Настройки шрифта

| |

Фон

| | | |

 

9

Люда в самом деле опоздала. Кордебалет, у которого была выписана репетиция в другом зале, уже утекал через дверь. Люда толкнулась пару раз против течения. Надо подойти к этой Беловой, поздравить, сказать что-то приятное или что там еще. Никогда не знаешь. Может, потом замолвит словечко – и Люду на гастролях в Японии, стране самых жирных суточных, поставят на местечко получше, в первую линию. А может, даже и в восьмерку. Лишние деньги? Да что вы! – деньги никогда не лишние, по крайней мере, ей.

Кордебалет все шел и шел.

Надо идти с ними. Еще не хватало опоздать теперь на собственную репетицию. В расписании стоит, что ведет Вера Марковна, эта – сволочь: Акиму настучит.

Но дорога ложка к обеду. Правильно говорят. Надо пробиться к Беловой. Сказать что-нибудь милое. Произвести первое впечатление.

Люда посторонилась, пропуская выходящих.

– Людка, ты как? – идешь?

– Людка, а ты?

– Я сейчас, сейчас.

Нырнуть внутрь все не удавалось. Большой у нас кордебалет все-таки, подумала Люда не без гордости. Дождалась, когда поток обмелеет. Следом выступала знать – они и здесь соблюдали очередность согласно официальной иерархии: солисты и солистки, первые солисты, затем ведущие солисты. Поприветствовать новую балерину согнали всех.

Последними выходили балерины. Дамы, как всегда, впереди, за ними парни – премьеры. И тех и других в театре было по восемь. Восемь пар. Теперь балерин девять. А мальчиков – по-прежнему восемь. Белова переехала без партнера. Одна лишняя, как в детской игре, когда все под музыку идут вокруг стульев, а стульев на один меньше, чем участников, и надо первым занять место. Только здесь все еще хуже. Парней вообще-то семь, потому что Славик только числится. Вот Маринка теперь зубами щелкает: она же думала, что Славика надежно себе прихватила. Славик рослый, но не тот тип, что называется «летающий шкаф». Мужественность в нем сочеталась с изящной формой рук, ног, манер. Марина рядом с ним и сама смотрелась благороднее, а не как она обычно: избу на скаку остановит. В паре со Славиком ей можно было даже претендовать на «Лебединое озеро». И тут такой облом.

Фотка Славика все еще висела на сайте театра в категории «Премьеры», он даже ходил на утренний класс и даже что-то пробовал репетировать, проверяя, как восстановился после травмы. Но говорили, уже не восстановится никогда. Не физически – морально. Разрыв ахилла. Ахиллово сухожилие в пятке отвечает за толчок от пола и приземление после прыжка. Разрыв ахилла – мерзкая штука: после него потом всю оставшуюся жизнь ступаешь на ногу осторожно. Для мужика – конец карьеры: мужики в балете должны прыгать. Ударные прыжки – главная конфетка для публики. Бедный Славик. А красавчик. Жалко. Вон он там, маячит тоже.

Люда увидела, как Вероника, повернувшись к Беловой спиной, закатила на миг глаза, приоткрыла губы, изображая облегчение после рвоты. На миг. Лицо ее уже было обычным, милым, как будто Люде померещилось. Интересно, а кого Беловой выписали сегодня партнером?

Самой-то Люде ни жарко, ни холодно. Просто интересно. Всегда лучше знать как можно больше. Обо всех. Это Веронике можно делать рожу, какую хочет: ведущая балерина. Люде нельзя. Она в театре должна знать все. Никогда не знаешь, когда и как могут пригодиться сведения!

Люда вытянула шею.

В зал, обдав Люду затхловатыми духами и глядя себе под ноги, проскользнула репетитор солистов Липатова. По виду она напоминала ссохшуюся, сморщенную девочку. Даже проказливую челочку сохранила с тех времен, когда советская Москва бешено аплодировала своей любимице. Никто в публике, в театре ее и по фамилии не называл – только Лилечка. Сейчас, на пенсии, она проходила свои когда-то коронные роли с молодыми балеринами. Как тренер при спортсменах. Всегда подскажет («головку повыше»), поправит («ручку сюда»), похвалит.

Липатова села на низкую скамейку у самого зеркала, обернувшись на отражение, поправила челку, потом заложила изящную ножку за ножку – и принялась разглядывать свою лакированную туфельку с каблуком «кошачья лапка». Медовым голоском прошептала:

– С дуэта начнем. Поддержки проверим.

На Белову она не смотрела. Это Люда засекла.

Концертмейстер за роялем тут же напустила на себя рабочий вид. Выдернула из-под задницы завернувшийся подол. Зашуршала нотами, отыскивая дуэт.

Потянулись к выходу и премьеры. Как? – удивилась Люда. Ведь дуэт?

Белова, видимо, тоже удивилась. Настолько, что это отразилось у нее на лице: она, как собачка, смотрела на каждого. «Вот дура», – пожалела ее Люда.

Джентльмены сочувственно кивали, у каждого было, что сказать:

– Даш, прости, именно сегодня не могу – иду больничный брать: ребенок заболел, жена позвонила, домой срочно ехать надо. (Ответ сочувственный.)

– У меня уже выписана репетиция в другом зале. (Пожатие плечами.)

– Все вопросы к тому, кто расписание такое составил. (Ответ надменный.)

– Нет, точно не я. Меня сегодня на спектакль не вызывали. (Ответ безразличный.)

Остальные не стали ломать голову, не сказали ничего – просто вышли.

Белова осталась одна. Растерянно оглянулась. На Липатову – но та сидела изящной кисой: глядела в пространство перед собой пустым лунным взглядом. Потом на концертмейстера – та стала пунцовой.

На пюпитре – дуэт. Спектакль – сегодня вечером. Впервые Белова танцует в Москве. А партнера нет.

Люда тут же юркнула за дверь. В такой момент лучше вообще не показываться на глаза. И не показывать, что ты – видела. Никто не любит, когда кто-то видит их позор.

Люда припустила по коридору и вскоре нагнала остальных. В зал она вошла в общем табунке, и Вера Марковна заверещала:

– Кто там последний идет? В лифте родилась и выросла, что ли? Дверей никогда не видела? Дверь закрой!

Люда встала на свое место в четвертой линии.

10

Даша понимала: соображать и действовать надо быстро. Здесь и сейчас. От этого «сейчас» решится, как у нее будет «здесь». Но мысли скакали и путались. Хотелось плакать. Она умела не плакать.

В дверь просунулась голова:

– Лилечка! Вас просят в режиссерское управление. Сейчас.

– У нас же…

«…сейчас репетиция», – хотела сказать Даша. Но по тому, как быстро сорвалась со скамейки-жердочки Липатова, очаровательно улыбаясь, Даша поняла, что лучше заткнуться.

В зале стало совсем звонко и пусто.

Концертмейстер, положив руки на колени, сидела прямо, смотрела с преданным ожиданием, как солистка перед дирижером. В глазах ее помимо воли искрилось: будет что рассказать в буфете.

«Я это кончу, – пообещала себе Даша. – Здесь и сейчас». Ей вообще-то было и в Питере неплохо. «А этого – мне не надо».

– Я на пять минут, – пообещала она концертмейстеру. Та кивнула. А когда убедилась, что Даша вышла, убрала приветливое выражение с лица, вынула из стоявшей на полу сумочки киндл, чиркнула пальцем по экрану, поставила поверх нот и принялась читать с того места, где прервалась, когда в метро объявили остановку «Театральная».

11

Вероника сидела перед зеркалом. Оно правдиво говорило ей, что она прекрасна со всех сторон. Вид анфас. В одной створке – профиль справа, в другой – профиль слева. Важно видеть все, когда перед спектаклем накладывают грим. Все балерины подставляли лицо рукам гримерш. Переход от своего привычного лица к грубой и яркой театральной маске доставлял Веронике жутковатое удовольствие. С ударением на «удовольствие». Она приблизила лицо к отражению, подтерла пальцем упавшую с ресниц крупинку туши. Откинулась. Грим – это броня.

Некстати вспомнилась мама. Ее «страшненькая, бедняжка». И бабушкино в ответ: «Страшилище мое!» Бабушка думала, что получается ласково. На самом деле – ранило не меньше. Обе считали, что талант и труд все перетрут.

И с тех пор ненавидела вот это все: работай, трудись, бесконечные мамины «упражняйся!», «растягивайся», «сколько ты уже сидишь в шпагате? – еще!»

В балете лицо не должно быть ярким. Или красивым. Оно должно быть сценичным. То есть блеклым, но пропорциональным: чтобы легко поддаваться гриму. Как пустой лист. У Беловой такое. «Не дай бог», – подумала Вероника: куда с такой рожей в жизни? Детей пугать. Нет, серьезно. Вот к ней чужие малыши всегда простодушно тянулись: считали тетю «принцессой».

Вероника понимала, как ей повезло.

Брехня, когда говорят, что красавицам трудно. Это придумали уродки себе в утешение. Красота – это радость. Красота – это счастье. Красота – это почти талант. Красота Вероники ни у кого не вызывала сомнений. Вероника была красива так, что понимали даже дети и оборачивались даже женщины.

Красота, конечно, тоже проходит. Как и балет. Но ведь балет пройдет еще раньше! Умело совмещая ботокс, филеры, пластику и ежедневный уход, размышляла перед зеркалом Вероника, можно и в сорок выглядеть на двадцать пять. А в балете сорок лет – край могилы: прощай, сцена, – здравствуй, пенсия.

Вероника не любила балет. Он был вроде мужика, который точно бросит тебя в свой срок. Любить такого бессмысленно – из него просто нужно успеть выжать побольше. И Вероника выжимала: из балета и из мужиков.

Но пока балет был с Вероникой ласков. Даже щедр. Роли, положение, зарплата. У нее охотно брали интервью бабские журналы. В интервью она говорила: «С одеждой, стилем у меня проблема: мне идет абсолютно все».

Из балета еще можно было выжать немало… если бы только не эта Белова!

Вероника расстегнула сумку, валявшуюся на полу, наклонилась под зеркало, открыла шкафчик, чтобы забрать диадему. Сердце екнуло.

Шкафчик был пуст.

Вероника набрала костюмершу Риту. Слушала свое бухающее сердце – и длинные гудки в трубке.

Сообразила: точно, сегодня же спектакль у Беловой – Рита готовит ей костюм. Вероникин костюм. Белова влетела в репертуар на ходу. В Лондоне. Пришлось влезать и в чужой костюм тоже. Белова изобразила питерскую скромницу – чужой так чужой: конечно, никаких проблем. И Веронике тоже пришлось в ответ изобразить паиньку: конечно, пусть берет – я только рада, что подошло.

Вот и довыпендривалась.

Рита ответила – хамским тоном, для чужих:

– Костюмерная. Ну?

– Риточка, не скажешь ли, где моя диадема?

Поняв, с кем говорит, Рита тотчас плюхнула в голос сиропа:

– Вероника, дорогая, ты что, в театре? А я думала, ты на больничном.

– Да, у меня грипп. Зашла в театр сумку забрать, – неохотно пояснила Вероника.

Рита все лила сироп:

– Ой, а я не знала. Да мне Аким сказал: ты на больничном, а этой… новой… диадема нужна на сегодняшний спектакль.

– Понятно, – выдавила Вероника.

Вот и доигралась. Идиотка.

– Ой, я, наверное, зря не стала с Акимом спорить? Надо было сказать ему, что не распаковали твои диадемы еще. Да? – засуетилась Рита.

Боится испортить отношения, угрюмо подумала Вероника. Мягко ответила:

– Нет-нет, ничего. Все правильно.

Вдруг ненатурально вышло? Добавила, начав из лучших побуждений – но все-таки не удержалась:

– Мне же не жалко… Если ее это украсит.

Рита с облегчением захихикала – сироп сменился ядом:

– Такую каланчу? Ой. Я этого не говорила. Выздоравливай, главное, поскорей! А то нам на это питерское чудо смотреть придется, пока не выздоровеешь. Мы по тебе уже скучаем!

Льстила ей Рита только отчасти: перевод балерины из Питера, вечного города-соперника, театра-соперника, задел местную гордость во всем театральном люде – портнихах, билетершах, рабочих сцены. Это Вероника знала. Это же Москва!

– Обещаю, – искренне сказала она.

12

Коридор совершенно не отличался от того, откуда она только что свернула.

«Я, наверное, здесь уже была, – подумала Даша. – Три минуты назад». Вот черт. Хоть отщипывай и бросай куски булочки. Если бы у нее была булочка.

Нет, отсюда вроде бы надо вверх по лестнице. А потом направо. Да, кажется, так.

Реконструкция изменила в театре многое, но только не паутину коридоров в старом здании.

Даша вернулась к лестнице.

Правильный она выбрала путь или нет, но кажется, повезло: она услышала голоса, искаженные гулкой акустикой лестничного пролета. Кто-то стоял на площадке. Ура. Можно спросить дорогу, обрадовалась она. Даша, поднимаясь, увидела их первой. Антон, Игорь и Сергей, этих-то она знала. Все трое – премьеры. Антон ей там, в зале сказал, что срочно едет домой – у него ребенок заболел. Игорь – что у него репетиция в другом зале. И вот – все здесь. Не с ребенком, не на репетиции. Можно сказать, только Сергей ей тогда и не наврал – потому что ничего не сказал: посмотрел мимо, как на пустое место.

Увидев ее, все трое смолкли. На лестнице шаркали шаги: к ним спешил еще один свидетель унижения – еще одна злорадная пара глаз. Что бы она сейчас ни сказала, будет выглядеть убого, подумала Даша.

– Привет, – безмятежно бросил Сергей. Двое других откликнулись добродушным эхом: привет.

Даша растерялась.

Если ты вырос в обычном дворе – а именно в таком вырос Борис, – это считываешь влет: кто хищник, а кто еда. Хищники были молодые, холеные, мускулистые. А эта – еда: высокая корявая девчонка. В любом дворе есть уродина, которую тюкают все.

Борис не завидовал юности. Хорошо, что ему почти шестьдесят. Хорошо, что у него юности больше не будет.

Но все же взгляд его задержался на парнях: мощные плечи, мускулистые голые руки, выпуклые грудные клетки. Успел заметить обтянутые трико узкие бедра, крепкие задницы. Его это уязвило. «Мясо», – поспешил с отвращением подумать Борис. А потом на себя: «Глупо».

Дело не в том, что ему почти шестьдесят, и эта лестница, наверное, не кончится никогда, а им чуть за двадцать и они – такие. Таким – он и в двадцать не был. Вот что его задело. Глупо, да. Но все-таки задело.

Девчонка вскинула на него взгляд.

Борис отвел свой, прошел мимо, оставив всех четверых позади, на площадке. Здесь своя жизнь. В нее не вмешиваешься, как не вмешиваешься в жизнь саванны, проезжая на джипе. Гиены рвут слонят. А львы антилоп. Жалко. Но такова жизнь. Чужая жизнь.

Он услышал, как страшненькая девица спросила:

– К директору балета как пройти?

Борис все-таки остановился. Обернулся. Трое парней стояли, сложив руки на груди крест-накрест. В глазах злорадная тревога: о, так она собирается ябедничать директору балета?

– Я знаю, – пробормотала им девчонка. – Просто не помню.

– Дорогая, ну вспоминай! – весело поддел один.

– Карту купи, – добродушно посоветовал второй.

– Тут тебе не Питер, – ласково заключил третий. – Это Москва. Тут все большое.

Когда ему было – ну не двадцать, нет, а сколько? Десять? В десять Борис сам был едой. Как эта вот.

Но все меняется. Все. Где теперь те сильные наглые гопники, которые во дворе поднимали его, первоклашку за ноги вниз головой? Ответ знает государственная статистика: мужчины в русской провинции не живут дольше шестидесяти, умирают – от алкоголя.

А он в шестьдесят – миллионер и глава компании. И не говорите, что это ничего не меняет. Что еда – это пожизненно. Меняется все. Даже прошлое.

Борис окликнул ее с лестницы:

– Вам к директору балета?

Она обернулась.

– Да.

Тащить ее с собой не хотелось. Не стоит вмешиваться в жизнь саванны слишком сильно. Борис ограничился тем, что объяснил, как пройти.

– Спасибо.

Он посторонился. Она из вежливости обошла его на лестнице медленно – а потом припустила вверх, цепляясь мускулистой рукой за перила, перескакивая через две ступеньки длинными худыми ногами.

13

Аким всегда смотрел человеку в лоб, а не в глаза. Иначе с артистами никак. Особенно с артистками. Давят, пока не найдут и продавят слабину. А потом на шею сядут и ножки в рот положат.

Им все кажется, что он один из них. Зря!

Он больше не один из них. Он – босс.

Немного поганая, конечно, должность: директор балета. Вроде директор, но все же не совсем настоящий. Но для них он – босс.

На пенсию ради этого пришлось уйти раньше срока. В тридцать шесть. Но Аким не жалел. От мысли о пенсии у него сжимался желудок. «Принц на пенсии», – провожали шепотком таких: порывистых сухоньких старичков с пегими кудрями – рыщущих, заискивающих и тут же бьющих фанаберией, как копытом («я – народный артист!»), никчемных, ненужных.

И нет у него слабостей. Больше нет.

Он выучил английский, слушая диски в московских пробках. И бабы – больше никаких баб: Татьяна знает, что теперь он ей безупречно верен. Что можно солисту, то нельзя директору балета. Никаких глазок, улыбок, шуточек, цапанья за коленку, не говоря о большем – ночи в номере на гастролях, эх! Ни-ни. Коготок увяз – всей птичке пропасть. А пропадать Аким не хотел.

Даша напрасно пыталась попасть глазами ему в глаза.

С ее ростом Акиму пришлось чуть ли не задирать голову – чтобы все-таки смотреть поверх нее.

Ну и балерины пошли, негодовал он. Баскетбольная команда. Это все с французов началось, с Гиллем. У нас таких дылд раньше из хореографического училища отчисляли. Чтобы смогла закончить обычную среднюю школу и получить другую профессию. Зачем зря учить? – она же встанет на пуанты и окажется выше любого парня.

Аким-танцовщик таких балерин терпеть не мог. Да ее поднимать – надорвешься.

Но Аким-директор заставил себя полюбить и Белову. Публике нравится. Критики верещат от счастья. Гастрольный план забит под завязку. Деньги, деньги, деньги. Если завтра его вышибут из этого театра… Тьфу-тьфу-тьфу, конечно. Допустим, не завтра, а через пару лет, и не вышибут, а подсидят, – в жизни ведь случается всякое! Из театра уходят – все. Никто не сидит в кресле пожизненно. Так вот, когда такое случится с ним, к этому моменту его CV будет выглядеть так, что он станет желанным кандидатом на кресло в любом европейском театре.

Английский он уже выучил.

А пока – со всеми построже. Особенно с этой. Пока она еще не обросла здесь знакомствами, сразу поставить на место.

Но говорить – мягко.

– Даша, у меня сейчас встреча. С новым председателем Попечительского совета.

Она посмотрела ему за спину. Все режиссерское управление в сборе. И даже фотограф театральной многотиражки «Наш театр» Миша, с хомутом камеры на шее.

– Давай это подробно и спокойно обсудим. После встречи.

Он нажал на слова «спокойно» и «после». И даже посмотрел ей в глаза, думая при этом про нового председателя: «Где ж этого козла носит?»

– Посиди в буфете пока, я здесь закончу и сразу к тебе спущусь. Мы это все немедленно уладим. Не волнуйся, спектакль ты знаешь. Мальчики тоже все знают свою партию. Просто поддержки проверите – а на это время есть.

– Дело не в поддержках.

«Я возвращаюсь в Питер», – вот в чем. Но сказать не успела.

– Ясно же, что тут какое-то недоразумение.

– Я…

– Ты их не так поняла.

«Ладно. Я уезжаю. Не хочу даже вникать», – сразу успокоилась Даша.

«Вроде успокоилась, – остался доволен собой Аким. Уф. – С бабами всегда так трудно», – пожалел он себя.

Непринужденно потеснил Дашу к выходу.

– Хорошо, – кивнула она: – После.

Подумала: «Позвоню пока в Питер». С кем сперва поговорить? С худруком? С директором театра? Или с директором балета? Они, конечно, немного обижены, из-за Лондона. Но сумеют сделать вид, что нет. Ведь она возвращается, разве не это – главное?

– Хорошо, – повторила.

– Вот и славно, – обрадовался легкой победе Аким. И оба чуть не получили по лбу дверью. Запыхавшийся дядька в сером костюме ввалился между ними.

Аким фальшиво просиял:

– А, вот вы где!

Борис извинился за опоздание.

– Простите, пробки.

Все тут же захлопали. Фотограф Миша поднял камеру. Аким интимно подхватил Бориса под руку. Их окатила вспышка. У Бориса перед глазами поплыли синие червячки. Даша двинулась к двери.

– Даша, погоди, – приподнято окликнул Аким. Схватил ее за руку, подтянул обратно.

– Знакомьтесь, пожалуйста. Борис Анатольевич Скворцов, наш новый, но уже очень нам дорогой председатель Попечительского совета. По совместительству – глава «Росалмаза». Алмазы России, так сказать, сокровищам русского балета.

Он услужливо отряхнул Борису рукав. Хохотнул:

– Где только вы пыль у нас нашли?

И показал:

– А это та самая Даша.

Борис смутился. Даша почувствовала камень под диафрагмой. Тошное ощущение, что тебя поволокло совсем не туда, куда ты собралась.

А мужик в сером костюме заговорил. И все говорил, говорил. Речь, видно, приготовил заранее. Даша не слушала. Думала, как позвонит своим в Питер. Что скажет.

Мужик в костюме умолк. Все захлопали. Он больше ничего не сказал. Даша поняла, что закончил.

Он протягивал ей ключи.

«Не рада, что ли? – удивленно подумал Борис: странная. Да, после Питера Москва ей, наверное, кажется диким местом. Мне тоже так казалось, весь первый год, если не больше».

Он приветливо улыбнулся:

– Знаю, что в Питере у вас был вид из окна получше, но мы постарались не ударить в грязь лицом.

Даша хотела возразить. Он очень ошибается: не был, а скоро снова будет.

– Даша, ну ты подвинься ближе, подвинься, – замахал ладонью фотограф Миша. – А вы – ключи поднимите повыше. Только лицо себе ими не закрывайте.

Белова протягивать за ключами руку не спешила. «Не понимает?» – подумал Борис: квартиру ей не сняли, а купили, насовсем.

А Даша думала, кому сначала позвонить. Авдееву? Или Кикину? Авдеев самый главный. Но он дирижер. А Кикин – не главный, но он директор балета. С кого начать?

– …Зато этот вид – полностью ваш, – улыбнулся Борис. – Это ваш дом, не общежитие. Вот видите, я про вас читал в Интернете.

Лицо у нее окаменело.

М-да, понял свой промах Борис. «Нет, это добавлять не стоило. Вышло типа богатенькие московские буратино башляют питерской золушке – у нас такое ненавидят». У нас – в Питере.

А Даша думала: «Позвоню сперва Авдееву. Он нормальный».

– Ближе, ну! – из-за камеры крикнул Миша. – Аким, встань тоже рядом, а? Для горизонтальной картинки. Режуправление, тоже. Встаньте вокруг. Полукругом!

Все засуетились, обходя друг друга, чтобы не столкнуться.

– Теснее! Не все влезают, – командовал Миша, сверяясь с видоискателем. – В центре: обнимитесь. Что вы, как неродные!

Борис положил ладонь на талию. Ужасно твердую и горячую под лайкрой. Совсем какую-то не женскую. Будто трогаешь дерево, а оно – теплое. От удивления обернулся на Белову. Сказал – но вышло с дурацкой игривостью:

– Здесь у вас друзья.

– Не вертимся, – предупредил Миша.

У нее даже веки не дрогнули. Улыбка сияла. Глаза как стеклянные таращились в сторону камеры. Борис вспомнил сцену на лестнице.

– Я знаю, как вам сейчас, – шепнул он, глядя перед собой.

Даша резко повернулась к нему – как будто с ней заговорила лошадь.

– Даша! – рявкнул фотограф. – Ты смазала!

Она тотчас отвела лицо.

– Я сам питерский, – прошептал Борис.

– Еще раз! Улыбаемся, – заклинал Миша. – Не мигаем.

Вспышка.

– Ну вот, – отпустил талию Аким. Группа распалась. Борис ощущал идиотскую ненужную тяжесть ключей в кулаке – куда их теперь? Положить директору балета на стол – сами потом разберутся?

Тут она и протянула руку. Тут они и встретились пальцами, потом глазами.

Борис отдал нагревшуюся железную связку. Опять бахнула вспышка – Миша подловил момент: «Квартира в центре! Все усрутся», – подумал он, воображая фотку на полосе и чувства артистов-читателей.

14

Борис плюхнулся на заднее сиденье рядом с Петром. Хватит на сегодня театра.

– В контору, – сказал водителю.

Бормотало радио.

Вид напряженный, отметил Петр. Борис стал рыться в карманах. Выловил телефон. Айфон, не гуглофон, которым Борис пользовался обычно. «Та-а-а-ак», – Петр делал вид, что его это нисколько не интересует: смотрел в окно. Машина вырулила на Охотный ряд.

Борис послушал, глаза подвигались вправо и влево. До Петра из-под уха Бориса донесся механический голос «Абонент не отвеча…». Борис отключил звонок.

– Все в порядке?

– Да-да.

И больше ни слова. В тишине, сквозь рокот мотора, стало слышно: «Востров… Востров».

– Сделай погромче, – велел Борис.

Водитель тронул рычаг громкости.

Новое расследование фонда по борьбе с коррупцией.

«Информация поставлена хорошо», – отметил Петр.

Борис вынул телефон – на этот раз из другого кармана, свой обычный. Тут же открыл сайт «Антикоррупции».

– Какого хера, – пробормотал он. Взвизгнул: – Какого хера!

– Так лучше, – ответил Петр, все так же любуясь Москвой в затемненное от чужих глаз окно.

– Ты офигел.

– Вот увидишь.

– Это не то, что попросил сделать Соколов…

– В сущности, то. Задача удалить? Задача выполнена. Востров теперь точно присядет. До свидания, как минимум, на пятеру. А через пять лет это все равно что навсегда. Ты же сам понимаешь.

– Я тебя не просил! – разозлился Борис.

– Просил. – И Петр быстро объяснил: – Еще в Питере. Когда на работу позвал. Разруливать, но в первую очередь – предупреждать неприятности. Твои собственные слова.

Борис клокотал. Но не возражал.

– Ты не соображаешь… – фыркнул он.

– До сих пор соображал.

– То есть?

– С тобой до сих пор – порядок.

На это возразить тоже было трудно. Борис выдержал паузу. Это он, надо признать, тоже умел. Помолчал, очевидно, взвесил за и против, – соображал Борис быстро. Кто соображал медленно, того в этом мире уже нет, без особых сожалений подумал Петр.

– Что, и грудью, как на Уитни Хьюстон, кинешься? – усмехнулся Борис.

– Посмотрим.

Зазвонил в руке телефон.

– Выключи уже это ебаное радио, – нетерпеливо дернулся на сиденье Борис. Тотчас голос в салоне стих.

Показал экран андроида Петру: звонит генерал Соколов. Борис сделал Петру гримасу: мол, твоя работа – доволен? Телефон вибрировал, будто от далекого гневного топанья генеральских сапожек.

Борис не ответил. Отключил звук. Убрал телефон.

Опять был только рокот мотора да приглушенный стеклами уличный шум.

Оба смотрели по разные стороны – каждый в свое окно.

Петр с удивлением отметил, что не думает ни о чем.

Борис шевельнулся. Опять стал рыться в кармане пальто. Опять вынул телефон. Но не андроид. Айфон. Петр виду не подал, что отметил.

Борис подержал телефон в руке. Раздумал. Убрал.

– Неприятности? – все же спросил Петр.

– Нет-нет, – поспешно ответил Борис. Откинулся на сиденье, как бы подчеркивая, что вновь расслаблен и спокоен. Лоб Бориса разгладился.

– Слушай, – снова заговорил Петр: – Момент неподходящий, понимаю.

И подвесил паузу.

– Ну? – буркнул Борис.

– Хочу попросить тебя об одолжении.

– Момент правда неподходящий, – согласился Борис. Помолчал. Поинтересовался тоном потеплее: – Что тебе нужно?

– Не мне, другану моему, еще по Питеру. Но в общем да, мне. Услуга за услугу.

– На работу устроить?

– Нет-нет. Он журналист. Едет в Конго какую-то хрень туристическую снимать. Водила на месте нужен. Могу я им дать из нашей службы безопасности? На всякий случай. Чтобы если что, не было проблем.

– Каких проблем? Это же Конго. Если во всем известные районы не соваться… Спокойная страна. Туристов до фига.

– Это одолжение, – повторил Петр. Мол: сам знаю, но…

– Хорошо, – быстро согласился Борис.

– Нужна твоя отмашка. Там же у нас частная военная компания, мне они не подчиняются, – напомнил Петр.

Борис не глядя выудил телефон. Петр опять отметил: а теперь снова андроид. Для чего же Борису тот второй – айфон? Для кого?

Борис сказал в трубку, не здороваясь:

– Степа. Сейчас я трубку передам одному человеку. Сделай, как он скажет.

И передал Петру.

Потом с хмурым видом забрал телефон.

– Надеюсь, ты и сейчас не ошибся, – и Петр понял, что он опять о Вострове, о Соколове.

15

Прапорщик полиции Кудинов ответил этой бедной мамаше как есть: «Работаем». Жалко ее. Конечно, жалко. Но что еще ответить? Никто в отделении хреном груши не околачивал. Все работали.

Привезли алкаша, подобранного на улице: предположительно, жертва ограбления. Долго регистрировали. Сука наблевал. Лужу убрали, а вонь до сих пор. Потом Кудинов принял сообщение: подозрительная сумка у скамейки на Тверском бульваре. Потом наряд выехал на сигнал: квартирная кража. Потом отмена сигнала: сумка исчезла сама собой. Центр Москвы – ничего не поделаешь. Кипит круглые сутки. Ночью даже больше, чем днем.

Так, теперь опять насчет этого пацана. Константин Смирнов, полтора года. Вот еб твою мать. Сами детей сбрасывают на нянек-соплячек или нянек-таджичек, которые по-русски ни в зуб ногой. А потом: полиция, помогите!.. И все-таки, когда в преступлении был замешан ребенок, Кудинову делалось жутко. Ко всему уже привык. Но это – все-таки жутко. Дети должны жить. Дети должны жить в безопасности. Мать – идиотка. Где сама была? На работе. На работе она была. Родила – так сиди дома!.. Ладно. Ребенок пропал с нянькой. У няньки раньше приводы в полицию были? Все обычно начинается с малости: мелкого хулиганства, мелкой кражи, дозы для себя. Не наказывают строго. А потом – похищение ребенка.

Его мнение: строже всего надо наказывать за мелочи. Прямо чтобы – бац.

Ладно… Так. Нянька эта. Ирина Капустина. Он поколотил по клавишам, поглядел, что высветилось на грязноватом, с липкой пылью в углах экране. Нет, с нянькой все чисто. По крайней мере, по файлам. С пропиской порядок: временная, но продлена в срок. Ранее Ирина Капустина в полиции никак зарегистрирована не была. Ни митингов, ни нарушения режима прописки, ни штрафов за вождение, ничего. Не шлюха, не наркоманка, не активистка, не сектантка.

Возраст: двадцать лет.

Ха-ха-ха. Извините, но все понятно. К хахалю поскакала. А малыша с собой потащила: мультики ему включили, телефон отрубили, а сами понятно что.

А что еще? В двадцать лет если, нормальное социальное окружение и ни одного привода. Надо послать Иванова с Багутдиновым. Мужик из «Леры» театр упоминал. Кудинов потянулся за телефоном. Но тот зазвонил быстрее, чем прапорщик снял трубку.

– Кудинов слушает.

– На Пушку ребят кинуть можешь? Кто там поблизости пасется?

Кудинов проверил:

– Багутдинов, Иванов.

– Хватит двоих. Какой-то козлина маячит с плакатом. Одиночный пикет. Позвонили, сообщили о непорядке сознательные граждане.

Кудинов шмякнул трубку. И вот на такое отвлекайся? Тут же ребенок пропал! А там им какой-то козлина с плакатиком важнее. Это нормально?

16

Охранники не бычились, отметила Света. Говорили с Олегом без отчества вежливо, тихо. И вообще, выглядели ничего себе. «Все-таки заведение культуры. Театр», – Света отвлеклась, разглядывала стеклянную будку, хромированную рогатку, рамку металлоискателя. Толкая металлические рога, мимо так и прыскали внутрь мужчины и женщины с черными футлярами разных размеров, фасонов – по раструбам и грушевидным утолщениям угадывалось, что внутри музыкальные инструменты. «Артисты», – с уважением глазела Света.

– А как-то это можно выяснить? – не отставал Олег без отчества. Четверо топтались здесь с ним, остальная группа волонтеров ждала указаний снаружи.

Охранники переглянулись. Видно было, искренне хотят помочь. Спустился администратор, тоже в костюме. Выслушал.

– А во сколько это было?

– Около трех.

Фотка в Инстаграме была выложена в 2.38.

Ответил охранник: