– Такое чудовище…

Желудок проваливается куда-то к ногам, а горло сжимается. Он намекает на меня? Но откуда он знает, что сказал мне Нейзгани на Черном Плато? Что я сама говорила на той горе у Лукачикая? Слышать эти слова из его уст – все равно что испытывать леденящий холод.

Он поднимается с кресла и толкает себя вперед, пока лицо его не оказывается в нескольких дюймах от моего.

– Печальная истина, с которой ты не хочешь смириться, Магдалена, заключается в том, что иногда те, кого мы называем героями, являются величайшими в мире чудовищами.

Я замахиваюсь и бью кулаком прежде, чем успеваю понять, что делаю. Но кулак прорезает только воздух, поскольку место, где еще недавно стоял Ма\'йи, теперь пусто. Он снова сидит в кресле, но я уже вскакиваю на разделяющий нас кофейный столик и вдруг слышу, как открывается входная дверь. Не обращая на это никакого внимания, я бросаюсь всем телом на Койота и пытаюсь дотянуться руками до его горла. Но его там нет, и я врезаюсь больным плечом в место, где он только что сидел. Кресло падает вместе со мной. Я грохаюсь на пол, вне себя от ярости. Пытаюсь встать на колени, но ноги запутались в этой чертовой синей скатерти, и я снова падаю – в этот раз на задницу. Бьюсь тем же плечом о край чертового стола. Наконец я перестаю трепыхаться и ору:

– Ма\'йи!

Вместо ответа я слышу собачий смешок. А еще осторожный голос Кая:

– Я не помешал?

Глава 13

Кай стоит в дверях с ослепительной улыбкой, расправленным галстуком и пустыми руками. Без дробовика. Наверное, и хорошо, что без дробовика. Потому что, если бы он был, у меня появилось бы сильное искушение им воспользоваться.

Улыбка Кая постепенно вянет, когда он присматривается к обстановке: я лежу на полу, выпутываясь из-под кресла с невнятными ругательствами, а Койот стоит, прислонившись к дверному косяку у прохода на кухню, и широко щерит хищные зубы.

– Все в порядке? – спрашивает Кай.

– Как видишь, нет, – отвечаю я, затем встаю, поправляю стул, отряхиваю легинсы и пытаюсь собрать обратно в кучу остатки своего достоинства.

Он кивает:

– Что ж… Может, мне вернуться к грузовику? Дать вам еще время побыть наедине?

– Ни в коем случае! – весело говорит Ма’йи. – Мы с Магдаленой немного обсудили грандиозную задачу, к которой она приступит завтра, но сама мысль об этом заставила ее выйти из себя. Очевидно, ей нужно некоторое время, чтобы обдумать такое большое дело. – Он смотрит на меня, и я показываю ему средний палец. А потом оба средних пальца. Ма’йи отворачивается к Каю. – А пока суть да дело, мы познакомимся с тобой, юный Кай Арвизо. – Ма’йи снова поворачивается ко мне. – Магдалена, в своем безрассудном порыве гнева ты опрокинула наш кофе. – Последнюю фразу он произносит так, будто его сердце разрывается от скорби.

Я смотрю, как пролитый кофе впитывается в мой дешевый коричневый ковер. Что ж, появится еще одно пятно рядом с прочими пятнами, оставленными на нем, возможно, за десятилетия. Я сожалею о случившемся, но отнюдь не о том, что пыталась задушить этого чертового плута. Впрочем, ему виднее. Я поднимаю руки.

– Ладно, хорошо. Но ты… – Я указываю пальцем на Ма’йи. – Следи за языком, не то в другой раз я всажу тебе пулю в голову.

Кай издает сдавленный звук, но Ма’йи просто опускает подбородок, признавая тем самым, что он действительно перешел границы. И что у меня есть свой предел. И что когда я его достигаю, мои инстинкты часто берут надо мной верх. Я почти слышу, как он шепчет мне в ухо: «Чудовище…» Я стряхиваю с себя неприятное наваждение и потираю плечо.

– Я могу помочь прибраться, – говорит Кай.

– Нет уж, садись. – Я указываю на пустующее кресло. – Ма’йи должен мне несколько историй после того дерьма, что он натворил. Я хочу, чтобы ты их тоже выслушал.

Затем я собираю разбросанные чашки. Тру ногой свежее пятно на ковре. Прохожу мимо Ма’йи на кухню. В этот раз он стоит на месте – во вполне осязаемой форме. Сильный удар плечом, заставляющий его отступить, радует меня больше, чем следовало бы.

Голос Кая преследует меня даже на кухне.

– Не думаю, что пить кофе было разумно. Возможно, ей следовало воздержаться от кофеина.



Стоя на кухне, я отмериваю столовой ложкой кофе и слушаю разговор Кая и Ма’йи.

– Откуда вы знаете, как меня зовут?

На мгновение воцаряется тишина, прежде чем Ма’йи отвечает:

– Койот знает все.

– Точно! Мэгз назвала вас Койотом. Неужели вы тот самый Койот?

– Можешь звать меня Ма’йи. А ты зовешь Магдалену… Мэгз?

– Женщины любят прозвища.

– Действительно…

Я невольно улыбаюсь, делая три чашки кофе. Добавляю сахар для Ма’йи. Вспоминаю, что Кай любит с молоком, после чего лезу в маленький холодильник. Осталось немного овечьего. Ему уже несколько недель, но пахнет вполне нормально. Лью молоко в третью чашку. Затем несу все три чашки и расставляю их на столе перед Каем и Ма’йи. Кай удобно устроился в моем освободившемся кресле – руки свободно свисают по бокам, ноги широко расставлены. Вид у него такой, будто он нисколько не удивлен этими странными посиделками. Койот вернулся на свое место. Взяв кофе, он бросает на меня проницательный взгляд. Я его демонстративно игнорирую. Просто обхожу тощие ноги и плюхаюсь на диван. Делаю глоток. Кофе заметно остыл, но все равно вкусный.

И вдруг Койот говорит:

– Итак, Магдалена рассказала мне, что ты ее будущий любовник.

Кай издает нервный смешок, я выкашливаю теплый кофе себе на штаны.

– Чего?! – выдавливаю я, чувствуя, как щеки заливает краской. – Я этого не говорила. Я этого не говорила!

Койот переворачивает свои ненормально длинные пальцы и демонстрирует открытую ладонь – словно в знак почти искреннего покаяния.

– Возможно, для этого и не требуется слишком много слов.

Кай широко улыбается.

– Мы с Мэгги познакомились только этим утром, поэтому я бы не осмелился забегать так далеко. К тому же я уверен, что у такой красивой женщины и без меня хватает поклонников.

Я бросаю взгляд на Кая в полной уверенности, что тот шутит. Да, я неплохо справляюсь со своей работой, но, черт возьми!.. никому и никогда не приходило в голову называть меня красивой. Тем более странно услышать такое от мужчины, который в сто раз симпатичнее, чем я. Но сколько я ни приглядываюсь, я не вижу на его лице ничего, кроме искренности.

Койот глубокомысленно кивает, не сводя с меня глаз.

– Я пытаюсь донести до нее мысль, что есть много любовников на свете. Их так же много, как звезд на небе.

– Ты пытаешься… что? – фыркаю я. – О, так это была помощь? То, что ты наговорил мне до этого, должно было как-то мне помочь?

Ма’йи смотрит на меня не мигая.

– Знаю, что ты мне не веришь, но я всегда пытаюсь помочь тебе, Магдалена.

– Ты всегда стараешься извлечь выгоду для себя.

– Разве нельзя делать то и другое одновременно?

– Нет, нельзя!

– Мэгги сказала, что вы старые друзья, – осторожно вмешивается Кай. – Как вы познакомились?

Вообще-то я сказала, что мы «заклятые друзья», и это еще мягко сказано – тем более после сегодняшних его выходок. Но Ма’йи, оживившись, широко улыбается довольной улыбкой.

– Да, мы старые друзья, – охотно соглашается он. – Я познакомился с Магдаленой, когда она была девочкой, еще до конца Пятого Мира – когда такие, как я, обитали только в снах пятипалого народа.

– Пятипалый народ – это мы. Люди.

Ма’йи снисходительно улыбается.

– Да, это дине.

– А конец Пятого Мира? – спрашивает Кай. – Вы имеете в виду Большую Воду?

– Именно так. – Ма’йи наклоняется вперед, увлеченный своей ролью рассказчика.

Вот так запросто Кай взял и заставил его говорить. Без обычных насмешек и поддразниваний Койот стал делиться своими обширными знаниями о Динете. Признаться, это впечатляет.

– Я прожил много жизней во многих мирах, – говорит Ма’йи, – я уже был, когда Меняющаяся Женщина впервые создала пятипалых людей и все их миры один за другим закончились великими потопами. Каждый раз вода поднималась так высоко со всех сторон, что вздымающиеся волны казались заснеженными вершинами далеких гор. Последний потоп, который вы называете Большой Водой, положил конец Пятому Миру и начал Шестой. В подобные моменты открывается проход, по которому в мир могут возвращаться такие, как я.

Его голос приобретает драматический оттенок и начинает звучать почти как мелодия. Ма’йи явно наслаждается, купаясь в восторженном внимании Кая. Но я замечаю, что он не упоминает о своей роли в ранних наводнениях, и задаюсь вопросом: какое участие (если таковое вообще было) он принимал в возникновении последнего?

– В мир на поверхности Земли? – уточняет Кай.

– В Динету.

– Значит, раньше ты жил во снах?

– Во снах и видениях, – признается Ма’йи, – в легендах и песнях.

– А теперь?

– А теперь, с появлением Динеты и Шестого Мира, мы стали такими, какими были раньше.

– И под словом «мы» вы подразумеваете…

– Всех нас. И тех, кто Дийин Дине, как вы их называете, или Священный Народ. И тех, кто бикъэайе’йи.

– Значит, вы – не Дийин Дине?

Наклонив голову набок, словно собака, силящаяся понять неразумного человека, он отвечает:

– Я Койот.

– Конечно, – легко соглашается Кай, не теряя ни секунды. – А есть еще такие, как вы?

– Другие есть – Барсук, Рысь, Волк, – но таких, как я, нет. – Он слегка приосанивается и поправляет галстук.

– А как насчет монстров? – спрашиваю я.

Он замолкает на насколько секунд, задумавшись, прежде чем продолжить:

– Некоторые были давно побеждены и с тех пор не возвращались. Но других пощадил Убийца Чудовищ, и они до сих пор живут. Страдая от голода, нищеты и старости. Их всех когда-то называли чудовищами. Но кроме них у нас когда-то был и великий Йейсо – неуклюжий водяной дракон, чей скелет теперь покоится недалеко отсюда на горных вершинах. А есть еще монстры вашего собственного изготовления: йее наалдлошии — колдуны, лишающиеся человечности ради власти, ч’йидии — духи, хранящие в себе зло всех мужчин и женщин после их смертей. А также те, кого Магдалена особенно любит встречать на охоте: существа, пожирающие маленьких слабых девочек. – Глаза Койота скользят в мою сторону.

Он явно пытается меня задеть, но мои мысли заняты совсем другим:

– А как насчет тсэ наайее?

– Увы. Таких монстров я не знаю. – Он отводит от меня взгляд и смотрит на стену.

– Рукотворное существо, созданное, возможно, с помощью колдовства. Похожее на человека, но питающееся человеческой плотью. Или, по крайней мере, вырывающее глотки. Оно не может произносить слова. Вчера я убила одного такого на горе. Того самого, который забрал маленькую де… – Я осекаюсь, не желая, чтобы Кай узнал все подробности истории с Атти. Пока не время.

Чтобы не показаться грубой, я маскирую резко оборванную фразу фальшивым зевком, который, впрочем, тут же становится настоящим.

Ма’йи смотрит на меня с минуту и явно думает о чем-то, прежде чем продолжить:

– Прошло немало лун с тех пор, как я последний раз наслаждался такой прекрасной беседой. Великолепные истории и ужин, разделенный между друзьями. Как раз то, что нужно одинокому Койоту. – Он ободряюще улыбается мне, что, честно говоря, не очень приятно: лицо, которое он носит, больше предназначено для насмешек и надменного презрения. Просто смешно пытаться превратить эту худую длинную морду во что-то сносно-дружелюбное. Тем не менее он абсолютно серьезен. И тут до меня доходит, что он только что сказал.

– Вообще-то я не планировала готовить для тебя ужин.

Словно по сигналу, в животе Кая начинает урчать – достаточно громко, чтобы мы обернулись к нему одновременно.

– Предатель! – бормочу я.

Что ж, возможно, присутствие здесь Койота – не такая уж большая беда. Кажется, он хочет поговорить с Каем, так что среди его историй может промелькнуть крупица информации, которая поможет нам узнать больше о тсэ наайее.

– Ладно, – говорю я и поднимаюсь со стула, – накормлю вас обоих. С меня ужин и, возможно, еще кофе. А потом ты уйдешь, Ма’йи. Такого количества твоей дружбы за один раз для меня перебор.

Койот дотрагивается когтем до своего лба.

– Спасибо, Мэгз, – говорит Кай.

Он одаривает меня широченной улыбкой, которая освещает все его лицо. Я качаю головой. Кай обаятелен, надо отдать ему должное. Он даже сумел очаровать Ма’йи, что довольно непросто. Но это вовсе не значит, что они с Ма’йи потом поладят. Вероятнее всего, это просто отложенная на будущее катастрофа.

– Отлично! – бодро отвечаю я. – Поговорите пока вдвоем. Я буду на кухне.

Глава 14

Их голоса составляют мне компанию, пока я размышляю над ужином. Разговор льется как тихая песня, заполнившая все внутреннее пространство моего крошечного трейлера. Я слушаю их вполуха – не слова, а сам ритм разговора.

Затем оглядываю кухню. Я столько времени провела здесь в одиночестве, что мне требуется время подумать, чем их можно накормить. Обычно я ем, стоя возле раковины, – причем самую дешевую и удобную пищу: сушеное мясо, например, или горсть орехов. Иногда консервы в банках, которые можно просто открыть ножом и разогреть на одной конфорке – из тех, что до сих пор остались от совместной жизни с Нейзгани, несмотря на то что его нет со мной уже почти год. Но сейчас я должна… нет, я хочу приготовить настоящий ужин.

Я не очень хорошо умею готовить. Моя полная бездарность в деле ведения домашнего хозяйства шокировала нали, когда я была маленькой. Но даже я смогу разогреть консервированные бобы и поджарить хлеб. Я нахожу банку нарезанного кубиками чили и бросаю его к бобам. Потом ложка топленого жира, зачерпнутая из банки и выложенная на разогревающуюся плоскую сковородку. Затем я разворачиваю полотенце, в котором хранился мягкий кусочек теста. Я замешала его перед тем, как отправиться в Лукачикай, так что оно еще свежее. Я обмакиваю руки в муку, вылепляю из этого теста три куска в форме пирожков и кладу их по очереди в миску. Шлепающие звуки навевают воспоминания о кухне моей нали и ежедневном ритуале приготовления хлеба.

Нали… Она вырастила меня сама, когда мы жили с ней вдвоем в трейлере, похожем на этот, – у покрытого соснами хребта рядом с фортом Дефайанс. Она была хорошей женщиной, хоть и не слишком общительной. Бабушка была суровой, не любила рассуждать о любви, но следила за тем, чтобы я была накормлена и одета, и каждый день сама отводила в школу. И уж точно она не заслуживала того, что случилось с ней… что случилось со всеми нами в ту зимнюю ночь много лет назад.

Не знаю, почему память вдруг возвращается с такой силой. Обычно я держу ее под крепким замком. Может, как-то повлияло небрежное упоминание Таха о моем детстве, может, грубое подталкивание Койота к уродливым фактам, а может, правда заключается в том, что всякий раз, когда я немного расслабляюсь и утрачиваю бдительность, выныривает наружу то, что всегда поджидает и будет поджидать в глубинах моей памяти.

Кровь.

Я помню, было очень много крови.

Кровавые реки и алые озера, растекшиеся по дешевому ковру вокруг тела моей бабушки.

Она в пушистом сине-белом домашнем халате, купленном на распродаже в «Уолмарте»[53], который я все время убеждаю ее выбросить. Но бабушка настаивает, что халат прекрасно смотрится на пожилой женщине, и дразнит меня за пустое тщеславие, поскольку я предпочитаю носить розовые велюровые треники из того же «Уолмарта», но выглядящие чуть моднее, чем ее мешковатое нечто.

Мы сидим на диване и смотрим старый вестерн. Мы не часто запускаем генератор ради просмотра фильма, но сегодня у нас праздник. Сегодня мне исполнилось шестнадцать лет. По такому случаю мы даже испекли торт.

На экране истинная белая леди в капоре и платье с кринолином просит у замученного жизнью героя со звездой на груди помочь ей в борьбе с команчами. Я отпускаю какую-то шутку по поводу нелепых заплетенных париков, которые носят актеры, играющие индейцев, но бабушка шикает на меня, не желая, чтобы мой подростковый цинизм испортил ей хороший вечер.

Мы обе вздрагиваем от неожиданного стука в дверь. Вскоре раздаются улюлюканье, смех и удары по стенам. Где-то дико и жутко захохотал койот, от чего стало еще страшнее. Чьи-то лица появляются и исчезают в окнах, мелькают, словно отблески огня, – и мы понимаем, что они кружат вокруг нашего дома. Их по меньшей мере полдюжины, а может, и больше. Они танцуют вокруг трейлера, как киношные индейцы вокруг фургона, но это мы здесь дине, и в течение минуты мы не можем понять, что происходит.

Мы ошеломленно смотрим друг на друга, беспомощные от смятения и паники. Медленный ужас ползет по моей шее, холодный шепот лижет уши. Я сижу как парализованная, пока бабушка не начинает кричать, чтобы я тащила дробовик. Она хранит его возле собственной кровати. В соседней комнате.

Но уже слишком поздно.

Дверь с грохотом распахивается, впуская в дом февральский воздух и то зло, которое следует за ним.

Я мельком вижу колдуна йее наалдлошии, одетого в волчью шкуру и драгоценности покойника, после чего стая последователей начинает обтекать его неконтролируемым приливом.

Я бросаюсь к ружью. Слышу голос бабушки, полный пронзительного негодования. А потом ужасный звук удара чем-то тяжелым по ее черепу.

Меня хватают сзади, и я падаю под тяжестью чьего-то тела, повисшего на плечах. Грудью бьюсь о пол. Из легких со свистом вырывается воздух. Голова упирается в ковер, и я чувствую вкус бытовых химикатов во рту. Чужая мясистая рука, воняющая горелым свиным жиром, царапает мне лицо. Я кусаю ее до крови. Мужчина орет и немного отшатывается.

Это маленький шанс. Я борюсь изо всех сил, карабкаюсь на четвереньках, пытаюсь убежать, но меня пинает в спину нога в сапоге. Сильные пальцы берут меня за затылок, сначала почти любовно гладят по волосам, затем захватывают их в горсть и бьют лицом о пол. Потом еще раз, и еще. Боль взрывается за моими глазами, из прокушенного языка течет кровь. Он продолжает бить, пока я не обмякаю.

Зрение начинает угасать под натиском мучительной боли. Я скашиваю глаза и долго фокусирую взгляд, прежде чем замечаю лицо колдуна, глядящего на меня сверху вниз. Он носит волчью голову поверх своей собственной, на лбу зияет звериная челюсть, бескостные лапы свисают за ушами. Глаза у колдуна бледно-серые. Он улыбается мне желтыми гнилыми зубами.

Края поля зрения смыкаются, лицо исчезает, и все становится черным.

Я очухиваюсь. Вначале мне кажется, что я уже умерла, но во рту по-прежнему ощущается вкус аммиака и крови. Я слышу спорящие голоса. Это колдун и его люди. В голове пульсируют черные и пурпурные пятна. Они говорят слишком быстро, чтобы я могла понять о чем. Но это очень странные слова, мне не знакомые. Хотя нет. Одно я знаю. На’а’ах. По-навахски это означает «разделка мяса».

Теперь я знаю, зачем они пришли. И что собираются делать. И что жир, которым воняют их руки, – он вовсе не свиной.

Я слышу другой голос. Голос своей бабушки. Я осмеливаюсь открыть глаза, и все, что вижу вначале, – только головокружительный вихрь снега в открытой двери и бледный холодный пейзаж. Потом бабушка начинает говорить снова, в этот раз тихим отчаянным голосом. Раздается скребущий звук, затем хрипы и крики, вслед за которыми – глухой звук удара кулаком в челюсть. Бабушка умолкает. Я слышу новый звук и не могу понять, что это такое. Но потом до меня доходит. Это звук веревки, трущейся о подвешенный к потолку блок, к другому концу которой привязана моя бабушка.

Чьи-то руки прикасаются ко мне. Рывком поднимают на ноги. Зыбкий пол качается перед глазами. Я сглатываю и ощущаю вкус собственной смерти.

Колдун что-то вкладывает мне в руку. Заставляет крепко обхватить пальцами. Затем отступает, не сводя с меня взгляда больных глаз. Указывает на мою нали и изображает резкий порез на горле. Шепчет одно только слово: «милосердие».

Рука моя дрожит. Нож выпадает из пальцев. Кто-то смеется странным смехом, похожим на уханье совы. Колдун качает головой в притворном разочаровании. Для него это просто шутка. Для него все – шутка.

Удар в живот такой быстрый, что я не успеваю его заметить, только чувствую тупую тошноту. Слезы застилают глаза.

Более храбрая, более умная девочка обязательно бы сразилась. Взяла бы этот нож и ударила им колдуна. Придумала бы, как убить их всех и спасти свою бабушку. Стала бы героем. Но я не такая. Я медлительна, глупа и не могу даже удержать нож в дрожащей руке.

Они отпускают меня, и я падаю на пол. Роняю голову на мокрый ковер. Чувствую щекой липкую сладость своей собственной рвоты, когда лежу там молча и слушаю, как они разделывают мою бабушку на мясо.

Когда приходит мой черед умирать, я не сопротивляюсь. Они поднимают меня с пола из вонючей лужи. Обматывают веревкой руки, чтобы подвесить к потолку.

Снаружи раздается звук.

Колдун замолкает, не успев затянуть веревку на моих запястьях, и поворачивается к двери. Как и все мы. Звук, поначалу слабый, словно задувается ветром в разбитые окна. Поцелуй холода касается моего лица, тихие слова нашептываются на ухо. Это песня, которую я никогда не слышала. Мелодия сладка, как вкус крови, а голос – дискант, сияющий подобно новой стали. Он выводит меня из оцепенения и очищает разум в голове, которая уже не болит.

Он укрепляет решимость и восстанавливает волю, которая когда-то была сломлена.

Ожесточает сердце, которое когда-то было мягким.

Я начинаю видеть.

Тусклый блеск грязного серебра на шее колдуна. Красное озеро, плещущееся у моих ног. Твердый смертоносный металл разделочного ножа, случайно забытый на полу рядом с отвратительной кучей свежего мяса.

Я начинаю двигаться.

Убить первого оказывается легко. Веревка с моих запястий обвивается вокруг его шеи, разделочный нож танцует в руке, и человек умирает, прежде чем я осознаю, что нахожусь в движении. Что я вообще только что сделала. В комнате ни звука. Остальные настолько ошеломлены, что только оборачиваются и тупо смотрят на девочку, которая несколько мгновений назад казалась ягненком, готовым пойти на заклание.

Но потом тишина нарушается.

Раздаются крики, когда слабые мужчины начинают медленно двигаться вокруг меня. Я предвижу их действия, вижу траектории их тел, прежде чем они успевают что-либо предпринять. И я встречаю их с готовностью, следя за тем, чтобы они никогда больше ничего не предпринимали. Даже брызги крови из горла колдуна, кажется, медленно орошают мое лицо, пока я с удовольствием наблюдаю, как тускнеют его серые глаза.

Я не знаю, что именно пробудило силы моего клана в тот момент – до того, как я вообще узнала о существовании этих сил; до того, как среди дине стало известно, что такое в принципе возможно. Иногда я задаюсь вопросом, стал ли причиной призрачный поцелуй, который я почувствовала от ветра, или, может, это был сам ветер, коснувшийся моего тела? Я не знаю. Возможно, там было нечто большее. Что-то или кто-то еще. То, что показало мне, насколько ужасающей я могу быть.

Я не знаю, скольких убила к тому времени, когда почувствовала, что первый рывок силы моего клана угасает, как океанский отлив. Мощный выброс адреналина, на котором я двигалась, спадает, и мои руки начинают дрожать. Меня охватывает внезапное всепоглощающее истощение.

Я оглядываю трейлер дико выпученными глазами, пошатываясь и страшась того, что не успела убить всех. А теперь слишком поздно – тело мое уже начало слабеть. Но я вижу только трупы на полу и чувствую вонь от выпущенных наружу кишок. Повсюду разлита их кровь, перемешанная с кровью моей бабушки.

Мои плечи опускаются, с губ слетает рыдание.

А потом я вижу его.

Он огромен – с широкими плечами и высокого роста. Ему приходится согнуться, чтобы войти через парадную дверь нашего трейлера. В руках у него меч из белого огня.

Сначала я принимаю его за одного из банды. Потом замечаю крылья. Впрочем, это не крылья, а волосы – такие длинные и черные, что кажется, будто они взлетают и вспыхивают вокруг него. Он ужасен и прекрасен одновременно. В нем нет ничего человеческого. Я понимаю, что это демон, явившийся наказать меня за тот кошмар, который я только что учинила.

Но я не позволю ему забрать себя. Я больше не повторю этой ошибки. Я отшатываюсь назад и чуть не поскальзываюсь на крови и внутренностях. Собрав последние силы, я поднимаю нож перед собой и держу его обеими руками, молясь еще об одном чуде.

Но демон вдруг улыбается.

Он говорит, что его зовут Наайее Нейзгани и что для него большая честь присутствовать при моем перерождении. Он называет меня Чинибаа – традиционным именем дине, которое означает «девушка, которая выходит на бой». Он благодарит меня за то, что я убила колдуна и троих его подручных, потому что это те самые чудовища, которых он выслеживал несколько дней.

«Их было всего четверо?» – спрашиваю я.

Он смеется.

«А разве четырех человеческих жизней за день не достаточно?»

Мне казалось, что их было больше – пока я находилась под воздействием сил клана. Но нет. Он убил двоих, которые пытались сбежать, а главаря и еще троих оставил для меня.

«Спасибо», – шепчу я ему сквозь отвратительную кровавую улыбку и стиснутые зубы.

Потом шепчу еще раз, и еще. После чего падаю, полностью разбитая, в его объятия, и он уносит меня из трейлера к своему лагерю. Он помогает смыть кровь врагов с моей кожи. Он кормит меня. Он объясняет, что теперь меня коснулась смерть и что она меня изменила, но я могу исцелиться, если исполню кое-какие ритуалы и позволю смениться временам года.

Я так и не вернулась в дом своей бабушки – в тот трейлер на гребне холма. Там больше нет ничего такого, что я могу назвать своим. А у Нейзгани есть – даже если оно порождено из крови и насилия. Он соглашается тренировать меня, учит сражаться, пользоваться оружием и выслеживать более хитрых существ, чем те, которых я убила в первый раз.

Я так и не исполнила нужных ритуалов, чтобы очистить свой дух от прикосновения смерти, но времена года сменились. Со временем раны, полученные в ту ночь, покрылись коркой, и пока я не ковыряюсь в памяти, пока использую воспоминания только для того, чтобы подпитывать свирепость, и запираю их в темных уголках своей души после окончания работы, со мной все в порядке.

Эта работа стала жизнью. Моей жизнью. Охота на монстров за деньги и изучение различных способов насилия у стоп великого мастера. Такую жизнь я смогла не только выносить, но даже научилась ею наслаждаться.

А потом Нейзгани ушел. И я осталась одна, чтобы продолжать охотиться на чудовищ самостоятельно – как видимых, которые крадут маленьких девочек, чтобы сожрать их плоть, так и незримых, живущих под кожей и поедающих маленькую девочку изнутри.

Глава 15

Смех Кая неуместно врывается в мои воспоминания. Я хватаюсь за него, цепляюсь и крепко держусь, позволяя ему вернуть меня в реальность. Знакомая кухня, гости в соседней комнате, мягкое тесто в руках. Я моргаю, думая, что сейчас хлынут слезы, но глаза остаются сухими. Руки немного дрожат, когда я опускаю тесто в растопленный жир, но я справляюсь. Жир шипит, превращая тесто в хлеб. Все в порядке. И со мной все в порядке. По крайней мере, нормально.

Я позволяю себе вздохнуть. Концентрируюсь на простых дыхательных движениях, следя за тем, как воздух проходит через мое тело. Затем запираю воспоминания там, где они должны находиться. По крайней мере, стараюсь это сделать. Но от них не удается избавиться окончательно, поскольку я слышу, как Кай спрашивает у Койота:

– И что же, этот Нейзгани тебя спас?

Я хмурюсь. Ма’йи рассказывает истории о Нейзгани. Я силюсь вспомнить, упоминала ли имя своего наставника при Кае, но тщетно. Понятно, что это очередная попытка Ма’йи подкинуть проблем, но прежде чем я его заткну, мне хочется услышать, о чем он скажет дальше.

– Да, однажды он спас мне жизнь. Но я уже умирал много раз самыми разными способами. Не так страшна смерть, как осознание того, что на следующее утро ты очнешься один. Наверное, поэтому я не очень-то люблю утро.

– Что ж, наверняка это не очень плохой человек, если он спас тебе жизнь после того, что ты сделал.

– Конечно, он известен как герой из легенд, но и я – не чудовище, которое следует умерщвлять. – Голос Ма’йи льется ровно, почти легкомысленно, но я распознаю скрытый гнев. Что бы ни делал с ним Нейзгани, но он этого не простил, как бы ни утверждал сейчас обратное. – Я всего лишь простой Койот, а он – сын Солнца и Меняющейся Женщины. Если взглянуть на это с такой точки зрения, то удивительно, что он вообще обо мне побеспокоился.

Я качаю головой, затем осторожно вытаскиваю щипцами хлеб из горячего жира и кладу туда следующий кусок теста. Может, когда-нибудь я заставлю Ма’йи рассказать мне о том, что произошло между ними двоими.

– Меняющаяся Женщина, – говорит Кай. – Ты уже упоминал о ней. Это та, которая создала людей, в смысле, пятипалый народ. Значит, она – мать Нейзгани? А его отец – Солнце?

Я слышу скрип кресла в соседней комнате.

– Это довольно восхитительная история обольщения. Распаленная девушка с раздвинутыми ногами, жаркий летний день. Не желаешь послушать?

– Лучше в другой раз, – возражает Кай. – Значит, этот Нейзгани – легендарный герой. Наподобие Геракла?

– Кого? Я не знаю, кто такой Геракл. Он охотился на монстров?

– В мифах Древней Греции.

– Тогда да!

– И этот Нейзгани стал учить Мэгги?

– Не только! – отвечает Койот, понижая голос до похотливого шепота. Независимо от того, как он относится к Нейзгани, старый пройдоха не может удержаться от того, чтобы не затеять очередной скандал.

– Ладно, хватит! – Я резко толкаю дверь. Они сидят в креслах, подавшись друг к другу, как два сплетника из Капитула. – Ты! Перестань рассуждать о вещах, в которых ничего не понимаешь. А ты, – я поворачиваюсь к Каю, – перестань слушать этого мошенника. – Я дергаю головой. – Пойдем, поможешь мне с едой.

Кай выглядит огорченным, но Койот лишь ухмыляется хищной зубастой улыбкой и подмигивает мне своим беспокойным желтым глазом.

– Ты слишком обидчива, Мэгз, – говорит мне Кай, когда мы оказываемся на кухне.

– Просто не хочу, чтобы ты сплетничал обо мне с Койотом, – отвечаю я, кидая на сковородку последний кусок теста.

– Это так называется?

– Да.

– Значит, если я захочу что-нибудь узнать о тебе, ты расскажешь мне сама?

Я обдумываю вопрос, раскладывая фасоль по трем расставленным тарелкам.

– Возможно. Зависит от того, что ты захочешь спросить.

Последний кусок жареного хлеба готов. Кай берет две тарелки – одну для себя, другую для Койота. Я беру третью. Он прислоняется к двери и придерживает ее спиной, чтобы я могла выйти первой.

– Пока не знаю, Мэгз, – отвечает он, изогнув губы в полуулыбке, – но обязательно придумаю вопрос, когда приду к тебе в следующий раз.

Я смотрю на него с подозрением, но его широко раскрытые глаза выражают абсолютную невинность.



Мы едим, сгрудившись вокруг кофейного столика, теснясь на диване и креслах моей крошечной гостиной. Я кладу на ложку кусочек хлеба, зачерпываю бобовую массу и запихиваю эту смесь в рот. Ма’йи внимательно наблюдает за мной, потом осторожно принюхивается к своей тарелке. Щелкнув длинными когтями, он изящно берет ложку когтистой лапой и начинает есть с таким видом, будто он королева Англии. Кай повторяет мой способ с хлебом. Мы едим в относительной тишине, изредка перекидываясь словами, но в основном сосредоточены на пище. Койот заканчивает первым, несмотря на вычурные манипуляции с ложкой. Поев, он довольно безобразно вытирает рот рукавом пальто, допивает кофе одним большим глотком и берет шляпу, лежавшую на столе рядом с ним.

– Ахехээ, Магдалена, – произносит он. – А теперь настала пора откланяться.

Он поворачивается к Каю:

– Мне очень понравилось общаться с тобой, Кай Арвизо. Поэтому я сделаю тебе подарок: ты можешь позвать меня, и я тебя услышу. Просто произнеси мое имя четыре раза в четыре стороны света на рассвете или закате. Если я захочу, то приду.

– Если?

Ма’йи пожимает плечами.

– Я очень занятой, а Динета такая большая…

Это не бог весть какой подарок, но Кай серьезно отвечает:

– Спасибо.

– Великолепно!

Койот встает и надевает шляпу на голову. Хватает с размаху трость и медленно подмигивает мне своим латунным глазом:

– На минуточку, Магдалена.

Я бросаю взгляд на Кая, пытаясь угадать, знает ли он, чего хочет от меня Ма’йи, но тщетно. Тогда я встаю и иду к двери вместе с Койотом. Выглядит это немного глупо. Мы отошли от Кая всего на несколько футов, так что иллюзия уединения выглядит как шутка. Но Койоту, похоже, все равно.

– Он восхитителен. Очень обаятельный молодой человек. А его руки… – Ма’йи встряхивается по-собачьи под своим пальто из верблюжьей шерсти. – Из него выйдет прекрасный любовник.

– Обязательно намекну ему, что он тебя заинтересовал.

Можно подумать, будто Кай нас не слышит!

– Я не про себя, – раздраженно говорит Ма’йи, – а про тебя. – Он хватает меня за руку с абсолютно серьезным выражением лица. Глаза его холодны, как рассвет. Он шепчет мне в ухо, припав ртом так близко, что я чувствую на щеке его теплое влажное дыхание: – Забудь о Нейзгани. Он глубоко эгоистичен. Он не любит тебя. Потому что не может. Ты для него – лишь мимолетная фантазия, развлечение и курьезный случай, от которого он уже устал. – Хватка Койота становится крепче. Его ногти впиваются в мою плоть. – Убийца Чудовищ только разочарует тебя, – шипит он.

– Мои отношения с Нейзгани – не твое дело.

Хорошего настроения как не бывало. Выражение моих глаз теперь полностью соответствует его мрачности. Старый Койот, которого я хорошо знаю, спрятался на несколько часов, а теперь вернулся – по-прежнему жестоким. Его предупреждение ранит даже больше, чем намеки на прошлое.

Он и раньше сводил меня с ума, пробуждая нежелательные воспоминания, но как бы ни были болезненны эти воспоминания – они о том, что случилось много лет назад, и эта дистанция позволяет сохранять некий контроль. Я могу заставить их умолкнуть, запереть и закрыться от их ужаса. Но речи Ма’йи о Нейзгани ранят совсем с другой стороны – куда-то туда, где находятся страхи о том, что происходит здесь и сейчас. Где нет спасительного расстояния, чтобы защитить себя. Я не могу себе в этом признаться и не могу смириться, но все, что говорит Ма’йи, – правда. Нейзгани бросил меня, не задумываясь и не оглядываясь назад. И с тех пор от него ни весточки. Как будто я для него уже не существую.

Чудовище я или нет, но он должен был побеспокоиться обо мне. Должен был найти способ связаться. Или хотя бы позволить мне умереть под его мечом, прежде чем оставить в одиночестве.

Вероятно, Ма’йи что-то видит на моем лице – нечто для него удивительное. Возможно, он не ожидал, что придуманное им оскорбление прозвучит настолько правдиво. Он убирает руку, поправляет пиджак и хмуро на меня смотрит.

– Предлагаю вам как можно скорее добраться до Каньона-де-Шей. Найдите Нильх’и с помощью колец и зовите меня. – Его голос дрожит от раздражения. Он прерывается на мгновение, чтобы поправить обшлаги пальто. – Поймите, это очень важно!

Я открываю рот, чтобы напомнить ему, что я еще не согласилась на эту работу, но он уходит. Я даже не успеваю заметить, когда он открыл дверь.

– Куда он делся? – спрашивает Кай из-за спины.

– Погоди, – отвечаю я и поднимаю руку. Секунду спустя трейлер заливает ослепительная вспышка молнии. Кай тихо ругается, глаза застилает пляшущая красная паутина. Я пытаюсь проморгаться.

– Интересно, как он это делает?

Я пожимаю плечами:

– Они все это делают. Хотела бы я знать как. Сколько топлива можно было бы сэкономить…

Кай скребет ложкой по краям тарелки и запихивает остатки еды в рот.

– Так это и был тот самый Койот? – спрашивает он с набитым ртом. Дожевав, он отодвигает тарелку в сторону и вытягивает свое гибкое тело, закинув руки за голову и скрестив ноги под моим кофейным столиком. – Я его себе по-другому представлял.

– А как ты его себе представлял?

– Черт его знает… Не таким серьезным, что ли. Все истории про Койота, которые я слышал, рисуют его каким-то придурком. – Он пожимает плечами. – А на деле он оказался не так уж плох.

Я суживаю глаза и открываю рот, полная намерения возразить.

– Не пойми меня неправильно, – продолжает он, удерживая меня от реплики. – Он гиперактивный и извращенец тот еще. Клянусь, половину времени мне казалось, что он изучает мой пах, а не смотрит в лицо.

Я чувствую, как становлюсь на два оттенка краснее, но Кай продолжает говорить:

– У тебя от него тоже мурашки, я же вижу. От этих желтых глаз и зубов. – По его плечам пробегает дрожь, и он стряхивает ее. – В одну минуту он выглядит вполне по-человечески, а потом замечаешь что-то еще – как будто он только одет в человеческий облик, а на самом деле не человек.

– Иногда он бывает немного странным, – соглашаюсь я.

Кай хихикает себе под нос, воспринимая мое преуменьшение как шутку.

– Но он точно не такой уж плохой.

Я сажусь напротив него на краешек кресла.

– По правде сказать, я никогда его раньше таким не видела.

– Каким «таким»?

– Слишком разговорчивым. Рассказывающим истории.

– Он что, никогда не рассказывал тебе историй?

– Только самые кошмарные. О том, как его забили до смерти барсуки, или про то, как птицы выклевали ему глаза. Примерно в таком духе…

Кай смотрит на меня пристально.

– Чего?

– Да так, просто… – Он немного колеблется, будто гадает о том, как будут восприняты его следующие слова. – Я могу тебе дать один совет?

Я жестом приглашаю его продолжать.

– Некоторые люди верят, что можно уничтожать врагов, делая их своими друзьями.

Я обдумываю его слова.

– Значит, ты этим сегодня занимался? Уничтожал врага?

– Разве нет?

– Мне кажется, дробовик тоже неплохо работает.

Несколько секунд он выдерживает мой взгляд. Потом смеется.

– Ты жесткая женщина, Мэгз, – признает он. – Не обижайся, но ты мне нравишься. И я хотел бы узнать тебя получше. Но мне не кажется, что дружбу можно разжечь из ствола дробовика.

– Сам придумал?

Он смеется снова, и мне это приятно. В общем-то, не так уж плохо. Что он здесь. Не знаю, как бы я пережила эту встречу с Ма’йи без него.

Где-то вдали раздается собачий лай. Я ухмыляюсь и поднимаю голову.

– Собаки вернулись.

– А куда они убегали?

– Понятия не имею, но они всегда сбегают, когда появляется Ма’йи. Должно быть, собачье чутье… – Я встаю и потягиваюсь. Меня начинает одолевать зевота. – Пошли, познакомлю тебя с ними. Поможешь их накормить, потом покажу, где ты будешь спать.

– Хочешь сказать, я буду спать не с тобой?

Его слова звучат как шутка, но я замираю, застигнутая врасплох. Разум подсказывает мне, что это вполне невинная реплика, не более чем флирт, и я должна была предвидеть ее после бесхитростного сватания Таха и насмешливых намеков Ма’йи о том, что Кай обязательно станет моим новым любовником. Я знаю, что должна игриво отшутиться в ответ и попросить его «не гнать коней» или что-то в этом роде, но не могу заставить себя произнести ни слова.

Кай, должно быть, замечает это, поскольку немедленно сдает назад.

– Шутка. Я шучу. Просто подумал, что раз уж ты пригласила меня к себе… – Он немного колеблется. – Буду спать здесь. Все нормально. Диван выглядит отлично.

Я не знаю, что сказать. Как это объяснить. Я просто смотрю на него. Длинное худощавое тело, небрежная прическа и обезоруживающая улыбка. Бьюсь об заклад, большинство девушек не смогли бы ему отказать. Да и зачем ему отказывать? Даже я не могу не признать, что предложение очень заманчивое. Кай – это что-то легкое и ни к чему не обязывающее. Теплый человек, способный отогнать плохие воспоминания. Но он не Нейзгани.

Правда заключается в том, что Кай может быть тем, кто мне нужен, но не тем, кого я хочу.

– Ты неправильно понял, Кай.

Он молчит несколько секунд, затем отвечает:

– Все возможно. Я про нас с тобой. По крайней мере, сегодня, если захочешь. Никаких обязательств. Просто… повеселились бы.

– Я… у меня есть кое-кто. Тот, кого я… – Я чувствую на себе его вопросительный взгляд: если у меня кто-то есть, то где он? Он слышал болтовню Ма’йи о Нейзгани. И наверное, как Ма\'йи, он считает меня помешанной. Но надежда – это все, что у меня осталось.

Наконец я указываю на сундук, который стоит у меня вместо придиванного столика:

– Одеяла здесь. Застели себе сам.

– Можно спросить у тебя кое-что? – спрашивает он быстро, прежде чем я успеваю сбежать. – Ты вроде разрешила. Задавать вопросы, я имею в виду.

Действительно, разрешила. Но теперь жалею об этом.

– Спрашивай.

– Зачем ты его терпишь?

Вначале мне кажется, что он говорит о Нейзгани, но затем я догадываюсь, что он, должно быть, имеет в виду Ма’йи.

– Он не такой уж плохой, как ты верно заметил. Просто надо понимать, чего от него ждать.

– И что ты от него ждешь?

– Все эти разговоры о дружбе для него ничего не значат. Ма’йи – тот еще лицемер. С ним можно иметь дело, пока наши с ним интересы совпадают, но как только ему станет выгодно – он повернется против тебя без раздумий.