют Гленскехи безумным болотом. Это посильнее обычного соперничества. Они действительно считают, что народ в Гленскехи чокнутый. Один парень даже сказал, что ни за какие коврижки не сунет нос в «Риган».

Я сидела на дереве, закрутив микрофон в носок, и курила. С тех пор как я узнала про надпись на стене, скажу честно, мне стало страшновато одной ходить в темноте по местным тропинкам. Разговаривать по телефону у очередного подозрительного куста? Бесполезное дело, сосредоточиться не получалось. Я нашла себе укромный уголок высоко на столетнем буке, ствол которого вилкой расходился на две части. Моя попа идеально вписывалась в эту вилку, дорога просматривалась в оба конца, спуск к сторожке как на ладони, а если подобрать ноги, можно скрыться в листве.

— А про Уайтторн-Хаус они что-нибудь говорили?

Короткая пауза.

— Да, — ответил Сэм. — У дома не слишком хорошая репутация и в Ратовене, и в Гленскехи. Частично это как-то связано с Саймоном Марчем, которого все считали чокнутым. Двое парней из бара вспомнили, как он целился в них из ружья, когда они еще детишками как-то раз пробрались в его владения. Но все восходит к еще более далеким временам.

— Мертвый ребенок, — произнесла я. Слова вызвали ощущение чего-то скользкого и холодного. — Им что-нибудь об этом известно?

— Не много. Я не уверен, что они в курсе всех подробностей — ты сейчас поймешь, о чем я, — но если они правы хотя бы отчасти, то история некрасивая. Я имею в виду, она некрасиво характеризует обитателей Уайтторн-Хауса.

Сэм на минуту умолк.

— И что? — не выдержала я. — Эти люди мне не семья, Сэм. И если история не произошла, как я предполагаю, в прошедшие шесть месяцев, потому что в противном случае мы бы уже о ней слышали, то она не имеет ничего общего с теми, с кем я общаюсь. Так что вряд ли я стану переживать по поводу того, что прадед Дэниела натворил сто лет назад. Уж поверь мне.

— Прадед, именно, — сказал Сэм. — Версия Ратовена — лишь вариация на тему, но суть ее в том, что некогда молодой парень из барского дома вступил в связь с девушкой из Гленскехи, и она от него забеременела. Подумаешь, скажет кто-то, такое случается сплошь и рядом. Беда лишь в том, что барышня не собиралась в срочном порядке, прежде чем все заметят, что она беременна, уходить в женский монастырь или выходить замуж за местного бедняка.

— Такие женщины мне по сердцу, — проговорила я. — Предчувствую, хорошо история не закончится.

— Марч в отличие от тебя думал иначе. Он был в ярости; он как раз собрался жениться на богатой красотке англо-ирландского происхождения, и это могло похоронить его планы. Он сказал девушке, что не хочет больше знать ни ее, ни ребенка. Ей уже и без того несладко приходилось в деревне: не только потому, что забеременела вне брака — в то время одно это означало несмываемый позор, — но вдобавок забеременела от одного из Марчей… Вскоре ее нашли мертвой. Она повесилась.

Наша история пестрит подобными рассказами. Большинство из них глубоко похоронены в веках и тихи как палая прошлогодняя листва. Они давно превратились в старинные баллады и предания, что звучат долгими зимними вечерами. Я сидела и размышляла об этой истории: о том, как столетие, если не дольше, она таилась под спудом, как затем медленно прорастала, словно некое дурное семя, и в конце концов распустилась битым стеклом, ножами и ядовитыми ягодами крови прямо посреди зарослей боярышника. Ствол дерева как будто впился мне в спину.

Я погасила сигарету о подошву и засунула окурок обратно в пачку.

— Есть хоть что-то в пользу того, что это и вправду произошло? — спросила я. — Кроме страшных баек, что рассказывают в Ратовене, чтобы дети держались подальше от Уайтторн-Хауса.

Сэм громко выдохнул.

— Ничего. Я вписал пару слухов в отчеты, но что толку? И вряд ли кто-то в Гленскехи изложит мне местную версию. Им, наоборот, хотелось бы, чтобы о ней поскорей забыли.

— Кто-то забывать явно не намерен, — возразила я.

— Через несколько дней я буду лучше представлять кто — соберу все, что у меня есть по жителям Гленскехи, и перепроверю, как эти факты соотносятся с твоим профилем. Хотелось бы большей ясности насчет того, в чем, собственно, проблема у нашего парня, прежде чем с ним говорить. Эх, знать бы, с какой стороны подступиться. Один из ребят в Ратовене утверждал, что дело было во времена его прабабки, — согласись, не слишком обнадеживает, если учесть, что та умерла едва ли не в девяностолетнем возрасте. Другой поклялся, что это вообще случилось в девятнадцатом веке, «во времена после Голода», но… в общем, я не знаю. Такое впечатление, будто ему просто хочется отнести все как можно дальше во времени. Он сказал бы, что все произошло во времена Адама, если бы наверняка знал, что я ему поверю. Короче, я имею в виду промежуток примерно с 1847 по 1950 год, и нет никого, кто пожелал бы помочь мне его сузить.

— Знаешь, — сказала я, — похоже, я смогу. — Сказала и тут же ощутила себя предательницей. — Дай мне несколько дней, и я попробую узнать что-нибудь более определенное.

Недолгое молчание — этакий вопросительный знак, — пока до Сэма не дошло, что в мои планы не входит посвящать его в детали.

— Было бы здорово. Пригодится все, что только сумеешь нарыть. — Затем едва ли не с робостью в голосе добавил: — Послушай, я давно, еще до всего этого, хотел спросить у тебя кое-что… Я думал… Я никогда не ездил в отпуск, кроме одного раза, еще с родителями. А ты?

— Во Францию, каждое лето.

— Так это к родственникам. Я имел в виду настоящий отпуск, как по телику: с пляжем, дайвингом, обалденными коктейлями в баре, и чтобы певичка в ресторане распевала модные шлягеры.

Я смекнула, куда ветер дует.

— Ты что, черт возьми, там смотришь?

Сэм засмеялся.

— «Знакомьтесь, Ибица». Видишь, что творится с моим вкусом, когда тебя нет рядом?

— Скажи честно, что хочешь полюбоваться на цыпочек с голыми сиськами, — сказала я. — Мы с Эммой и Сюзанной хотели туда сгонять на недельку, еще школьницами, но до сих пор так и не выбрались. Может быть, этим летом.

— Но ведь у обеих дети, если я не ошибаюсь? Теперь им будет не так просто вырваться, как тогда, когда вы были девушками. Я подумал… — Опять та же робость в голосе. — Мне тут прислали несколько рекламных брошюрок из туристических агентств. Там главным образом Италия; я знаю, ты любишь развалины. Когда все закончится, смогу я отвезти тебя в отпуск?

Я просто не знала, что и подумать, а главное, у меня не было ни сил, ни времени размышлять над его предложением.

— Звучит заманчиво — ответила я, — и вообще здорово, что ты об этом подумал. Но давай примем решение, когда я вернусь домой, ладно? А пока не будем загадывать. Кто знает, насколько волынка затянется.

И вновь пауза, я даже поморщилась от неудовольствия. Не люблю травмировать Сэма — это все равно что пнуть собаку, слишком преданную, чтобы укусить в ответ.

— Прошло уже больше двух недель. Вот я и подумал, ведь Мэки обещал максимум месяц.

Фрэнк всегда говорит то, что от него хотят услышать в тот или иной момент. Тайные расследования могут длиться годами, и хотя здесь вроде бы не тот случай — продолжительные операции нацелены на раскрытие длительной преступной деятельности, а не единичных преступлений, — я была готова поклясться, что месячный срок он назвал наобум, лишь бы отделаться от Сэма. На секунду я сама в это почти поверила. Признаюсь честно, меня угнетала сама мысль о том, чтобы уехать отсюда. Куда? Назад в «бытовуху», к дублинским толпам и ненавистной форме? Нет уж, увольте.

— Теоретически да, — проговорила я, — но в таких делах невозможно точно сказать, сколько потребуется времени. Может, все займет даже меньше месяца. Как только кто-то из нас раздобудет нечто существенное, я тотчас вернусь домой. Но если я ухвачусь за нить и ее нужно будет размотать до конца, придется пробыть здесь еще неделю-другую.

В ответ Сэм лишь прорычат нечто бессильно-гневное.

— Если я хоть раз заикнусь о совместном расследовании, запри меня в шкафу, пока я не образумлюсь. Мне нужны точные сроки. У меня куча разного материала, которому я не могу дать ход — например, приказать сравнить ДНК парней и ребенка… Пока ты не закончила там, я права не имею никому сказать, что мы имеем дело с убийством. Одно дело — несколько недель…

Я уже его не слушала. Где-то на дороге или в листве деревьев раздался какой-то звук. Нет, не один из ставших привычными ночных звуков — не уханье совы, не шелест листьев, не писк и возня мелких животных; это было что-то еще.

— Погоди, — сказала я, мягко прерывая тираду Сэма.

Я отняла телефон от уха и, затаив дыхание, прислушалась. Звук доносился с тропинки, со стороны главной дороги, пока еще слабый, но с каждой секундой становившийся все громче: медленный, ритмичный хруст. Шаги по гравию.

— Мне пора, — сказала я в телефон полушепотом. — Перезвоню позже, если смогу.

Я выключила мобильник, положила в карман, подобрала ноги и замерла.

Звук раздавался все отчетливее; судя по тяжести шагов, приближался кто-то большой. Дорога вела к Уайтторн-Хаусу — кроме него, в той стороне больше ничего не было. Я тихонько натянула до глаз джемпер, пряча лицо. В темноте оно способно выдать тебя белым пятном.

Ночь искажает расстояния, все кажется ближе, чем на самом деле, и так всегда, пока кто-то не появится в поле зрения: сначала лишь промельк движения, пестрый силуэт, проплывающий под листвой. Взгляд выхватил светлые волосы, серебристые, словно у призрака. Хотелось отвернуться, но пришлось себя пересилить. Не то здесь место, чтобы ждать, пока нечто возникнет из темноты. Слишком много вокруг неизвестного, спешащего куда-то по своим личным делам тайными маршрутами, с чем лучше не встречаться вообще.

Тут призрачное существо ступило в полосу лунного света, и я увидела, что это всего лишь парень, высокий, сложенный как регбист, в модной кожаной куртке. Двигался он неуверенно, постоянно оглядывался по сторонам. Не дойдя всего нескольких метров, он задрал голову и посмотрел прямо на мое дерево, и прежде чем зажмуриться — блеск глаз способен выдать в темноте; в нас заложен инстинкт выхватывать взглядом глаза того, кто следит за нами, — я увидела его лицо. Мой ровесник, может, чуть моложе, симпатичный, но без изюминки, — такие лица плохо запинаются. Кстати, лицо его в данный момент было озадаченно-хмурым, а сам он в списке БЗ не значился. Прежде я никогда его не видела.

Парень прошел прямо подо мной, причем так близко, что я могла бы бросить листок ему на голову, и исчез в темноте. Я замерла. Если он шел к кому-то в гости, мне придется проторчать здесь еще долго. Впрочем, не похоже. Его неуверенность, то, как он растерянно озирался по сторонам, говорили о том, что незнакомец искал не дом. Тем не менее он что-то искал. Или кого-то.

На прошлой неделе Лекси встречалась с Н. трижды — или по крайней мере намеревалась встретиться. В ту роковую ночь, если остальные четверо говорят правду, она вышла на прогулку и встретила своего убийцу.

Адреналин во мне бурлил, не терпелось пойти за парнем или, на худой конец, перехватить его на обратном пути. Впрочем, не стоит. Я не боялась — в конце концов у меня при себе пушка, да и сам незнакомец, несмотря на габариты, не показался мне громилой, — но что толку. Шанс попасть в него был дан мне один-единственный, да и тот метафорический. Кроме того, о каком точном попадании можно говорить в кромешной тьме. Как я узнаю, связан ли он вообще с Лекси? А если и связан, то как? В общем, мне не оставалось ничего иного, кроме как обратиться в слух — ведь прежде чем с ним заговорить, неплохо бы для начала узнать, как его зовут.

Я медленно слезла с дерева — кора, с треском цепляясь за одежду, чуть не стянула ее с меня вместе с микрофоном; Фрэнк наверняка подумает, что меня переехал танк, — и осталась ждать за деревом. Казалось, прошло несколько часов, прежде чем незнакомец снова выплыл на дорогу, почесывая затылок и, как и прежде, в полной растерянности. Что бы он там ни искал, поиски, похоже, оказались безуспешными. Когда он прошел мимо, я подождала, пока он отойдет еще шагов на тридцать, затем крадучись двинулась следом за ним, аккуратно ступая только по траве и прячась за стволами деревьев.

Свою колымагу он оставил на главной дороге — огромный черный внедорожник, разумеется, с затемненными стеклами. Тот стоял приблизительно в пятидесяти метрах от поворота, открытый всем ветрам. Вокруг, куда ни глянь, лишь высокая трава, заросли крапивы да старый покосившийся межевой знак у дороги, то есть спрятаться негде; я не рискнула подойти ближе, чтобы разглядеть номерной знак. Незнакомец ласково похлопал машину по капоту, залез внутрь, громко захлопнул дверь — мне показалось, раздался выстрел, после которого вновь воцарилась холодная тишина, — посидел так некоторое время, раздумывая о чем-то, если такие, как он, вообще способны думать, затем запустил двигатель и рванул по дороге в сторону Дублина.

Убедившись, что он уехал, я вновь залезла на дерево, поразмышлять об увиденном. Вполне возможно, что этот парень преследовал меня некоторое время и ощущение чьих-то глаз на затылке шло от него, хотя вряд ли. Кого бы он ни преследовал, нынче ночью он и не думал прятаться. К тому же не похоже, что умение незаметно передвигаться по дикой местности его сильная сторона. Если кто-то и крался за мной по пятам аки тать в нощи, этот кто-то не спешил предстать моему взгляду.

Одно я знала точно: ни Сэму, ни Фрэнку лучше не знать о Принце из Внедорожника, пока у меня не появится нечто более конкретное. Представляю, как разъярился бы Сэм, узнав, что я чудом избежала встречи с незнакомцем во время такой же ночной прогулки, которая стоила Лекси жизни. Фрэнк не стал бы особенно париться по этому поводу — он всегда считал, что я в состоянии постоять за себя, — но расскажи я ему, он тотчас взял бы дело в свои руки, нашел парня, затащил к себе и допросил по полной программе. Внутренний голос подсказывал мне, что в данном случае такой метод не годится. И что-то еще, более глубокое, нашептывало, что Фрэнка это и в самом деле не касается. Это только между мной и Лекси.

Так или иначе, я ему позвонила.

— Да? Ты в порядке?

— В порядке. Прости, что побеспокоила. Мне всего лишь хотелось спросить кое-что, пока опять не забыла. Есть ли в материалах расследования парень ростом около ста восьмидесяти сантиметров, здоровяк, на вид тридцатник, симпатичный, светлые волосы, с модным коком и в дорогущей коричневой кожаной куртке?

Фрэнк зевнул, чем заставил меня испытать чувство вины, но не сильное: приятно узнать, что иногда и он все-таки спит.

— Зачем тебе?

— Столкнулась с ним в Тринити пару дней назад — он мне улыбнулся и кивнул как знакомой. В списке БЗ его нет. В принципе ерунда — это еще не значит, что мы близкие друзья или типа того, — но я подумала, что не худо бы проверить. Не хочу сюрпризов, если мы вдруг встретимся снова.

Между прочим, я не солгала — правда, тот парень был маленький, худой и рыжеволосый. Мне тогда понадобилось минут десять напряженной умственной деятельности, прежде чем я сообразила, откуда он меня знает: его рабочая кабинка расположена в нашем углу библиотеки.

Фрэнк задумался; в трубке послышался шелест листков, которые он просматривал, лежа в постели.

— Никаких идей, — сказал он. — Единственный, на кого я могу подумать, — Тугодум Эдди, кузен Дэниела. Ему двадцать девять, он блондин, носит коричневую кожаную куртку. Можно считать, что он смазлив, если тебе нравятся здоровые и тупые парни.

— Не твой тип?

Тоже не Н. С какой стати Тугодуму Эдди шататься по Гленскехи в глухую полночь?

— Я предпочитаю дамочек с бюстом. Эдди утверждает, что никогда не встречал Лекси. Нет причин ему не верить. Они с Дэниелом не ладят. Так что никаких гостей, никаких общих тусовок — не те отношения. Живет он в Брэе, работает в Киллени; не пойму, зачем ему приходить в Тринити.

— Не бери в голову, — сказала я. — Вероятно, это кто-то, кто знает ее по колледжу. Спи. Прости, что разбудила.

— Ничего страшного, — сказал Фрэнк, зевнув еще раз. — Представь мне отчет с полным описанием внешности, и если увидишь его снова, сообщи.

Последние слова он произносил уже в полудреме.

— Хорошо. Спокойной ночи.

Я еще несколько минут сидела на дереве, прислушиваясь, нет ли необычных звуков. Ничего; лишь подлесок подо мной шумел как океан на ветру да что-то колючее довольно больно впивалось в верхнюю часть позвоночника. Я подумала, что если у меня и разыграется воображение, то исключительно из-за рассказанной Сэмом истории про то, как девушка лишилась возлюбленного, семьи, будущего и, махнув рукой и на себя, и на ребенка, привязала веревку к одной из таких вот черных ветвей. Я перезвонила Сэму, прежде чем всерьез начала ломать над этим голову.

Он еще не спал.

— Что там у тебя произошло? Ты в порядке?

— Да. Прости, мне показалось, что кто-то идет. И я тотчас представила этого самого преследователя, о котором говорил Фрэнк, в хоккейной маске и с бензопилой. Увы — полный пролет.

Что, между прочим, тоже было правдой, но подтасовывать факты, когда говоришь с Сэмом, совсем не то, что подтасовывать факты, когда говоришь с Фрэнком, — от укоров совести у меня аж живот подвело.

Секундное молчание.

— Я за тебя волнуюсь, — тихо сказал Сэм.

— Знаю. Можешь не объяснять. Честное слово, со мной все в порядке. Скоро буду дома.

Я услышала, как он вздохнул: легкий смиренный вздох, едва слышный. А может, только показалось.

— Да, — произнес он. — Об отпуске мы еще поговорим.

Я шла домой, думая о таинственном вандале, о неприятном ощущении чужих глаз у себя на затылке, о Тугодуме Эдди. Кстати, что мне о нем известно? Лишь то, что он работает риелтором и что с Дэниелом они не в ладах. Фрэнк считал его полудебилом, но этот полудебил спал и видел, как бы прибрать к рукам Уайтторн-Хаус, — не постеснялся даже объявить собственного деда сумасшедшим. Я прокрутила в голове пару сценариев: Маньяк Эдди, убирающий обитателей Уайтторн-Хауса одного за другим; Казанова Эдди, вступивший в опасную связь с Лекси и психанувший, узнав о ребенке, — но и тот и другой показались высосанными из пальца. Да и в любом случае хотелось бы думать, что Лекси хватило вкуса не трахаться с имбецилом-яппи на заднем сиденье внедорожника.

Раз он однажды побродил вокруг дома и не нашел того, что искал, то, возможно, еще вернется — если только визит не означал прощания с местом, которое ему дорого и которое он потерял. Впрочем, парень не произвел на меня впечатления сентиментального типа. Мысленно я поместила его в папку с пометкой «Займусь чуть позже». На тот момент в первых строчках моего списка его не было.

Я пока что не делилась с Сэмом смутными подозрениями, затаившимися в дальнем уголке сознания: кто-то носит в себе черную злобу на Уайтторн-Хаус; кто-то подкараулил Лекси на этих тропинках. Некто безликий, чье имя начиналось с Н. И еще кто-то, кто помог ей забеременеть. И если все трое один и тот же человек… Сэмов вандал слегка с приветом, но ума ему не занимать. Во всяком случае, ему хватило сообразительности свой недостаток ловко скрывать; хорош собой, галантен, куча самых разных достоинств. Плюс мы уже знали, что Лекси принимала решения совсем не так, как большинство людей. Возможно, ей нравились психически неуравновешенные парни. Я представила себе случайную встречу где-то на темной дороге, долгие совместные прогулки под высокой зимней луной и выбеленными инеем ветвями; ее улыбку; полуразрушенную сторожку, любовное гнездышко за пологом колючих кустов.

Если у того, кого я мысленно себе рисовала, появился шанс сделать ребенка девушке из Уайтторн-Хауса, он бы посчитал это подарком судьбы, прекрасной, ослепительной гармонией: этакий золотой шар, брошенный ему в руки ангелами, неодолимый соблазн. И он бы непременно убил ее.



На следующее утро нам плюнули на ветровое стекло. Мы ехали в колледж, Джастин и Эбби — спереди, Раф и я — сзади. Дэниел укатил раньше, без объяснений, пока все остальные заканчивали завтракать. Стояло прохладное хмурое утро, в воздухе висела рассветная тишина, и окна туманил легкий дождик. Эбби просматривав записи и напевала вслед за CD-плейером Матера, то и дело резко сменяя в середине фразы октавы. Раф был в носках, пытался распутать огромный узел на шнурке. Когда мы проезжали Гленскехи, Джастин притормозил у газетного киоска, давая перейти дорогу пешеходу: согбенный тощий старик, наверное, фермер, в поношенном твидовом костюме и плоской кепке. Шаркая через дорогу, он в знак приветствия поднял кепку, и Джастин помахал в ответ.

И тут старик разглядел Джастина. Он моментально замер посреди дороги и посмотрел на нас через ветровое стекло. Мгновение — и лицо его исказила гримаса ярости и отвращения. Старик стукнул палкой по капоту, и утренний воздух прорезал металлический лязг. Мы все мгновенно подскочили, но прежде чем кто-либо из нас успел что-то сделать, старик плюнул на ветровое стекло — прямо против лица Джастина — и, прихрамывая, зашаркал дальше через дорогу.

— Что за… — сказал Джастин, переводя дыхание. — Что это, черт возьми? Что это было?

— Просто нас здесь не любят, — спокойно ответила Эбби и потянулась включить «дворники».

Улица была длинной и пустой, небольшие светлые домики прятались в пелене дождя, а за ними темнели вершины холмов. Нигде ни малейшего движения, лишь стариковское шарканье да щелчок жалюзи.

— Езжай дальше.

— Черт знает что! — взорвался Раф. Он сжимал свой ботинок, словно оружие, так, что побелели суставы. — Ты должен его проучить, Джастин. Должен размазать то, что у него вместо мозгов, по гребаной дороге. — Он стал опускать вниз свое стекло.

— Раф! — резко сказала Эбби. — Подними стекло. Немедленно.

— Почему? Почему мы должны позволить ему уйти?!

— Потому, — сказала я тихо, — что вечером я хочу спокойно пойти на прогулку.

Это, как я и предполагала, удержало Рафа от исполнения его намерения; не снимая руки с рычага, он уставился на меня. Джастин заглушил двигатель. Жутко заскрежетало сцепление, и он снова нажал на акселератор.

— Мило, — сказал он. Голос его срывался: любое проявление агрессии повергало Джастина в ужас. — Нет, вы только подумайте. Понятное дело, они нас не любят, но плевать-то зачем? Я ничего этому человеку не сделал. Притормозил, чтобы дать ему перейти. Зачем он так?

Я почти не сомневалась, что знаю ответ. В течение нескольких прошедших дней Сэм развернул в Гленскехи активную деятельность. Детектив, да еще из Дублина, в городском костюме, рыщет по домам, вторгается в гостиные с вопросами, дотошно копается в давно похороненных историях, и все из-за девицы из Большого дома, которую кто-то неизвестный пырнул ножом. Сэм, как всегда, сделал свою работу тонко и деликатно. Так что не он был объектом их ненависти.

— Просто так, — ответил Раф. Мы с ним как по команде обернулись, чтобы взглянуть на старика. Тот стоял на тротуаре у газетного киоска и, опираясь на палку, смотрел нам вслед. — Он это сделал, потому что он болотное чудовище и ненавидит всех, кроме своей жены или сестры. Что с него взять, урода…

— Знаешь что? — не оборачиваясь, холодно произнесла Эбби. — Меня тошнит, просто тошнит от твоего высокомерия. То, что он не ходил в привилегированную английскую школу, не делает его ниже тебя. И если Гленскехи для тебя недостаточно хороша, ты волен найти место почище.

Раф открыл рот и тотчас закрыл, брезгливо пожав плечами. От злости он дернул шнурок — тот порвался, и Раф выругался.

Будь тот старик моложе лет на тридцать — сорок, я запомнила бы его внешность, чтобы описать Сэму. Жаль, в список подозреваемых его не включишь — все-таки не тот возраст. От этих мыслей я даже поежилась. Эбби врубила громкость. Раф бросил обувь на пол и показал через заднее стекло два средних пальца. Я подумала: жди неприятностей.



— Хорошо, — сказал Фрэнк той ночью. — Я уговорил своего кореша в ФБР, чтобы его ребята еще немного покопались в этом деле. Сказал, что у нас-де есть основания полагать, что наша барышня смылась, потому что у нее был нервный срыв, а мы ищем следы и возможные причины. Кстати, а разве мы так не думаем?

— Я понятия не имею, что ты думаешь, дружище Фрэнки. Не проси меня лезть в черную дыру под названием «твоя голова».

Я сидела на своем любимом дереве. Опершись об одну половину ствола и уперевшись ногами в другую, я сумела положить на колени блокнот. Лунного света хватало лишь на то, чтобы разглядеть страницу.