Когда Николас Вуд, которого Изабелла немного знала, начал исполнять «Pie Jesu», Изабелла снова обратилась мыслями к музыке. «Dona eis requiem» — «дай им покой». Это не была законченная музыка, с тщательно разработанной мелодией, а скорее колыбельная, а именно это, подумала она, и есть реквием. Если кого-то забирают на небо, то именно музыка Форе должна бы его сопровождать. И снова ей вспомнилась смерть Мак-Иннеса, смерть от воды. Если это было самоубийство, то приветствовал ли он эту смерть, отказавшись от естественной борьбы тела за жизнь, жаждал ли того, что ждало его впереди? «Дай им покой, вечный покой». Это такие добрые слова, несмотря на их окончательность, и музыка, сопровождающая их, как в этом реквиеме, должна быть кроткой.

Добрались до «In paradisum». Вопросы и ответы органа создавали гобелен из звуков, оказывавших почти гипнотическое воздействие, осторожно сплетаясь вокруг слов. Но Изабеллу занимали именно слова: «Да приведут тебя ангелы в рай, / Да примут тебя мученики, / И да проводят они тебя в священный город Иерусалим». Тут не было утешения по поводу смерти; но даже если кто-то не верил в рай или в ангелов, то эта музыка могла на несколько возвышенных мгновений подтолкнуть его к вере.

Последние ноты замерли, и раздались аплодисменты. Начался антракт, и Изабелла немного посидела на месте, поджидая, пока слушатели потянулись из зала. Какая-то женщина, сидевшая с ней рядом, встретилась с Изабеллой взглядом и сказала:

— Возвышенно.

Изабелла кивнула:

— Да, действительно. Да.

Когда поток устремившихся в бар иссяк, она встала со своего места и спустилась вниз. В фойе распахнули широкие двойные двери на улицу, чтобы впустить немного холодного ночного воздуха. У Изабеллы по непонятной причине всегда болели ноги на концертах, возможно, из-за жары или из-за того, что приходилось длительное время сидеть неподвижно. Как бы то ни было, ей всегда хотелось скинуть туфли — или чтобы повеяло холодным воздухом на лодыжки, вот как сейчас.

Она остановилась в фойе у самой двери, наблюдая, как мимо проезжает транспорт. По тротуару прошла маленькая компания студентов, увлеченных серьезным разговором, и один из них, в очках, с бородкой, что-то с жаром рассказывал. Вероятно, он сказал что-то смешное, так как его друзья разразились смехом.

Потом мимо прошел бедный человек. Она знала, что он был беден, потому что он постоянно продавал журнал, который продают на улицах бездомные. Время от времени Изабелла покупала у него экземпляр этого журнала — не потому, что там было что-то интересное для нее, но чтобы поддержать этого человека.

— Лазарь, — пробормотала она.

Она случайно произнесла это слово вслух и замерла на месте. Услышал ли он? Если услышал, то, конечно, удивится, с чего это она назвала его Лазарем.

Он услышал. Остановившись, он пристально смотрел на Изабеллу, отделенную от него лишь низенькой каменной стеной, между двориком театра и мостовой, на которой стоял этот человек.

— Лазарь? — повторил он хриплым, гнусавым голосом. — Я не Лазарь.

Изабелла смутилась.

— Простите, — сказала она. — Я думала вслух.

Мужчина нахмурился.

— Я не он, — повторил он. — Я не Лазарь.

— Конечно нет.

Он выругался себе под нос, довольно внятно. Изабелла начала незаметно отступать, но в этом не было необходимости: мужчина повернулся и побрел прочь. Что он обо мне подумал? А я всего-навсего думала о Лазаре в конце произведения Форе: «Et cum Lazaro quondam paupere / Aeternam rabeas requiem» (И вместе с Лазарем, когда-то нищим, / Да обретешь ты вечный покой). Лазарь, когда-то нищий, отнесен был ангелами в рай, как в притче.

Кто-то хлопнул Изабеллу по плечу. Перед ней стояли Питер и Сьюзи Стивенсоны. Сьюзи держала в руках маленький стакан воды со льдом и с кусочком лимона. Она протянула его Изабелле.

— Я подумала, тебе захочется. Изабелла поблагодарила их.

Почему на концертах всегда так жарко?

— Много народа, — объяснил Питер. — И нет кондиционеров. Впрочем, это не так уж и плохо: чем больше кондиционеров, тем жарче в мире. Во всяком случае, в этом нас пытаются убедить зеленые.

Они обсудили Форе и произведения, которые предстояло услышать. Изабелла вполуха слушала разговор, так как все еще думала о неловком случае с бездомным. «Не думай вслух», — пробурчала она себе под нос.

— Что-что? — переспросил Питер.

Она поспешно сказала:

— Я собиралась к вам заглянуть. У меня появились кое-какие соображения. — Она сделал глоток. — Относительно той картины.

— А, — сказал Питер. — Она все еще тебя соблазняет? Знаешь, мне кажется, что ты собираешься ее купить. А почему бы и нет? Полагаю, это тебя не разорит.

— Я не собираюсь ее покупать, — возразила Изабелла, — потому что это подделка.

— Ты это серьезно? — спросил Питер. — У тебя есть доказательства?

— Есть, — решительно произнесла она, чего Питер никак не ожидал. — И даже более того: я знаю, кто это сделал. Человек по имени Фрэнк Андерсон.

В голосе ее звучала убежденность, а когда она произнесла имя того, кто подделывал картины, — гнев. Как странно, подумала она. Почему она испытывает подобные чувства относительно того, что, как сразу же указал бы Джейми, не имеет к ней никакого отношения? Нет, это имеет ко мне отношение, сказала она себе: ведь я чуть не стала жертвой мошенничества, потому что купила бы эту картину, если бы не Уолтер Бьюи. Он жертва и… в свою очередь, пытался сделать жертвой меня.

Сьюзи нарушила ход ее мыслей:

— Фрэнк Андерсон?

Изабелла впилась в нее взглядом:

— Ты его знаешь? Художника?

Издалека послышался вой сирены «скорой помощи», который приближался. Питер с беспокойством взглянул на часы: до конца антракта оставалось пять минут.

Изабелле пришлось повысить голос, чтобы перекричать сирену.

— Знаешь? — настаивала она. — Ты знаешь это имя?

Сьюзи смотрела на прохожих. На нее падал свет из двери, отбрасывая тень на низкую стену. Где-то в закоулках ее памяти возникло имя Фрэнк Андерсон, но она не могла сказать, кто он такой и почему ей вспомнилось это имя. «Скорая помощь» проехала мимо, обогнув автомобиль, который неуклюже остановился посреди улицы, поскольку водитель растерялся.

— Это довольно распространенное имя, — заметил Питер. — В Шотландии, наверное, множество Фрэнков Андерсонов. — Он снова бросил взгляд на часы. — Но вот что важно, Изабелла: откуда ты знаешь?

Она сомневалась, достаточно ли убедительно прозвучит ее объяснение.

— Мы были на Джуре, — сказала она. — Ты знаешь, что на этих двух картинах изображена Джура? Ну так вот, человек по имени Фрэнк Андерсон остановился там в одном доме и, уезжая, оставил картину, которую написал. Это Мак-Иннес, как две капли воды. Я видела ее, Питер. Я абсолютно уверена. Тот же самый пейзаж, что на той картине, которая у Уолтера Бьюи. — Изабелла пожала плечами. Она изложила свои доводы.

Питер смотрел на Изабеллу, но она не могла понять, верит ли он ей.

— Ладно, — сказал он. — Это в некотором роде доказательство или, по крайней мере, причина, чтобы что-то заподозрить.

Внутри зазвенел звонок, предупреждая об окончании антракта. Они вернулись в вестибюль.

— Мне это не нравится, — заявила Сьюзи. — Ты столкнулась с преступлением, Изабелла. Я не уверена, что тебе стоит в это вмешиваться. Подобные дела…

— Сьюзи хочет сказать, что это опасно, — пояснил Питер. — Я думаю, что она права. Так что, по-моему, тебе следует пойти и поговорить с Гаем Пеплоу. Передать это дело ему. Он знает что делать.

— Хорошо, — согласилась Изабелла.

— А ты точно последуешь моему совету? — спросил Питер. — Я знаю, у тебя есть склонность…

— …вмешиваться во все? — игривым тоном продолжила Изабелла.

— Это ты сказала, а не я, — заметил Питер.



В ту ночь, после концерта, когда Изабелла никак не могла уснуть, Джейми повернулся к ней. Взяв ее за руку, нежно погладил. В комнате было темно, только лунный луч проникал в щель между портьерами, словно прожектор в ночном небе.

— Ты играл так красиво, — сказала Изабелла. — Особенно Максвелла Дэвиса.

Джейми прижал ее руку к своей груди. Его кожа была гладкой, совсем как атлас.

— Каждая нота звучала идеально, — продолжала она. — Просто идеально.

Он провел ее рукой по своей груди. Она почувствовала под пальцами биение его сердца и ощутила, что они близки как никогда. Она могла им обладать, но не в ее силах было дотронуться до его сердца.

— Тебе не следует так говорить, — прошептал он. — Ты мне льстишь.

— Нет, я действительно так считаю. Я никогда не говорю пустые комплименты. — Она умолкла. Они разговаривали шепотом без всяких на то причин. Но почему-то казалось, что в темноте нужно шептать, чтобы не спугнуть тишину.

— Когда я был ребенком, то думал, что говорить в темноте — это как бы беседовать с Богом, — сказал Джейми. — Странно. Я думал, что он может нас услышать в темноте.

Изабелла не была в этом столь уверена.

— Разница в том, что мы можем услышать себя, — заметила она. — Вот в чем разница. — Вот в чем дело, подумала она. И в том, что в темноте обостряется слух, так как не задействованы другие органы чувств.

Повернувшись к ней, Джейми поцеловал ее в лоб и коснулся тыльной стороной ладони ее щеки.

— Расскажи мне историю о татуированном мужчине, — попросил он шепотом. — Ты же обещала.

— Правда?

— Да, обещала.

Изабелла слегка передвинулась, так что его ладонь упала с ее щеки. Она подумала о татуированном мужчине — того типа, какой видишь на эдвардианских фотографиях, где запечатлены интермедии прошлого. Каждый квадратный сантиметр его тела был покрыт рисунками — священными и демоническими. Что она может сказать об этом татуированном мужчине? Что он любит свою жену, татуированную леди, и гордится своим сыном, татуированным беби? Это звучит как строчки из стихотворения, но подобного стихотворения нет. И такая история была бы банальной; банальной и трагической одновременно.

— Твой татуированный мужчина, Джейми, — начала она. — Сейчас, сейчас. Итак, татуированный мужчина…

Он ответил сонным голосом:

— Я слушаю.

Его дремотное состояние передалось ей, это столь же заразительно, как зевота. Изабелла ощутила, как ее накрывает волна усталости. Ей хотелось только одного: лежать рядом с ним в темноте и погружаться в сон. Ей трудно было говорить, она так устала, да и ни к чему: он все равно уснул и дыхание его стало более глубоким и ровным. Веки ее опустились, так что погас даже лунный луч. Засыпая, она подумала: «За свою жизнь мы забываем так много историй… некоторые из них рассказаны, другие так и остались нерассказанными, а некоторые нам и вообще неизвестны. «Татуированный мужчина, / Который любил свою жену, татуированную леди, / И гордился своим сыном, татуированным беби»».

Глава семнадцатая

— Я вижу, на нем комбинезончик из тартана[22] Макферсонов, — сказала Грейс, наклоняясь, чтобы пощекотать Чарли под подбородком. — Вы еще не купили ему первый килт?

Изабелла еще не купила, но собиралась это сделать, когда ему исполнится три годика.

— Чтобы носить килт, нужно сначала научиться ходить, — ответила она. — И потом, я думаю, его маленькие ножки замерзнут.

— Как чудесно он будет выглядеть, — восхищенно произнесла Грейс. — Чарли Дэлхаузи, лучший танцор в школе… — Она осеклась. Будет ли Чарли носить фамилию Изабеллы — Дэлхаузи, или он будет не Чарли Дэлхаузи, а… Грейс нервозно улыбнулась, сознавая неловкость ситуации. Вообще-то, всего несколько вещей в мире могли смутить Грейс, но слово «незаконнорожденный» было как раз из них, даже если оно более или менее устарело. Никто больше не говорит о незаконнорожденных, и к счастью, теперь в подобных случаях не бывает серьезных правовых последствий. Но в некоторых уголках Шотландии этого еще стыдятся, хотя так много детей рождается вне брака. А Грейс принадлежала к тем слоям общества, где таким вещам по-прежнему придавали большое значение.

Изабелла сразу же все поняла и постаралась, чтобы Грейс снова почувствовала себя непринужденно.

— Да, Чарли Дэлхаузи будет первый парень в городе, правда, Чарли?

— Хорошо, — сказала Грейс и занялась домашними делами. Изабелла собиралась с Чарли в город, а Грейс планировала заняться ванной наверху, где, по ее мнению, царил большой беспорядок. Там образовалась зловещая плесень возле душа. Грейс считала, что тут виноват Джейми, который, по ее мнению, слишком часто принимал душ и разводил сырость. Сама Грейс не жаловала душ, за исключением тех случаев, когда нельзя принять ванну. Тогда можно принять душ, по-быстрому, и не забыть вытереть кафель после этого, чтобы не образовалась плесень…

— Я кое-что купила для кафеля, — сообщила Грейс. — Это…

— Я знаю, — поспешно перебила ее Изабелла. — Плесень.

На несколько минут воцарилось молчание. Изабелла называла это «минутами, когда Грейс выносит порицание», и это была одна из них. Но домоправительница уже высказала свое недовольство, и когда Изабелла выходила из дому вместе с Чарли, Грейс попрощалась с ней с улыбкой. Идя по дорожке, Изабелла размышляла о плесени, Грейс заставила ее почувствовать себя ответственной за нее, поскольку Джейми пользовался душем, а Грейс считала Изабеллу ответственной за Джейми. Грейс хотела, чтобы ее работодательница чувствовала себя виноватой из-за плесени, но она просто не могла добавить к своему бремени вины еще и плесень. Она уже и так ощущала свою вину из-за того, что использовала свои деньги для покупки «Прикладной этики», и из-за того, что получила удовольствие, представляя себе выражение лица Леттиса, когда он прочтет письмо от Саймона. Она просто видела, как он небрежно вскрывает письмо, полагая, что это какое-то несущественное сообщение от нее, — но увы! Вот оно, в руках Леттиса, которые теперь дрожат, — письмо не от кого-нибудь, а от Саймона Макинтоша, п. с, партнера в крупной юридической фирме «Тэркан Коннелл». Леттис понятия не имеет, что означает «п. с», но она с радостью просветит его, если он спросит: это сокращение от «присяжного стряпчего», а это означает, что он — член известного юридического общества, которое размещается в здании с видом на собор Сент-Джайлс, в самом центре Эдинбурга, и обладает великолепной библиотекой. Пусть-ка Леттис на минутку задумается над этим у себя в Лондоне. Наверное, именно так трепетал Ганновер, когда получил известие, что Красавчик принц Чарли[23] обратил в бегство его генералов.

Но как бы сладостны ни были эти мысли, ими не должен тешиться совестливый философ, занимавшийся вопросами морали. Schadenfreude[24] в любой форме было постыдным. Никогда не следует радоваться чужим неприятностям, напомнила себе Изабелла. Но тут она снова увидела лицо Леттиса, когда он в шоке, не веря своим глазам, читает письмо Саймона, и позволила себе улыбнуться. Чарли, лежавший в колясочке, взглянул на мать и тоже улыбнулся.

Еще вчера, после концерта в Квинз-Холл, Изабелла решила, что сегодня утром пунктом ее назначения будут Дандэс-стрит и Гай Пеплоу. А поскольку она возьмет с собой Чарли, то лучше всего встретиться в кафе «Глас энд Томпсон», находившемся через несколько домов от галереи. Там можно будет покормить Чарли, и ему понравятся краски и суета в кафе.

Она пришла первой и, усевшись на скамью в задней части зала, наблюдала, как два молодых человека мелют кофе и нарезают хлеб, поскольку через пару часов сюда устремится народ на ланч. И вдруг перед ней вырос Гай, с улыбкой смотревший на Чарли.

— Макферсон, — пояснила Изабелла. — Моя бабушка по материнской линии была Макферсон, и нам нравится тартан этого клана.

— Этот пурпурный цвет великолепно смотрится, — сказал Гай. — Да он парень хоть куда.

Усевшись, он вопросительно взглянул на Изабеллу.

— Да. Мак-Иннес, — начала она.



— Боюсь, что она продана, — извиняющимся тоном произнес Гай. — Пару дней назад. Тот самый покупатель, о котором я упоминал. Картина уйдет заграницу. Мне жаль. Если бы я знал, что ты все еще интересуешься…

Он запнулся, видя, что у нее расстроенное лицо.

— Мне действительно очень жаль, — повторил он. — Я думал, ты решила не покупать эту картину.

Изабелла задумалась. Информация, которую ей нужно было сообщить Гаю, теперь еще больше все усложнит.

Гай забеспокоился.

— Изабелла? Ты в самом деле расстроилась?

— Нет, — начала она. — Не расстроилась. И я не собиралась ее покупать. Я пришла, чтобы поговорить с тобой о… в общем, о том, что, как мне кажется, я обнаружила относительно этой картины.

— Это весьма интересно. Как я уже говорил тебе, я считаю, что это прекрасный образец Мак-Иннеса.

Изабелла покачала головой:

— Нет, Гай. Это вовсе не Мак-Иннес.

Владелец кафе, заметив Изабеллу, подошел к ней поздороваться. Она заказала два кофе, затем снова повернулась к Гаю.

— Я считаю, что это подделка, написанная неким Фрэнком Андерсоном. Я не знаю, кто он и где находится. Но эта картина написана им, а не Мак-Иннесом. Я знаю это, Гай. Не так-то просто объяснить, откуда я это знаю, но я уверена.

Подали кофе по-венски. Гай примял ложечкой взбитые сливки, глядя в чашку, словно искал там решение. Изабелла за ним наблюдала.

— Ты меня просишь, — наконец сказал он, — просишь не доверять моему собственному суждению о подлинности картины. На каких же основаниях? Что это за непростые основания?

Она рассказала ему все, описав ту минуту, когда стояла перед поддельным Мак-Иннесом в Барнхилле. И о том, насколько уверена была в том, что та же рука написала большую картину, которую он только что продал.

— Ты говоришь, что можешь сразу узнать, как только взглянешь, — закончила она свой рассказ. — Я тоже могу. По крайней мере, в этом случае.

Целую минуту оба они молчали. Затем Гай вздохнул.

— Что же мне теперь делать? — Он скорее думал вслух, нежели спрашивал Изабеллу. — Полагаю, мы свяжемся с покупателем и скажем ему, что у нас есть сомнения относительно этой картины. А что потом? — Он взглянул на Изабеллу, ожидая предложений.

— Дело не только во мне, — сказала она. — Будь я единственной, кто сомневается в этой картине, то была бы не столь убеждена. Но, по-моему, лицо, купившее Мак-Иннеса на аукционе, думает то же самое.

Гай взглянул на нее скептически.

— Значит, ты полагаешь, что это тоже подделка?

— Уолтер Бьюи предложил мне ее купить почти сразу же после того, как приобрел, — решительно произнесла Изабелла. — Думаю, он это сделал, потому что узнал правду и захотел избавиться от картины.

Гай покачал головой:

— Уолтер Бьюи? Это чушь, Изабелла. Уолтер Бьюи… Нет, он не такой. Он никогда не стал бы…

— Тогда почему он пытается ее продать?

Гай засмеялся:

— Я могу привести тебе множество примеров, когда люди меняли свое решение — более или менее сразу после того, как его приняли. Они приносят картину домой и обнаруживают, что она не смотрится в их комнате. Или кто-нибудь обронит замечание про эту картину, и они приходят к выводу, что она не соответствует их вкусу. Есть сто одна причина, по которой люди внезапно меняют решения.

Слушая его, Изабелла думала о том, что люди, конечно, могут передумать, но в данном случае слишком много фактов говорит о том, что это не так. Пусть Уолтер Бьюи — образец респектабельности в глазах общества, но у таких людей часто есть тайная, темная сторона. Тому существует много примеров, и, в конце концов, именно Эдинбург породил создателя доктора Джекила и мистера Хайда.

— В любом случае я сделаю то, что необходимо, — заверил ее Гай. — Мне кажется, что ты заблуждаешься на этот счет, но я сделаю все, что в моих силах, чтобы узнать побольше — в том случае, если есть что выяснять. Я скажу покупателю. И наведу справки об этом Фрэнке Андерсоне.

— Это имя ничего тебе не говорит? — спросила Изабелла.

У Гая сделался задумчивый вид.

— Весьма смутно, — ответил он. — Ничего не могу вспомнить. Но я разузнаю и дам тебе знать. — Он сделал паузу. — Ты хочешь, чтобы я поговорил с Уолтером Бьюи?

Предложение было соблазнительным. Если бы Гай и это взял на себя, ей не пришлось бы больше ничего предпринимать. Но Изабелла была не из тех, кто сразу же снимает с себя ответственность, поэтому ее ответ был отрицательным. Она поговорит с Уолтером Бьюи сама. Она вмешалась в эту историю и должна заниматься ею до конца. Дело принципа. И это, подумала она, направляясь обратно, в сторону Дандэс-стрит, мимо элегантных садов, протянувшихся вдоль левой стороны Квин-стрит, как раз то, что нужно Эдинбургу. В таком месте, как Эдинбург, ни к чему испытывать слишком сильные волнения. За такими вещами лучше съездить в Глазго или даже в Лондон, если уж очень хочется.



Когда Изабелла вернулась домой, Грейс тут же забрала у нее Чарли. Сказала, что хочет пойти с ним в сад, пока хорошая погода, потому что она может в любую минуту измениться.

— Эта лиса разрыла половину маленькой клумбы с розами, — сообщила Грейс. — Знаете, ту, возле сарая в саду.

— Возле беседки?

— Называйте как хотите. Да, там. Она вырыла большую яму и разбросала землю по всему газону.

Изабелла взглянула в окно. Трава возле беседки действительно была темнее.

— Наверное, он решил вырыть новую нору, — предположила Изабелла. — Наверное, даже у лис есть свои планы на будущее. По-видимому, они сталкиваются с той же дилеммой, что и мы: обновлять старую или рыть новую нору.

Грейс одарила Изабеллу взглядом, в котором сквозили и недоверие, и насмешка.

— Они не способны рассуждать таким образом, — заключила она наконец.

Изабелла взглянула на нее в ответ, но ничего не сказала. Проблема с Грейс заключается в том, подумала она, что та понимает все буквально. Но коли на то пошло, то это проблема многих людей. Очень немногие могут наслаждаться полетом фантазии, а уж тех, кто способен оценить тонкий юмор и понять абсурдное, можно по пальцам перечесть. Изабелле вспомнилось, как она была на конференции в колледже Крайст-Чёрч, в Оксфорде, и сидела в Большом зале за завтраком рядом с одной японкой, которая сопровождала мужа, философа, на конференцию «Кант в наше время»; та вдруг повернулась к ней и сказала: «Я так старомодна. Я чувствую себя дронтом».

Эта искренняя фраза была навеяна обстановкой старинного зала, портретами глав и благотворителей колледжа, давно ушедших, атмосферой прошлого, и Изабелла прониклась симпатией к этой женщине.

— Я уверена, что должен существовать клуб для дронтов, — сказала она. — Клуб дронтов. И его члены встречались бы в таких местах, как это.

Глаза женщины расширились, и она расхохоталась:

— Клуб дронтов! Это так остроумно!

Не очень-то это было остроумно, подумала Изабелла, но в ту минуту возникло ощущение контакта разных культур и родственные души нашли друг друга. Время от времени такое случалось, когда Изабелла встречала того, кто смотрел на мир так же, как она, и понимал юмор. Но только не сейчас, когда она беседует с Грейс о Братце Лисе, который испортил маленькую клумбу с розами.

— Нам нужно следить за этой лисой, когда рядом Чарли, — сказала Грейс.

Изабелла нахмурилась. Грейс предполагает, что Братец Лис может причинить вред Чарли? Способны ли лисы на такое?

Грейс как будто прочитала ее мысли.

— Они уносят ягнят, — мрачно произнесла она. Мысль, что кто-то может съесть Чарли, привела Изабеллу в ужас. Даже мысль об опасном мире, который его ожидает, где полно существ, способных ему навредить, тревожила ее, но съесть…

— Братец Лис не причинит ему вреда, — возразила она. — Лисы не кусаются, если только не загонять их в угол. Да и коли на то пошло, волки тоже. — Хотя ей смутно припомнилось, что она читала о лисе, которая действительно укусила ребенка в Лондоне. Но это, наверное, была городская лиса, испытывавшая сильный стресс. Братец Лис не такой.

Если Грейс готова была признать, что лисы не столь опасны, то уж волки — это совсем другое дело.

— А волки — это другое, — сказала она. — Волки очень опасны. У меня есть сестра в Канаде.

Изабелла приподняла бровь. То, что у кого-то есть родственник в Канаде, еще не дает право авторитетно высказываться на тему волков, даже если это и придает вес суждениям этого лица на какие-то другие темы.

— Волки, насколько известно, никогда не нападали на человека, — продолжала Изабелла. — Они держатся подальше от людей. — Ей хотелось добавить, что она сама была в Канаде и не видела ни одного волка, что придало бы убедительность ее утверждению, будто волки избегают людей, но если быть до конца правдивой, пришлось бы сказать, что она была только в Торонто, что несколько ослабило бы ее доводы.

— Ну что же, все, что я хотела сказать, — заявила Грейс, беря на руки Чарли, — это что нам было бы лучше без лисы. Особенно теперь, когда есть Чарли. Вот и всё.

Вопрос был закрыт, и Изабелла отправилась в свой кабинет, чтобы разобраться с почтой. Поскольку она считала, что скоро перестанет быть редактором «Прикладной этики», то запустила дела, поэтому на столе скопилась целая гора нераспечатанной корреспонденции. Теперь ей придется думать о новых номерах журнала, читать присылаемые материалы, а также нужно будет назначить новую редколлегию. Она уже составила список, и теперь добавила к нему Джима Чилдресса из Шарлотсвилля (заполучить его было бы большой удачей) и Джулиана Баджини, который уже редактировал «Журнал философов», — возможно, его удастся убедить. Все они — ее друзья, поэтому ей будет намного приятнее консультироваться с редколлегией. Никаких Леттисов и Давов! «Освободилась я от Леттиса и Дава», — сказала она себе, смакуя эти слова, звучавшие как строчка — и название — английского мадригала шестнадцатого века в итальянском стиле.



Освободилась я от Леттиса и Дава,
Об их интригах не услышу никогда:
Они исчезли с утренней росою.
Да, больше нет ни Леттиса, ни Дава.



Пришло письмо от Дава.


Дорогая мисс[25] Дэлхаузи!
Я слышал от профессора Леттиса, что Вы убедили владельцев «Прикладной этики» продать журнал Вам. Я также слышал, что Вы назначите новую редакционную коллегию, и что в нее вряд ли войдут нынешние члены. Разумеется, мне жаль, что Вы считаете уместным отказаться от услуг тех, кто все эти годы отдавал так много времени журналу и превыше всего ставил его интересы. Полагаю, такова прерогатива тех, кто обладает экономической властью, позволяющей приобретать имущество, которое в более упорядоченном мире послужило бы для общего блага. Однако должен сказать, что меня удивило, как это философ, занимающийся вопросами морали, на звание которого Вы претендуете (хотя, как я заметил, у Вас нет академического положения в этой области), может вести себя так, как пристало вести себя мелкому владельцу газеты. Но я с сожалением должен констатировать, что именно так сегодня делаются дела. Тем не менее желаю Вам и дальше успешно удерживать кресло редактора, к которому Вы, судя по всему, приросли.
Искренне Ваш,
Кристофер Дав


Изабелла прочла письмо, потом перечитала. Она должна была признать, что это маленький шедевр, пропитанный ядом. Тому, кто был не в курсе истории, стоявшей за этим письмом, и потому не знал, что оно написано искусным интриганом, оно могло бы даже показаться горьким. Но для Изабеллы, знавшей всю подоплеку, письмо демонстрировало сплошное лицемерие.

Отложив письмо в сторону, она взяла в руки конверт. Ей вспомнилось, что Дав, как было общеизвестно, повторно использовал конверты, приклеивая к ним новые ярлычки с адресами. Несомненно, этот конверт уже использовался прежде, и спереди был наклеен маленький ярлычок с именем и адресом Изабеллы. Поднеся конверт к свету, она увидела, что под ярлычком что-то написано. В первой инкарнации конверт был послан Даву, на его домашний адрес. «Профессору и миссис К. Дав» — так читалась первоначальная надпись.

Глава восемнадцатая

Теперь предстояло решить две трудные задачи.

Одна — поговорить с Кэт. Это было нелегким делом, учитывая нынешнее настроение Кэт, но вдвойне трудным из-за проблемы с Давом. Вторая — нанести визит Уолтеру Бьюи. Предыдущий день Изабелла провела в тревожном ожидании, пытаясь сосредоточиться сначала на чтении, потом на работе, а затем — на телеверсии романа, который любила. Однако ей не помогло ни одно из этих трех занятий, так как мысли упорно возвращались к трудным встречам, которые ей предстояли завтра утром. Она позвонила Джейми, который задерживался на репетиции и не мог присутствовать при купании Чарли. Она решила, что расскажет ему о Даве и Кэт и спросит совета, но потом передумала. А затем она решила, что может коснуться предстоящей встречи с Уолтером Бьюи, и опять-таки передумала. Джейми посоветовал бы ей больше не вмешиваться в это дело теперь, когда она поведала о своих опасениях Гаю Пеплоу. Итак, ей осталось лишь поделиться своими сомнениями с Чарли, когда она взяла его на руки, чтобы переодеть: «Что мне делать, Чарли? Как ты думаешь?» Однако Чарли только уклончиво закурлыкал, но это, по крайней мере, успокаивало. Пройдет еще много лет, подумала она, прежде чем он начнет со мной спорить.

Кэт была в списке первой, поскольку встреча с ней могла получиться тягостной, и лучше было поскорее с этим покончить. Несмотря на недавнюю веселость Кэт, Изабелла чувствовала, что отношения у них не складываются и вряд ли могут стать намного хуже. Они все еще разговаривали друг с другом, но Изабелла никогда не могла предугадать, в каком настроении ее встретит Кэт. Иногда казалось, будто ничего не случилось, но чаще всего Кэт вела себя отчужденно. Если бы Изабелла думала, что это будет длиться вечно, она впала бы в уныние. Но она знала, что Кэт выйдет из этого состояния, как уже бывало прежде. Все кончится примирением после какого-либо жеста ее племянницы. В последний раз это была корзина с провизией из магазинчика деликатесов, оставленная на пороге в знак примирения, и почти все съел Братец Лис, который нашел корзину раньше, чем Изабелла. Она подумала, что для него это было чем-то вроде груза, которого дожидаются на острове в океане самолетопоклонники, — драгоценного груза, доставленного невидимой рукой.

Чарли остался с Грейс: младенцам не место в зоне военных действий. Изабелла шла по Мерчистон-Кресент, погруженная в свои мысли, в сторону магазинчика деликатесов на Брантсфилд-Плейс. Когда она вошла, Кэт стояла за прилавком. Не было видно ни Эдди, ни покупателей.

Изабеллу довольно тепло приветствовали — из-за Дава, подумала Изабелла, — и Кэт предложила ей чашку кофе.

— Эдди ушел к дантисту, — сказала она. — Я спросила, когда он в последний раз там был, и он сказал: два года назад. Я сама договорилась о визите.

— Тебе не стоило это делать, — возразила Изабелла. — Хватает забот с собственными зубами. Не следует заботиться еще и о чужих.

Кэт улыбнулась:

— Но мы же заботимся, не так ли? Тебя, например, должны волновать чужие зубы. Именно о таких вещах ты и заботишься.

— Потеря каждого зуба умаляет и меня, ибо я един со всем человечеством,[26] — процитировала Изабелла.

— Джон Донн, — с торжествующим видом сказала Кэт. — Ты думаешь, что я вообще ничего не знаю. Но я знаю о Джоне Донне.

— Молодец. Но я никогда не считала, что ты из тех, кто ничего не знает про Донна.

— Хорошо.

Они смотрели друг на друга, и Изабелла увидела в глазах Кэт тоску по тем временам, когда они чувствовали себя непринужденно, когда можно было легко и бездумно отпускать подобные глупые шутки. Потому что любовь осталась, она никуда не делась, ее лишь заслонила обида, с которой было бы так легко справиться. Но сейчас придется рискнуть, посыпав соль на рану, и выбора у нее нет. Ей нужно предупредить Кэт насчет Дава. Изабелле уже приходилось предостерегать ее насчет мужчины, теперь придется снова это сделать.

Изабелла взглянула на прилавок. Крошечный кусочек синего сыра зацепился за край — миниатюрная колония организмов, оторванных от своего полиса. Она смахнула его.

— Кристофер Дав, — сказала Изабелла.

Кэт ей улыбнулась:

— Кристофер. Да.

Изабелла не знала, как это понимать. Но теперь придется сказать. Нельзя больше откладывать.

— Ты знаешь, что он женат?

Кэт застыла на месте, сверля Изабеллу взглядом. Та отвела взгляд, не в силах все это выдержать. О, Кэт, мысленно произнесла она. О, Кэт.

— Женат? — тоненьким голосом переспросила Кэт, и Изабелле стало ее жаль.

— Да. Боюсь, что существует миссис Дав. Кэт прикрыла глаза.

— Зачем ты мне это говоришь?

Изабелла хотела взять Кэт за руку, но та ее отдернула.

— Я говорю тебе это, потому что ты должна знать. Ты бы сказала подруге, не так ли? Ты бы ей сказала, если бы знала, что какой-то мужчина — женатый мужчина — собирается ее обмануть.

Кэт открыла глаза.

— Ты думаешь, он меня обманывает?

Тут до Изабеллы дошло, что Кэт может знать, что Дав женат. Она полагала, что Кэт не заведет романа с женатым мужчиной, но сейчас вдруг поняла, что, возможно, это не так. Кэт принадлежала к поколению, для которого брак не столь важен, и многие из них не собираются регистрировать отношения, так что для них семейные узы отнюдь не священны. Я была так наивна, подумала она, так наивна. Она с трудом подыскивала слова:

— В общем… Я думала, что… Я думала, что ты, возможно, считаешь его неженатым. Иногда трудно, если…

Кэт перебила ее:

— Ты сюда приходишь и говоришь мне это… Тебе мало того, что ты отняла у меня Джейми. Теперь ты приходишь и… и все портишь. Почему ты не можешь просто…

Изабелла ушам своим не верила. «Отняла у меня Джейми»? Она перевела дух. Ей нужно было так много сказать, как всегда бывает, когда вам в лицо бросают возмутительное обвинение.

— Я не отнимала у тебя Джейми. Ты не можешь такое говорить. Ты сама дала Джейми отставку. Да, ты. Он хотел, чтобы ты к нему вернулась, очень долго этого ждал, но ты и слышать об этом не желала. И теперь ты стоишь тут и говоришь, что это я отняла его у тебя!

— Нет, — сказала Кэт. — Все было не так.

Изабелла снова протянула к ней руку, но Кэт отвернулась.

— Кэт!

— Просто оставь меня. Пожалуйста, оставь меня в покое.

Дверь магазина открылась. Изабелла обернулась и увидела, что это Эдди. Он подошел к прилавку и улыбнулся ей. Потом обратился к Кэт, стоявшей к нему спиной.

— С моими зубами все чудесно, — сообщил он. — Дантисту ничего не пришлось делать. Он только снял камни. Взгляните.

Он широко раскрыл рот и ухмыльнулся. Изабелла сделала жест в сторону Кэт.

— Я ухожу, — сказала она. — Пожалуйста, позаботьтесь о Кэт.

Выйдя из магазинчика деликатесов, Изабелла направилась в сторону Чемберлен-роуд. Чёрчхилл мягко поднималась перед ней, а в конце, за подъемом, виднелись Пенландс, казавшиеся с этого расстояния голубыми, окутанные низкими облаками. Когда-то она прочла стихотворение одного ирландского поэта, в котором говорилось, что все мы можем спастись, если будем не отрываясь смотреть на холм в конце дороги. Неясно было, что он имел в виду под спасением. Мы не можем ни от чего спастись, подумала она, просто глядя на холм. И уж конечно, это не спасет нас от боли при разрыве между людьми — между двумя братьями, между сестрами, между теткой и племянницей. И тут ее осенило: можно спастись от того, чтобы относиться слишком серьезно к мелким огорчениям и к мелким раздорам, если смотреть на холмы. Наверное, это и имел в виду поэт.



Собака Уолтера Бьюи, стаффордширский терьер, мускулистая, как маленький боксер, зарычала на Изабеллу, обнажив потемневшие зубы. У нее так сильно пахло из пасти, что Изабелла чувствовала этот неприятный запах даже на расстоянии в добрых три фута.[27]

— Ну-ну, Бэзил, — сказал Уолтер, беря собаку за ошейник. — Мы не должны выказывать недружелюбие.

Он отвел собаку в сторону, но та поглядывала на Изабеллу с видом холодного убийцы, чьи планы лишь отодвинулись на время.

— Какая милая собака, — сказала Изабелла. — Стаффордширы — собаки с характером.

Этот комплимент пришелся по душе Уолтеру Бьюи, который расплылся в улыбке.

— Как мило с вашей стороны сказать такое. Некоторые люди находят, что с Бэзилом несколько… несколько затруднительно общаться. Но у него, знаете, доброе сердце.

Изабелла невольно приподняла бровь.

— В каждой собаке есть что-то хорошее, — сказала она; ей бы хотелось что-нибудь добавить, но она не смогла.

— Вот именно, — подхватил Уолтер. — Но давайте войдем. Я не хочу держать вас на пороге.

Они прошли в гостиную.

— Моя мать, — сказал Уолтер. — Мне кажется, вы с ней незнакомы.

Изабелла не ожидала, что в комнате кто-то есть, и испытала минутное замешательство. Однако она быстро пришла в себя и направилась к окну, возле которого стояла пожилая женщина. Мать Уолтера полуобернулась и протянула Изабелле руку. Пожав ее, Изабелла ощутила, какая у нее сухая и грубая кожа. Взглянув на миссис Бьюи, она заметила глубоко посаженные глаза и складки кожи, испещренные коричневатыми пятнами.

— Я собиралась приготовить чай, — сказала пожилая женщина. — Уолтер, позволь мне это сделать. А ты останься и побеседуй с…

— Изабеллой.

— Конечно. — Она пристально посмотрела на гостью, но глаза у нее были неподвижные и тусклые.

— Я знала вашу матушку. Время от времени мы играли в бридж.

Изабелла затаила дыхание. Ее матушка. Ее благословенная американская матушка.

— Она была такой привлекательной женщиной, — продолжала миссис Бьюи. — И остроумной.

Да, подумала Изабелла, это так. Многие люди говорили это — о том, что она умела рассмешить.

— И вашего бедного отца, — добавила миссис Бьюи.

Изабелла промолчала. Она не могла предположить, что последует за этой фразой. Знала ли миссис Бьюи о романе ее матери — любовной истории, о которой сама она узнала от кузины, когда нажала на нее? Возможно, знала, но казалось странным упомянуть об этом при первой же встрече, если только миссис Бьюи не страдала «растормаживанием». Порой с возрастом такое случается, и в результате может быть сказано много бестактных вещей.

Однако миссис Бьюи нечего было добавить, и она удалилась из комнаты готовить чай.

Уолтер Бьюи жестом пригласил гостью сесть на диван у окна.

— Картина? — осведомился он, когда они уселись. — Вы сказали, что у вас есть для меня информация.

Изабелла смотрела на картину, висевшую на стене у него над головой. По ее мнению, это был Мак-Таггарт.[28] Уолтер заметил, куда она смотрит.

— Мак-Таггарт, — сказал он. — Принадлежит моей матери. — Он жестом обвел всю комнату. — Все эти картины — ее. Это ее коллекция.

— Но вы купили Мак-Иннеса?

— Купил, — кивнул он.

Изабелла решила, что ждать больше нечего.

— Я не думаю, что это Мак-Иннес, — заявила она.

Она очень внимательно следила за Уолтером. Сначала он, казалось, не расслышал или не понял ее слов. Он улыбался в начале этого разговора, и улыбка все еще теплилась у него на губах. Но потом по лицу его словно бы пробежала тень. У лица сто мускулов, подумала Изабелла, даже больше. И поверхность, как у воды, чувствительна к изменению света и порывам ветра — так что она указывает, и очень даже точно указывает на то, какая сейчас погода.

— Я не понимаю, — сказал он.

— Вы не знаете, что это подделка? — Изабелла почувствовала, как сильно забилось у нее сердце: ведь сейчас она его обвиняла, и она вдруг поняла, что неправильно поступила. Но обвинение уже вырвалось.

— Вы намекаете… — Он осекся. Теперь он смотрел на ковер, не в силах встретиться с ней взглядом. Но это не вина, решила Изабелла. Это боль.

— Пожалуйста, — сказала она, импульсивно протягивая руку и дотрагиваясь до его рукава. — Пожалуйста. Вы не так поняли. Я вовсе не намекаю, что вы пытались продать мне подделку.

Уолтер о чем-то напряженно размышлял. Наконец он взглянул на Изабеллу:

— Наверное, вы так решили, потому что я столь скоро захотел ее продать.

— Я была удивлена, — сказала она. — Но я решила, что этому должно быть совершенно разумное объяснение. — Она знала, что это ложь. Я лгу из-за того, что допустила несправедливое предположение. И я солгала, сделав комплимент этой его неприятной собаке. Но мне приходится лгать. И какова была бы жизнь, если бы мы не делали друг другу комплименты?

Изабелла подумала, что сейчас Уолтер борется с собой, не зная, стоит ли пускаться в объяснения. И когда он заговорил, понизив голос, чувствовалось, что он все еще колеблется.

— Мне нужно ее продать, — пояснил он. — Или, скорее, нужно было. Если то, что вы говорите, правда, то…

— Вам нужны деньги? — Это казалось ей маловероятным. И дорогой дом, и мебель, и картины, и ковры на полу — все говорило о том, что с финансами здесь все в порядке.

Уолтер не отрывал от нее взгляда. Казалось, он сказал достаточно, и ему не хочется выкладывать остальное. Но было что-то еще.

— Мне нужно достать немного больше ста тысяч фунтов, — наконец сказал он. — У меня не было такой необходимости, когда я покупал картину. А потом она возникла.

Изабелла подождала, и он продолжил.

— Это моя вина, — спокойно произнес он. — Я лично поручился за друга, который участвовал в выкупе доли в компании, в которой служил. Все казалось очень надежным, когда я согласился за него поручиться, но какой-то бухгалтер в цепочке намеренно исказил денежные обязательства, и теперь мой друг будет разорен, если я не достану денег. Он потеряет свой дом — и всё. А я — крестный отец его сына.

Изабелла молчала. Все это звучало очень убедительно, и пока она думала, как несправедливо судила об Уолтере, она услышала, как у нее за спиной открылась дверь. На пороге стояла миссис Бьюи с подносом в руках. Подойдя к журнальному столику, она поставила на него поднос и взглянула на Изабеллу.

— Эта картина — не подделка, — сказала она.

— Мама…

Миссис Бьюи подняла руку. Она метнула сердитый взгляд на сына, который замолчал, видя, что она недовольна.

— Вы считаете, что мы могли бы попытаться продать подделку? Вы действительно так думаете, мисс Дэлхаузи?!

Изабелла ощутила, насколько мать Уолтера возмущена таким предположением, и сказала примирительным тоном:

— Нет. Простите, я так не считаю. Но ведь вполне возможно, не так ли, продать подделку, искренне считая ее подлинником? Я вполне могу себе представить, как такое случается со мной. Я могла бы продать то, что считала бы…

Миссис Бьюи покачала головой:

— При всем уважении, мисс Дэлхаузи, это случается только в том случае, когда кто-то мало знает о художниках. Я долгое время знаю Эндрю Мак-Иннеса. Очень хорошо знакома с его работами. Вероятно, никто так не разбирается в его творчестве, как я.

— Знала его, — поправил Уолтер Бьюи. — Знала его, мама.

Она не обратила внимания на то, что ее перебили.

— И я уверяю вас, что картина, купленная Уолтером, — подлинная. Это работа Эндрю Мак-Иннеса. Вне всякого сомнения. — Она сделала паузу. — И вот еще что. Именно эта картина Мак-Иннеса действительно очень хороша. Гораздо лучше того, что он писал десять лет тому назад. Гораздо лучше.

— Она не подписана, — заметила Изабелла. — И не покрыта лаком.

— Это потому, что у него не хватило времени, — пояснила миссис Бьюи. — И больше за этим ничего не кроется.

Последовало молчание. Изабелла нахмурилась. Она была заинтригована словами миссис Бьюи. Что она имела в виду, когда выразила мнение, что эта картина лучше всего, что было написано за десять лет до того? Она решила это выяснить.

— Значит, вам известно, когда она была написана?

Этот вопрос застал миссис Бьюи врасплох, и она растерялась.

— Я не знаю наверняка…

— Но вы же сказали, что у него не было времени покрыть ее лаком, — настаивала Изабелла. — Простите, что спрашиваю об этом, но откуда вы знаете?