— М-да, — протянул Рамса. — Кто-то должен сказать Чахану.
Двухдневная конференция началась в десять тридцать утра во вторник, четвёртого ноября, и на предварительной беседе за чашкой кофе состоялось много рукопожатий, много знакомств, все улыбались друг другу и царило общее благодушие. Смуглые арабы были одеты почти одинаково: в тёмно-синие костюмы, ослепительной белизны сорочки и спокойные галстуки. Квин ещё недавно ждал этого дня с опаской, но вскоре он, к своему величайшему облегчению, обнаружил, что арабы говорят на изумительно точном и беглом английском, подпорченном, правда, нечастыми ляпсусами в употреблении простейших идиом, но отчётливом и (для Квина) почти по-детски понятном. Два дня пролетели быстро и восторженно: пленарные заседания, личные встречи, общие дискуссии, частные беседы, оживлённые разговоры, хорошая еда, кофе, шерри, вино. В целом мероприятие имело большой успех.
— А где он?
В среду вечером арабы заказали анфиладу Дизраэли в отеле «Шеридан» для прощального ужина, и все постоянные сотрудники синдиката вместе с жёнами и возлюбленными, а также правление синдиката были приглашены на банкет. Сам шейх Ахмед, облачённый в традиционную одежду Ближнего Востока, занял место подле блистательной Моники Хайт, одетой в изысканный бледно-сиреневый брючный костюм. А Дональд Мартин, поскольку он сидел рядом со своей неказистой маленькой женой, чья белая юбка была измята, а чёрный джемпер усыпан перхотью, чувствовал себя всё более и более несчастным. Шейх, очевидно, присвоил себе миловидную Монику на этот вечер. Он периодически наклонялся к ней, сверкая бело-золотой улыбкой — интимной, доверительной. И она улыбалась в ответ — польщённая, внимательная, манящая… Квин, конечно, их тоже заметил. Доедая салат из креветок, он стал наблюдать за ними более внимательно. Речь шейха так и лилась, но были его слова предназначены одной только Монике или нет — оставалось для Квина открытым вопросом.
— Неподалеку. Кара прислала с вороном записку, но там сказано лишь, что они возвращаются. Скоро мы с ними встретимся. Она знает, как нас найти.
— Как мне говорил однажды один из ваших соотечественников, мисс Хайт, «устрицы пленительны, лобстеры соблазнительны, но креветки — Бог ты мой!».
Рин вскинула голову.
Моника рассмеялась и что-то сказала шейху на ухо. Квин не мог уследить, что именно. Как глупо с его стороны было питать какие-то надежды! Потом он сумел ухватить ещё один короткий фрагмент их беседы. Квин знал, что эти слова, несомненно, были произнесены pianissimo
[6]. Он почувствовал, как быстро и сильно у него забилось сердце. Должно быть, он всё-таки ошибся…
— Как вы нашли меня?
— Копаясь в трупах, — кисло улыбнулся Рамса. — Мы два дня обшаривали завалы в поисках выживших. Безрезультатно. И тогда один твой друг предложил поплыть на остров, там мы на тебя и наткнулись. Ты лежала на куске стекла, Рин. Песок вокруг тебя превратился в чистейшее стекло. Прямо как в сказке.
К полуночи гостей уменьшилось втрое. Филип Оглби, который в этот вечер выпил больше любого другого, казался единственным трезвым в этой компании. Чета Мартинов отправилась восвояси некоторое время тому назад; Моника и шейх Ахмед неожиданно появились вновь после необъяснимой отлучки примерно на полчаса; Бартлет говорил, пожалуй, слишком громко, а его крупная заботливая жена уже несколько раз напоминала ему, что от джина у него вечно заплетается язык; один из арабов вёл серьёзные переговоры с девушкой из обслуги; а из синдиков только декан, Восс и Руп казались способными выдерживать темп ещё сколь угодно долго.
«Это не сказка», — подумала она. Просто она была такой раскаленной, что расплавила песок. Это не сказка. Это кошмар.
Полпервого ночи Квин решил, что пора уходить. Он чувствовал жар и смутную тошноту, поэтому зашёл в мужскую комнату, где приложил голову к холодному настенному зеркалу. Квин знал, что наутро ему будет худо, а сейчас ещё надо вести машину до своей холостяцкой квартиры в Кидлинггоне. Почему он не догадался заказать такси? Квин плеснул в лицо холодной воды, подержал руки под струёй, причесался и почувствовал себя немного лучше. Сейчас он со всеми распрощается, поблагодарит хозяев и уедет.
— И долго я была в отключке?
К этому времени из гостей осталось только несколько человек. Он ощутил себя непрошеным посетителем, когда вышел в зал. Он старался перехватить взгляд Бартлета, но секретарь был увлечён беседой с шейхом Ахмедом, и Квин несколько минут довольно беспомощно оглядывался по сторонам, пока наконец не присел, посматривая на Бартлета и шейха. Но те по-прежнему разговаривали. Вскоре к ним присоединился Оглби; затем подошёл Руп, и Бартлет с Оглби отошли в сторону; потом возникли декан и Восс; наконец, в поле зрения показалась Моника. Квин чувствовал себя почти загипнотизированным, наблюдая за сменой действующих лиц, и пытался уловить, а чем они говорят. Он испытывал одновременно ощущение вины и восторга, глядя на их губы и следя за беседой, словно стоял в непосредственной близости от них. Инстинктивно он понимал, что некоторые слова произносились очень тихо, но большинство казались ему столь же ясными, как если бы их выкрикивали в мегафон. Ему вспомнился один случай (тогда со слухом у него было всё в порядке), когда он поднял телефонную трубку и услыхал вследствие ошибочного соединения, как мужчина и его любовница договаривались о тайном свидании, с похотливым восторгом предвкушая грядущее любодейство…
— Почти три дня. Мы положили тебя в каюту капитана.
Он вдруг испугался, когда Бартлет перехватил взгляд и направился прямо к нему. Следом шея шейх Ахмед.
Три дня? Сколько времени она не ела? Ноги подкосились, и Рин поспешно схватилась за леер. Голова кружилась. Рин повернулась к морю. Морские брызги на лице были такими чудесными. Она на минуту забылась под теплыми солнечными лучами, но потом вспомнила, кто она такая.
— Что я сделала? — едва слышно спросила она.
— Ну? Вам понравилось, юноша?
Улыбка Рамсы растаяла.
— Да, очень. Я… я просто ждал, чтобы поблагодарить вас обоих…
Он смотрел неуверенно, как будто пытаясь подобрать слова, но потом из-за спины Рин раздался еще один знакомый голос:
— Для нас это тоже огромное удовольствие, мистер Квин, — улыбнулся Ахмед своей бело-золотой улыбкой и протянул на прощание руку. — До встречи, и, надеюсь, очень скорой.
— Мы надеялись услышать это от тебя.
Квин вышел на Сент-Джилс. Он не заметил, что несколько последних минут за ним внимательно следит один из гостей, и очень удивился, почувствовав на плече руку. Он обернулся и увидел человека, который провожал его до машины.
Это был Катай.
— Мне хотелось бы поговорить с вами, Квин, — сказал Филип Оглби.
Милый, чудесный Катай. Целый и невредимый.
В его глазах Рин заметила жесткость, которую никогда прежде не видела. Он будто постарел на пять лет и стал похож на отца. Как заточенный меч, как закаленный металл.
В половине первого на следующий день Квин оторвался от работы, на которой почти безуспешно старался сосредоточиться всё утро. Он не услышал стука, но кто-то уже открывал дверь. Это была Моника.
— Ты цел, — прошептала она.
— Ты не хочешь пригласить меня выпить, Николас?
— Когда вы с Алтаном уехали, я заставил их взять меня с собой, — сказал Катай с кривоватой улыбкой. — Пришлось их убедить.
— И правильно сделал, — отозвался Рамса. — Это он предложил обыскать остров.
4
— И я был прав, — сказал Катай. — Я никогда не был так рад, что оказался прав. — Он шагнул вперед и крепко обнял Рин. — Ты не бросила искать меня в Голин-Ниисе. И я не мог бросить искать тебя.
Рин хотелось навеки остаться в его объятиях. Хотелось забыть обо всем — забыть о войне, о богах. Чтобы все снова стало просто — лишь знать, что друзья живы, а весь мир не погрузился во тьму.
В пятницу, 21 ноября, мужчина лет тридцати с небольшим сел в поезд, отправлявшийся с Паддингтонского вокзала в Оксфорд. Он без труда нашёл пустое купе первого класса, откинулся на спинку сиденья и закурил сигарету. Достав из портфеля довольно пухлый конверт, адресованный ему самому («При отсутствии адресата просьба возвратить в Синдикат по экзаменам для иностранных учащихся»), он вытащил несколько обширных отчётов. Отцепил шариковую ручку от внутреннего кармана пиджака и начал делать пометки. Но он был левша, а при узких полях, да и то имевшихся с правой стороны листов плотного текста, это оказалось непростой задачей, которая стала ещё труднее, когда междугородный поезд набрал полную скорость, достигнув северных окраин Лондона. Дождь чертил наклонные параллельные линии на грязном стекле, мелькали телеграфные столбы, то падали, то уходили вверх провода, а человек этот бездумно смотрел на скудеющий осенний пейзаж и даже когда заставил себя вновь переключиться на скучные документы, то понял, что не может сосредоточиться. Немного не доезжая Рединга, он сходил в буфет и взял себе виски. Потом ещё. Стало лучше.
Но эта радостная иллюзия не могла длиться долго.
В четыре часа он спрятал бумаги в конверт, зачеркнул своё имя, К. А. Руп, и написал на лицевой стороне: Т. Г. Бартлет. Бартлета как человека он не любил (и не мог этого скрыть), но он был достаточно справедлив, чтобы отдать должное его опыту и административным способностям. Он обещал привезти эти протоколы в синдикат сегодня. Бартлет никогда не позволит, чтобы хоть единая фраза вошла в окончательный вариант отчёта, пока каждый из присутствовавших на заседании не прочитает черновик. И (Руп должен был это признать) такая дотошность в ведении протоколов часто оказывалась весьма благоразумной. Как бы то ни было, с постылыми бумагами покончено, и Руп защёлкнул замок на портфеле и вновь посмотрел на дождь за окном. Путь оказался не таким долгим, как ожидалось. Через несколько минут справа стали видны мокрые серые шпили Оксфорда, и поезд прибыл на станцию.
Желание знать было сильнее желания забыть. Что сделал Феникс? Чего именно она добилась в храме?
Руп прошёл по подземному переходу, терпеливо выстоял у барьера билетного контролёра и на секунду задумался, надо ли ему волноваться. Хотя всё равно знал, что волноваться будет. Он достал из бумажника обратный билет во второй класс и протянул его контролёру.
— Я должна знать, что сделала. Сейчас же.
Рамса помялся. Он явно чего-то недоговаривал.
— Мне, наверно, надо доплатить. Обратно я ехал первым классом.
— Почему бы тебе не спуститься вниз? — предложил он, стрельнув взглядом в Катая. — Все остальные в кубрике. Лучше обсудить это вместе.
— Контроль на линии был?
Рин последовала за ним, но Катай схватил ее за руку и бросил на Рамсу мрачный взгляд.
— Нет.
— Вообще-то я предпочел бы поговорить с ней наедине, — сказал он.
Рамса смущенно посмотрел на Рин, но неуверенно кивнул.
— Что ж… Тогда это не имеет значения, не так ли?
— Конечно. Мы будем ждать внизу, когда ты будешь готова, — сказал он напоследок.
— Вы уверены?
— Если бы все были такими честными, как вы…
Пока Рамса не удалился, Катай молчал. Рин следила за его лицом, но не могла вычислить, о чем он думает. В чем дело? Почему он не обрадовался сильнее, увидев ее? Она думала, что он сойдет с ума от нетерпения, но Катай молчал.
— Тогда ладно, если вы так считаете.
— Так это правда, — наконец сказал он. — Ты и в самом деле призвала богов.
Руп взял такси и, добравшись до синдиката, оставил щедрые чаевые водителю. На верхних этажах соседних административных зданий загорелись бледно-жёлтые квадраты окон, на фоне темнеющего неба нависли мрачные очертания огромных деревьев перед особняком синдиката Дождь не кончался.
Он не сводил с нее взгляда. Рин хотелось посмотреться в зеркало и увидеть свои алые глаза.
— В чем дело? О чем ты умалчиваешь?
Чарльз Ноукс, занимающий в настоящее время ключевой пост смотрителя синдиката, был (для своего племени) сравнительно молодым и толковым человеком, чья душа тем не менее ожесточилась за годы непрестанной заботы об окнах, которые надо закрывать, паркете, который надо натирать, титане, за которым надо следить, и сигнализации, которую надо включать на ночь. Он заменял перегоревшую лампу дневного света в коридоре первого этажа, когда Руп вошёл в здание.
— Ты правда ничего не знаешь? — прошептал Катай.
— Привет, Ноукс. Секретарь здесь?
Рин в страхе съежилась. Кое-что она могла представить. И не только представить. Но хотела услышать подтверждение.
— Нет, сэр. После обеда он так и не появился.
— Понятия не имею, о чем речь, — сказала она.
Руп постучал в кабинет Бартлета и приоткрыл дверь. Свет был включён, но потом Руп вспомнил, что свет должен гореть повсюду. Бартлет утверждал, что для простого включения-выключения люминесцентной трубки требуется столько же электроэнергии, сколько для непрерывной работы в течение четырёх часов, и, следовательно, свет должен гореть весь день во всём офисе — «из соображений экономии». Рупу на секунду показалось, что внутри кабинета раздался звук, но там никого не было. Только записка на столе: «Пятница пополудни. Уехал в Бенбери. Возможно, вернусь около пяти».
— Идем со мной.
— Ну что, убедились, сэр? — Ноукс спустился со стремянки и стоял в дверях.
— Да, вы правы. Впрочем, не важно. Я поговорю с кем-нибудь ещё.
Рин последовала за ним через всю палубу.
— А почти никого нет. Думаю так, сэр. Хотите, посмотрю?
— Нет, не беспокойтесь. Я сам.
Он показал на горизонт.
Он постучался и сунул голову в дверь кабинета Оглби. Нет Оглби.
— Там.
Он заглянул к Мартину. Нет Мартина.
Далеко над водой поднялось неестественное облако. Огромный и густой столб пепла, растекающийся над землей как потоп. Похож на грозовую тучу, но он поднимался вверх над темной землей, а не висел в небе. От него расходились волны серого и черного дыма, и столб принимал форму медленно растущего гриба. В лучах заходящего солнца из облака в океан словно выплескивались потоки крови.
Он тихонько постучал в дверь Моники Хайт и наклонился вперёд, стараясь уловить какой-либо отклик изнутри, но тут в ярко освещённом, начищенном коридоре вновь появился смотритель.
— Похоже, что из научных сотрудников здесь только мистер Квин, сэр. Во всяком случае, его машина по-прежнему стоит за домом. Думаю, все остальные уже разъехались.
Облако выглядело живым, будто из океанских глубин поднялся мстительный дымящийся гигант. Оно было красиво, как императрица, — одновременно и прекрасно и кошмарно. Рин не могла отвести от него взгляда.
Ну вот, когда надо, так никого нет, подумал Руп… Он открыл дверь Моники и заглянул в кабинет. Комната была сама опрятность, стол безупречно прибран, кожаное кресло аккуратно придвинуто к столу.
— Что это? Что случилось?
Смотритель направился проверить кабинет Квина. Руп подошёл к нему, когда тот уже заглянул внутрь. На спинке кресла висела зелёная куртка с капюшоном, верхняя дверца одного из шкафов была распахнута, на полке в ряд стояли коричневого цвета папки. На столе, под дешёвеньким пресс-папье, была записка от Квина для секретарши. Но самого Квина нигде не было видно.
— Я не видел, как это произошло, — ответил Катай. — Но почувствовал. Даже за километры от берега. Палуба под ногами задрожала. Корабль тряхнуло, а потом все стихло. Когда мы вышли наружу, небо было чернильным. Пепел на несколько дней заслонил солнце. С тех пор как мы тебя нашли, это первый закат.
Рупу часто рассказывали о педантичных инструкциях Бартлета своим сотрудникам не только касательно их первейшей обязанности соблюдать строгую дисциплину в обращении с материалами, содержащими экзаменационные вопросы, но также касательно необходимости уведомить о месте и времени возможной отлучки.
У Рин все сжалось внутри. Эта темная земля на горизонте… Это Муген?
— По крайней мере, он хоть записку оставил. Не то что некоторые.
— Что это? — едва слышно спросила она. — Что это за облако?
— Однако не думаю, что господин секретарь обрадуется, узнав об этом.
— Пирокластический поток. Облако пепла. Помнишь, на уроках Йима мы изучали древнее извержение вулкана?
Ноукс с важным видом прикрыл дверцу верхнего отделения шкафа и щёлкнул замком.
Она кивнула.
— Что, старик Бартлет в этих вопросах педант?
— Вот что случилось. Тысячелетия остров находился в покое — и вдруг взорвался. Я много дней пытался понять, как это произошло, Рин. Пытался вообразить, что чувствовали люди на острове. Думаю, большинство сгорело прямо в домах. Выжившие продержались еще немного. Весь остров окутали ядовитые пары с расплавленными обломками, — сказал Катай на удивление ровным тоном. — Мы не подобрались бы ближе, даже если бы попытались. Просто задохнулись бы. Корабль сгорел бы от жара еще за километр от земли.
— Так Мугена больше нет? — выдохнула Рин. — Все погибли?
— Он во всём педант, сэр. — И всё же Ноукс каким-то образом дал понять, что если он был на чьей-то стороне, то определённо на стороне Бартлета.
— Если кто-то и выжил, то скоро погибнет. Я много раз это представлял. Складывал кусочки мозаики из того, что мы изучали. Вулкан выбрасывает лавину раскаленного пепла и газов. Они накрыли всю страну. Те, кто не сгорел, задохнулись. А если не задохнулись, то их засыпало обломками. А если и это кого-то не убило, то они просто умрут от голода, потому что на острове больше ничего не растет, пепел полностью уничтожил поля. Когда лава застынет, остров превратится в каменную могилу.
— Вы не находите, что он большая заноза?
Рин смотрела на столб пепла и наблюдала, как растекается дым, словно от вечно горящей топки.
Федерация Муген превратилась в своего рода версию Чулуу-Кориха. Остров за узким проливом стал каменной горой. А его жители — пленниками, застывшими в движении, только их никогда не пробудят.
— Нет, сэр. Разные люди сюда заходят. В таком месте никакие предосторожности не будут лишними.
Неужели она и впрямь уничтожила остров? Рин не могла в это поверить. Это невозможно. Она не может быть причиной подобного стихийного бедствия. Это ужасное совпадение. Случайность.
— Да, вы совершенно правы.
Неужели это и впрямь сделала она?
Ноукс почувствовал себя приятно удовлетворённым. Отстояв свою точку зрения, он решил немного уступить нападкам Рупа.
Но она почувствовала момент извержения. Она желала этого. Чувствовала, как прервались жизни всех этих людей. Чувствовала восторг Феникса, утолившего жажду крови.
— Впрочем, для пожарной тревоги он мог бы выбрать недельку потеплее, сэр.
Силой своего гнева Рин уничтожила целую страну. Она поступила с Мугеном так же, как он поступил со Спиром.
— Он что, сам проводит пожарные учения? — ухмыльнулся Руп. На подобных мероприятиях ему не приходилось бывать со школы.
— Остров мертвых находится в опасной близости от облака пепла, — закончил Катай. — Просто чудо, что ты выжила.
— А как же! Сегодня как раз было первое. Ровно в двенадцать, сэр. Он всех нас собрал, поставил на холоде минут на пятнадцать. Морозильник это, вот что. Я согласен, здесь, например, жарковато, но… — Ноукс готов был перейти к рассказу о своей неравной борьбе с устарелой системой отопления в здании синдиката, но Рупа, очевидно, гораздо больше интересовал Бартлет.
— Нет, не чудо, — отозвалась она. — Это воля богов.
— На пятнадцать минут, говорите? По такой погоде?
Катай явно пытался подобрать слова. Рин наблюдала за ним, по-прежнему ничего не понимая. Почему Катай не обрадовался, увидев ее? Почему выглядел так, будто случилось нечто кошмарное? Она выжила! Она невредима! Она сделала все это, находясь в храме!
Ноукс кивнул.
— Я должен знать, что ты сделала, — наконец сказал он. — Ты этого хотела?
— Видите ли, он предупредил нас всех об этом за неделю, поэтому мы запаслись и пальто, и всем остальным, да и дождь ещё не пошёл, слава Богу, но всё-таки…
— А почему так долго — пятнадцать минут?
Рин задрожала, сама не зная почему, и кивнула. Какой теперь смысл лгать Катаю? Какой смысл лгать кому-либо? Все знают, на что она способна. И Рин поняла — она хочет, чтобы они знали.
— Ну, у нас теперь довольно много постоянных служащих, всем надо было отметиться в списке. Ха-ха-ха! Как будто мы школьники. И потом господин секретарь провёл с нами небольшую беседу…
— Ты этого хотела? — повторил Катай.
Но Руп уже не слушал Ноукса — не мог же он весь вечер болтать со смотрителем, поэтому он медленно пошёл по коридору.
— Я же сказала, — прошептала она. — Я обратилась к богу. Сказала ему, чего хочу.
— Как странно, вам не кажется? Утром были все, а после обеда — никого!
Катай выглядел ошарашенным.
— Вы правы, сэр. Вы уверены, что я вам ничем не могу помочь?
— Нет-нет. Это не важно. Я пришёл только затем, чтобы передать этот конверт Бартлету. Я оставлю его у него на столе.
— Ты говоришь… так это твой бог, это он… он тебя заставил?
— Я скоро пойду на второй этаж пить чай, вот только налажу свет. Не желаете чайку, сэр?
— Нет, мне пора идти. В любом случае спасибо.
— Бог меня не заставлял, — сказала Рин. — Боги не делают выбор за нас. Они лишь предлагают свою силу, а мы можем ею воспользоваться. Это сделала я, по собственной воле. — Она запнулась. — И я не сожалею об этом.
Руп воспользовался мужской комнатой у выхода и только сейчас понял, как жарко в здании: словно в турецких банях.
С лица Катая отхлынули краски.
— Ты убила тысячи невинных людей.
— Они меня пытали! Они убили Алтана!
Бартлет тем временем проводил совещание с директорами школ округа Бенбери в связи с изменением порядка проведения экзаменов, и последний вопрос повестки дня был авторитетно (и с юмором) изложен как раз в тот момент, когда Руп поймал такси, чтобы ехать в синдикат. Вскоре Бартлет уже сидел за рулём своей гордости и отрады, тёмно-коричневого «ванден-пласа», выдерживая шестьдесят миль в час по отрезку шоссе до Оксфорда (двадцать с небольшим миль). Жил он в Ботли, на западной окраине города, и по дороге он размышлял, стоит ли заезжать на службу или прямиком направиться домой. Но в Кидлингтоне начался обычный для этого часа затор, поэтому Бартлет решил сразу же свернуть на окружную дорогу, а не продвигаться черепашьим темпом к центру города. В синдикат он, может быть, заглянет чуть позже, когда рассосутся вечерние пробки.
Добравшись в начале шестого до дома, он узнал от жены, что ему несколько раз звонили. Окаянный предмет зазвонил даже тогда, когда она сообщала ему подробности. Как ей хотелось бы, чтобы их номера не было в телефонном справочнике!
— Ты сделала с Мугеном то же, что Федерация сделала со Спиром.
— Они это заслужили!
— Как можно заслужить такое? — воскликнул Катай. — Как, Рин?
В субботу, 22 ноября (как почти во всякую субботу), сигнализация была отключена в восемь тридцать утра, на час позже, чем в будни. В течение зимних месяцев субботы лишь от случая к случаю был нерабочими, и утром двадцать второго ноября в здании было по всем признакам совершенно пусто. Оглби вошёл тихо. Запах политуры для пола, подобно запаху сидений в кинотеатре и старых библиотечных книг, дразнил его обоняние, возвращая к далёким школьным дням, но ум его был занят совсем другими мыслями. Он заглянул по порядку во все комнаты первого этажа, чтобы убедиться, что в здании никого нет. Хотя он был уверен в этом инстинктивно: повсюду царила жутковатая, гулкая пустота, которую лишь подчёркивали щелчки дверных защёлок. Он зашёл в свой кабинет и набрал номер:
Это ее поразило. Почему он так на нее злится? Он представляет, через что ей пришлось пройти?
— Доброе утро, господин секретарь. Надеюсь, я не поднял вас с постели? Нет? Ну, хорошо. Послушайте. Я знаю, это прозвучит глуповато, но не могли бы вы мне напомнить, во сколько отключают сигнализацию по субботам? Мне помнится… в восемь тридцать? Да, я так и думал, просто хотел удостовериться… Нет. Странно, однако. У меня почему-то отложилось в голове, что произошли какие-то изменения… Нет, я понимаю. Ну что ж, простите, что потревожил вас. Кстати, как прошло совещание в Бенбери? Отлично. Ну что же, пока.
— Ты не знаешь, что они сделали, — прошептала она. — Не знаешь, что они планировали. Они собирались убить всех никанцев. Им плевать на жизни людей. Они…
Оглби зашёл в кабинет Бартлета. Он быстро осмотрелся по сторонам и достал свои ключи. До Ботли отсюда как минимум двадцать минут езды: пожалуй, можно позволить себе по меньшей мере полчаса. Но Оглби человек осторожный, и он позволил себе ровно двадцать минут.
— Они чудовища! Я знаю! Я был в Голин-Ниисе! Несколько дней лежал среди трупов! Но ты… — Катай сглотнул, поперхнувшись словами. — Ты стала такой же. Гражданские. Невинные люди. Дети, Рин. Ты сожгла всю страну и ничего не чувствуешь.
— Они были чудовищами! — завопила Рин. — Они не были людьми!
Спустя двадцать пять минут, уже сидя за своим столом, он услышал, как в здание кто-то вошёл и почти немедленно — так ему показалось — открыл дверь в его кабинет.
Катай открыл рот, но не произнес ни звука и закрыл его. И когда он наконец заговорил, то чуть не плакал.
— Как ты вошёл, Филип? Без проблем?
— Тебе когда-нибудь приходило в голову, — медленно выговорил он, — что именно так они думали о нас?
— Да, спасибо. В это утро в полицию не поступало никаких тревожных сигналов.
Они уставились друг на друга, тяжело дыша. В висках у Рин стучала кровь.
— Хорошо. — Бартлет прищурился из-под пенсне, — Я располагаю кое-какими сведениями, но хотелось бы сперва разобраться самому.
Да как он смеет? Как смеет стоять перед ней вот так и обвинять в жестокости? Он не видел, что творится в лаборатории, не знает, что Широ собирался уничтожить всех никанцев… Не видел, как Алтан вошел в порт и вспыхнул факелом.
Бартлет прикрыл дверь снаружи и вошёл к себе в кабинет. Он, конечно, догадывался, что тут происходило. Оглби умный человек, и сигнализация в качестве предлога — это явная натяжка. Но что он искал? Бартлет открыл шкаф, выдвинул ящики — всё было в порядке. На первый взгляд ничего не пропало. А что должны были взять? Он откинулся на спинку кресла и мрачно сдвинул брови. Всё это странным образом тревожило и угнетало его. Он прошёл по коридору в кабинет Оглби, но того уже не было.
Она отомстила за свой народ. Спасла империю. Катай не имеет права ее осуждать. Она ему не позволит.
— Уйди с дороги, — рявкнула она. — Мне нужно к своим.
5
— Зачем, Рин? — устало выдохнул Катай.
— У нас много дел, — бросила она. — Еще не все закончилось.
Морс смотрел в большое зеркало прямо перед собой и в нём изучал отражение маленького ручного зеркала, которое Держали за его головой и в котором, в свою очередь, он рассматривал затылочную область того, что не без удовольствия считал незаурядным черепом. Он невозмутимо кивнул, когда ручное зеркало держали слева от его шеи, кивнул во второй раз, когда зеркало переместили на правую сторону, отказался от применения беловатого, сального на вид масла для волос, что стояло на зеркале прямо перед ним, поднялся с кресла, словно памятник, с которого сдёрнули покрывало, взял предложенную бумажную салфетку, энергично вытер лицо и уши и полез за бумажником. Теперь совсем другое дело! Он терпеть не мог, когда волосы неопрятно отрастали, изобильно кудрявясь над воротничком. Морс печально недоумевал, почему такая роскошь уже недоступна на макушке. Он щедро отстегнул парикмахеру и вышел на Саммертаун. Накрапывал дождь, хотя было не так холодно, как в последние дни, и он решил подождать автобус, чтобы добраться до своей холостяцкой квартиры на северной окраине Оксфорда. Было десять пятнадцать утра 25 ноября, вторник.
— Ты это всерьез? Ты что, не слышала мои слова? С Мугеном покончено! — выкрикнул Катай.
Казалось маловероятным, что нечто важное потребует его немедленного присутствия в управлении, тем более что в любом случае он должен заехать домой. Для Морса это было ритуалом. Его, юного новобранца, едва не доводило до бешенства колючее казённое бельё, колючие сорочки и колючие брюки. Мать говорила, что у него очень чувствительная кожа, и он ей верил. После стрижки всегда происходило одно и то же. Он снимал рубашку и погружал голову в ванну с горячей водой. Блаженство! Он дважды мыл волосы шампунем и потом тщательно промокал лицо и уши мягким полотенцем. Затем досуха вытирал голову и шею, смывал короткие чёрные волоски со стенок ванны, надевал чистую рубашку и наконец любовно расчёсывал волосы перед зеркалом.
Но в это утро случилось иначе. Только он собирался ополоснуть волосы после второго применения лечебного шампуня, как зазвонил телефон. Морс сердито выругался. Какого дьявола?
— Дело не в Мугене. Муген — не последний враг.
— Я так и думал, что вы дома, сэр. На работе никто вас не видел.
— О чем это ты?
— И что с того? Я был в парикмахерской. Это не преступление, верно?
— Я собираюсь объявить войну императрице.
— Можете приехать прямо сейчас, сэр? — Голос Льюиса вдруг стал очень серьёзен.
— Императрице? — опешил Катай.
— Дай мне хотя бы пять минут. А что случилось?
— Су Дацзы выдала нас Федерации. Вот почему нас нашли, они знали, что мы в Чулуу-Корихе…
— Найден труп, сэр.
— Это безумие, — сказал Катай.
— Ты откуда звонишь?
— Но они сами признались! Тот мугенец сказал…
— Из управления. Знаете, где находится Пайнвуд-клоуз?
Катай уставился на нее.
— Нет.
— И тебе никогда не приходило в голову, что у них есть причины солгать?
— Ладно, всё равно будет лучше, если вы приедете сначала сюда, сэр.
— Только не про это. Они знали, кто мы. Где нас искать. Об этом знала только она. — Дыхание Рин участилось, и вернулась ярость. — Я хочу понять, почему она так поступила. А потом я ей отплачу. Заставлю ее страдать.
— Ладно. Жди.
— Ты сама-то себя слышишь? Какое имеет значение, кто кого продал? — Катай схватил ее за плечи и встряхнул. — Оглянись вокруг. Посмотри, что творится в мире. Все наши друзья погибли. Нэчжа. Рабан. Ирцзах. Алтан. — При каждом имени Рин вздрагивала, но Катай безжалостно продолжал: — Весь мир лежит в руинах, а ты хочешь воевать?
— Война уже идет. А на троне империи сидит предательница, — упрямо сказала она. — Я хочу ее спалить.
Шеф полиции Стрейндж тоже его ждал. Он нетерпеливо переминался на ступеньках перед входом в управление полиции «Темз-Вэлли» в Кидлингтоне, когда Морс торопливо припарковал свою «ланчию» и выскочил из машины.
Катай выпустил ее руку, и выражение его лица поразило Рин.
— Где вы пропадали, Морс?
Он смотрел на нее, как на незнакомца. Он ее боялся.
— Простите, сэр. Я был у парикмахера.
— Не знаю, что с тобой случилось в том храме, но ты больше не Фан Рунин.
— Что-что?
Катай оставил ее на палубе в одиночестве. Не стал ее провожать.
Морс ничего не ответил. Его серые глаза не выдали ни малейшего признака вины или досады.
Рин увиделась с цыке в камбузе, но не осталась. Она была слишком истощена. Она вернулась в каюту и заперлась.
— Ну и заявочки, а? Граждан, которые должны находиться под защитой полиции, средь бела дня отправляют на тот свет, а единственный дежурный инспектор идёт стричь свои чёртовы волосы!
Она подумала… понадеялась, что появится Катай, но он не пришел. И когда Рин расплакалась, некому было ее утешить. Она задыхалась от слез, уткнувшись в матрас. Она приглушила рыдания в соломе, но потом ей стало плевать, и Рин громко взвыла в ночную темноту.
Морс ничего не сказал на это.
— Послушайте, Морс. Следствие поручается вам, вы меня поняли? Можете взять Льюиса, если он вам нужен. — Стрейндж повернулся и пошёл, но вдруг о чём-то вспомнил. — И вы не войдёте в парикмахерскую раньше, чем расследуете это дело. Это приказ!
Бацзы принес к двери поднос с едой. Рин отказалась.
— Может, мне раньше и не понадобится, сэр. — Морс довольно подмигнул Льюису и направился в здание. — Ну, как я смотрюсь сзади?
Час спустя вошел Энки и стал уговаривать ее поесть. Она снова отказалась. Он говорил, что Рин не принесет никому пользы, уморив себя голодом.
— Прекрасно, сэр. Вас очень аккуратно подстригли.
Она согласилась поесть, если он даст ей опиум.
Морс привалился к спинке своего чёрного кожаного кресла и, сияя улыбкой; посмотрел на Льюиса.
— Мне это не кажется хорошей идеей, — сказал Энки, глядя на истощенное лицо и спутанные волосы Рин.
— Ну? Что хорошего можешь мне сообщить?
— Ты не понял, — отозвалась она. — Мне не нужны зерна. Мне нужна трубка.
— Фамилия парня Квин, сэр. Снимает квартиру на первом этаже в сдвоенном особняке на Пайнвуд-клоуз. Судя по виду, уже давно был мёртв. Не удивлюсь, если выяснится, что его отравили. Работает («Работал», — проворчал Морс) в Синдикате по экзаменам для иностранцев где-то в районе Вудсток-роуд. Как раз один из его коллег и забеспокоился, поехал к нему и обнаружил, что он мёртв. Мне позвонили примерно без четверти десять, я тут же взял Диксона, и мы поехали осмотреть место. Диксон остался там, а я вернулся, чтобы позвонить вам.
— Могу сделать тебе снотворное.
— Ну, вот я здесь. Что мне прикажешь делать?
— Мне не нужен сон, — напирала она. — Я хочу притупить все чувства.
— Зная вас, сэр, я подумал, что вы, наверно, захотите задержать того парня, который его нашёл?
Морс улыбнулся.
Потому что Феникс не оставил ее, когда она выбралась из храма. Феникс говорил с ней даже сейчас, постоянно присутствовал в голове, голодный и яростный. На палубе он пришел в восторг, увидев облако пепла. Он счел это дарами в свою честь.
— Он тут?
Рин не могла отделить собственные мысли от желаний Феникса. Если она сопротивлялась ему, то начинала сходить с ума. Она могла лишь принять его и любить.
— В комнате для допросов. Я взял у него показания, но их надо ещё довести до ума, прежде чем давать ему на подпись. Хотите, наверно, с ним поговорить?
«Если бы Цзян увидел меня сейчас, — подумала она, — то запер бы в Чулуу-Корихе».
— Успеется. Машина готова?
В конце концов, именно там ей и место.
— Ждёт у входа, сэр.
Цзян сказал бы, что замуровать себя — это благородный поступок.
— Надеюсь, ты ещё не звонил ребятам из анатомички?
Нет уж, ни за что.
— Нет. Решил подождать вас.
Пока императрица Су Дацзы ходит по земле, Рин никогда не войдет в Чулуу-Корих добровольно. Никогда, пока на свободе Фейлен.
— Правильно. Ступай, приведи в порядок протокол. Буду ждать тебя у выхода через десять минут.
Лишь у нее хватит сил их остановить, потому что теперь она получила такую силу, о которой Алтан мог только мечтать.
Морс сделал пару телефонных звонков, ещё раз причесался и почувствовал себя необычайно счастливым.
Теперь она поняла, что Феникс прав — Алтан был слаб. Как бы он ни пытался, Алтан всегда оставался слабым. Годы взаперти его покалечили. Ярость зарождалась в нем не по его воле, ее навлекли на Алтана — удар за ударом, пытка за пыткой, пока он не начал вести себя как раненый волк, кусая руку обидчика.
Гнев Алтана был сильным, но бесцельным, Алтан служил лишь сосудом для Феникса. У него никогда не было выбора на пути к возмездию. Алтан не мог торговаться с богом, как Рин.
Несколько лиц высунулось из-под кисейной занавески в окнах первого этажа, когда полицейская машина остановилась на Пайнвуд-клоуз, маленькой, ничем не примечательной улочке, вдоль которой полукругом стояло восемь сдвоенных особняков, построенных лет пятьдесят тому назад. Теперь они тихо, с достоинством старели. Деревянные заборы, некогда ограждавшие владения, теперь большей частью ухитрялись лишь сохранять видимость, что они занимают вертикальное положение. Столбы, не пропитанные креозотом, оставались беззащитными, перекладины были поражены грибком, отсырели от дождей и подгнили. Только у крайних домов переулка архитектор предусмотрел место для гаражей, и у одного из них, крайнего левого, маячила грузная фигура констебля Диксона, притопывавшего на мокрой бетонной дорожке перед въездом в сборный некрашеный гараж. Диксон разговаривал с женщиной лет пятидесяти с небольшим, как выяснилось владелицей этого дома и полдюжины других домов по соседству. Какие бы выгоды ни приносили ей её разнообразные доходы, на её одежде богатство не сказалось никак: когда Морс и Льюис вышли из машины, она зябко натягивала на себя потёртое пальтецо, надетое поверх неопрятной белой кофты, и к тому же была без чулок.
Она не безумна, Рин в этом не сомневалась. Она осталась собой. Она многое потеряла, но по-прежнему в своем уме. Она сама принимает решения. Это она выбрала Феникса. Сама впустила его в свой разум.
— А вот и наш мозговой центр, миссис, — пробормотал Диксон и сделал приветственное движение к старшему инспектору. — Это миссис Джардайн, сэр. Она владеет этим домом и разрешила нам сделать осмотр.
Но если Рин хотелось остаться только с собственными мыслями, она не могла ни о чем думать. Если ей хотелось освободиться от кровожадных желаний Феникса, ей нужна была трубка.
Морс дружески кивнул, взял ключ у Диксона и приказал ему отвести миссис Джардайн в полицейский автомобиль и там взять у неё официальные показания. Сам он постоял немного в молчании спиной к дому, осматриваясь вокруг. На овальном участке, окружённом бордюрным камнем, густо росли кусты и низкие деревья, закрывая дома от главной дороги и придавая полукруглой улочке некое подобие уединённости. Но сама улочка содержалась из рук вон плохо, была неровно укатана, прорезана длинной неправильной трещиной, что шла параллельно тротуару, где недавно в который раз раскопали водопроводную магистраль. Сточная канава была полна прелой коричневой листвы, а фонарь перед домом номер один был вдребезги разбит. Вдруг дверь соседнего дома приоткрылась, и дама средних лет выглянула полюбопытствовать, что тут происходит.
Сидя в темноте, Рин размышляла вслух, вдыхая тошнотворно сладкий наркотик.
— Доброе утро! — игриво воскликнул Морс.
Вдох — выдох. Вдох — выдох.
Я стала чудом. Я стала кошмаром.
Дверь моментально захлопнулась, а Морс развернулся, чтобы обследовать гараж. Несмотря на то, что замок не был закрыт, он ни к чему не притрагивался, удовольствовавшись беглым осмотром через стеклянные вставки. Он разглядел внутри тёмно-синий «Моррис-1300», стоявший так, что между стенкой гаража и дверцей водителя оставалось не более фута. Затем он поднялся на крыльцо и вставил ключ в замочную скважину.
Богиня она или чудовище?
— Слава Богу, что он не водит «кадиллак», верно, Льюис?
Возможно, и ни то и ни другое. Или и то и другое разом.
— Не водил, — тихо поправил его Льюис.
Парадная дверь дома номер один по Пайнвуд-клоуз открывалась в узкий коридорчик. У лестницы, поднимавшейся вдоль левой стены, были прибиты крючки для одежды. Морс зашёл и показал на дверь справа от него.
— Она?
— Следующая, сэр.
Когда на корабль наконец взошли близнецы, Рин лежала на кровати, свернувшись калачиком. Она даже не знала, что они прибыли, пока они не появились в двери.