– Годится для отдельного сюжета помимо этих двенадцати, – сказал он. – Кто займется дворцом?
– Анника Бенгтзон как-то упоминала его при мне, – сказал Шюман, – поэтому нормально, если она и напишет. А как с нашим человеком, который сейчас находится там? Веннергреном? Кто-нибудь разговаривал с ним?
Спикен обеспокоенно заерзал на стуле:
– Нет еще, он же не может позвонить сейчас, допрос и все такое…
– Правда ли, что Барбара тоже там?
Вопрос подействовал как удар хлыста, Спикен резко замолчал.
– Ну, – сказал Янссон, – Барбара действует, исключительно руководствуясь собственными желаниями. Я разговаривал с ней перед ее отъездом туда, и она заявила, что не собирается ни у кого спрашивать, о чем ей писать в своих фельетонах, пока у нее есть разрешение ответственного издателя.
– И благословение семейства владельцев, – добавил Пелле Фотограф.
– Она же одна из них, – заметил Янссон.
– Что будем делать с Мишель? – спросил Шюман.
За столом выпускающего редактора воцарилась тишина. Пелле Фотограф листал какие-то бумаги. Янссон пил кофе, сосредоточив все внимание на этом занятии. Шюман заметил сомнения Спикена, прежде чем тот наконец взял слово:
– С журналистской точки зрения было бы правильным представить ее без прикрас. Спившаяся проститутка-мать, погибший в автокатастрофе отец, мужики повсюду, противоречивая и богатая, широко обсуждаемая и ненавидимая…
Андерс Шюман поднял правую руку, Спикен замолчал. – Прежде всего, – сказал шеф редакции, – наша газета уже заплатила пятьдесят тысяч крон в качестве возмещения ущерба за публикацию данных о ее матушке, проститутке и наркоманке. Кроме того, нам письменно запрещено когда-либо писать о ней снова. Поэтому данные материалы не вытащишь так просто из нашего архива. Если же говорить об остальных прилагательных, которые ты использовал, Спикен, вряд ли мы вправе утверждать, что именно так общество думало о ней. Это, по большому счету, мнение только нашей газеты.
У шефа новостей над верхней губой выступили капельки пота.
– Но мы же не можем просто сделать вид, что никогда не обливали ее грязью.
– Правильно, – согласился Шюман. – Но нам вовсе не обязательно продолжать в том же духе, когда она умерла. Я хотел бы иметь сдержанное и уважительное описание жизни Мишель Карлссон. И смерти тоже, кстати. С упоминанием всех полученных ею наград, того, как ее любили зрители, историю об ее отце нам, конечно, тоже надо напомнить, сколь ужасной она была…
Внезапно Шюман почувствовал, словно силы покинули его.
«Кровь и смерть, – пронеслось у него в голове, – ужасы и трагедии, убийства и всякое зло – вот мой хлеб насущный».
– Еще? – поинтересовался он спокойно.
– Что нам делать с Торстенссоном? – спросил Спикен. – Собственно, он ведь должен принимать решение?
– Я буду в аквариуме, – сказал Шюман. – Сообщите, как только кто-нибудь даст знать о себе, скрипач или…
Потом он направился в сторону своего закутка.
Представители «Катринехольмс-Курирен» укатили готовить материал о праздновании Янова дня в Бие, но люди из Эст-Нютт остались. Они пили кофе из термоса в своем микроавтобусе, народ с государственного телевидения выглядел немного солиднее остальных у своей мобильной телестанции, репортер из сёрмландского радио разговаривал по мобильному телефону около Конюшни. Бертиль Странд все еще грелся в редакционной машине «Конкурента», когда Анника постучала по окну передней дверцы с пассажирской стороны. Фотограф опустил стекло на два сантиметра.
– Выходи, – сказала Анника.
Секунду спустя он вылез из автомобиля, остальные журналисты тоже.
– Труповозка! – возбужденно крикнул репортер другой газеты и поспешил к ограждению у канала.
Анника не сдвинулась с места. Она смотрела вверх в направлении главного здания дворца. Точно по другую сторону водной преграды поднимался флагшток, ориентир, издалека с воздуха указывающий положение всего дворцового комплекса. У берега покачивалась маленькая лодка.
На мгновение в ее памяти всплыла картинка того случая, когда у нее на глазах полиция в первый раз увозила мертвого человека. Парк «Крунуберг» в Стокгольме всего в нескольких кварталах от ее дома. Маленькое заброшенное еврейское кладбище, полумрак, царивший среди огромных деревьев, жара, запах, широко раскрытые глаза мертвой женщины и застывший на ее губах беззвучный крик.
«Ее звали Жозефина, – подумала Анника. – Жозефина Лильеберг. Она умерла, поскольку любила слишком много. На ее месте могла оказаться я».
Автокатафалк показался среди деревьев вдалеке, у кузницы и прибрежного домика. Он медленно ехал в сторону ограждения, где стояли журналисты. Камеры залязгали и зажужжали, фотографы наступали друг другу на ноги. Анника стояла в стороне, смотрела, как машина не спеша приближалась к ним, как полицейские пытались оттеснить в сторону медийную братию, как труповозка прибавила скорость, выехав на мост, пронеслась мимо овец в сторону выезда с территории, белый мешок едва виднелся за тонированными стеклами. Репортер местного радио побежал за автомобилем с микрофоном, опущенным к колесам. Анника даже заморгала, так отвратительно это выглядело.
Бертиль Странд провожал машину телеобъективом, пока она не исчезла из вида у конного завода.
– Расскажи мне сейчас о двух вещах, – обратился он к Аннике. – Как мы выберемся отсюда и как мне получить назад мой автомобиль?
Анника посмотрела фотографу прямо в глаза.
– Тебе больше ни с чем не нужна помощь? – поинтересовалась она. – Больше ничего я не могу организовать для тебя?
Она достала свой мобильный телефон и набрала один из забитых в него номеров.
– Я во Флене, – сообщила Берит Хамрин ей в наушник. – Где находится Икстахольм?
Анника с облегчением перевела дух.
– Ты едешь из Норчепинга? Через город, на север по дороге номер 55, налево, а потом направо у указателя… Да, мы внутри, но они не пропустят тебя… Мы приплыли. Да, на весельной лодке.
Она засмеялась, когда закончила разговор:
– Берит будет здесь через десять минут. Ты сможешь поехать с ней и забрать свою машину, как только мы закончим.
– И чего мы ждем?
– Когда все двенадцать человек выйдут наружу. Или одиннадцать. Если мы сможем остаться на парковке, у нас есть все шансы пообщаться с ними, когда они будут уезжать…
– У дворца что-то происходит, – сказал Бертиль Странд, глядя поверх ее головы.
Полицейский в кожаной куртке и гавайской рубашке прошел через мост. Оставшиеся представители средств массовой информации собрались с одной стороны ограждения, он остановился с другой.
– О’кей, – сказал он. – Наш пресс-атташе сообщил, что не приедет сюда, поэтому у меня есть кое-какая информация для вас. Это не займет много времени.
Анника выудила блокнот и фломастер из своей сумки. Она видела, как ее коллеги напрасно защелкали своими шариковыми ручками. Они так ничему и не научились. Их ручки могли подвести в любой момент, их чернила растворялись в воде и замерзали в холод. В такой сырости не работал даже графит, только водостойкая тушь.
– Итак, Мишель Карлссон нашли мертвой в передвижной аппаратной за Новым флигелем в дворцовом парке Икстахольма. Она убита выстрелом в голову, смерть наступила мгновенно…
– Есть следы борьбы в самом помещении? – крикнула репортерша государственного телевидения.
Анника узнала ее. Насколько ей было известно, она гордилась своим умением выиграть вбрасывание на любой пресс-конференции. Другими словами, считала себя лучшей, когда требовалось перекричать всех и первой задать вопрос.
Комиссар вздохнул:
– Может, мы немного успокоимся и не будем суетиться? Спасибо. Жертву увезли в морг Сольны, судмедэксперты и следователи продолжат работу там. В течение дня мы допросили нескольких человек, находившихся поблизости от дворца примерно в то время, когда наступила смерть. На данный момент у нас нет ни одного подозреваемого, но следственные действия и допросы продолжаются здесь и в других местах. Относительно деталей расследования вроде того, есть ли следы борьбы в аппаратной, я, естественно, не собираюсь распространяться здесь и сейчас. Еще вопросы?
– Как долго подозреваемых будут удерживать во дворце? – крикнула телерепортерша.
Комиссар несколько секунд подождал с ответом.
– Как я уже сказал ранее, – произнес он, растягивая слова, – у нас пока нет никаких подозреваемых. Никого не удерживают во дворце против его желания. Лица, принимавшие участие в допросах в течение дня, делали это добровольно в качестве звена той работы по расследованию преступления, которую они все заинтересованы упростить.
– Свидетели захотят уехать домой вечером или предпочтут остаться на ночь в Икстахольме? – спросила Анника вежливо.
На губах комиссара на мгновение появилось что-то похожее на улыбку.
– Насколько я могу судить, все они выберут остаться во дворце на ночь, – сказал он. – Еще вопросы?
Они, естественно, нашлись. Электронным средствам массовой информации, конечно, требовалось задавать свои один за другим, поскольку их манера спрашивать была невероятно своеобразной и они хотели иметь собственные специфические ответы. В результате Анника стала свидетелем того, как комиссару пришлось повторить одно и то же еще три раза. Сначала в большую и несуразную камеру государственного телевидения, поскольку телевидение важнее радио, а государственное – важнее местного. Затем в маленькую цифровую камеру телеканала Эст-Нютт и, наконец, в микрофон репортера местного радио.
Анника ходила кругами за их спинами и ждала. Когда все они получили свое, она выступила вперед.
– Черт, как же ты промокла, – сказал комиссар.
– Вам удалось связаться с Эссексом? – спросила она. Комиссар вздохнул и достал пачку сигарет из кармана куртки.
– Если хочешь найти Джона Эссекса, надо ориентироваться по визгу малолетних девиц, – сказал он, закурил сигарету и сделал глубокую затяжку. – Естественно, мы сделали это.
– Ты имел в виду его, когда говорил о допросах в других местах?
Полицейский ухмыльнулся в ответ.
– Так что ты скажешь? – сказала Анника, – Он подозревается не более чем кто-то другой.
– Когда ее нашли?
Комиссар посмотрел на нее, выпустил изо рта струю дыма:
– Я не могу этого сказать.
– Значит, прошло немало времени, прежде чем вы приехали сюда?
– Лучше бы ты не писала этого, – сказал полицейский.
– Расскажи тогда.
Он вздохнул:
– В центр экстренной помощи сообщили о неподтвержденном смертельном случае. Ее нашли сразу после шести, патрульная машина была здесь два часа спустя.
– Достаточно времени, чтобы все участники событий смогли согласовать свои истории, – констатировала Анника.
– Ничего подобного мы не заметили, – сказал полицейский.
– Откуда нацистка Ханна взяла свой украшенный орнаментом огромный револьвер?
– Ты, как обычно, хорошо подготовилась, – заметил он. – О чем тебе еще известно?
– Помимо оружия? – Анника пожала плечами. – Кто-то из двенадцати, возможно, и есть убийца?
– А может, он пробрался через озеро, – сказал комиссар, веселые искорки играли у него в глазах.
– Конечно, – буркнула Анника. – Правительство использует Икстахольм для секретных переговоров о мире именно потому, что убийце так легко проникнуть сюда незамеченным среди ночи…
Полицейский рассмеялся громко, сунул обе руки в карманы куртки, повернулся к ней спиной и направился назад к дворцу с сигаретой, болтавшейся в уголке рта.
«Смейся, смейся, – подумала она с триумфом. – Я пробралась сюда незамеченной через озеро средь белого дня».
– Анника!
Голос долетел от установленного около конного завода шлагбаума. Там под зонтиком стояла Берит рядом с одним из их редакционных автомобилей.
– Что происходит? – крикнула она.
Анника побежала к ней, радостно махая рукой.
– Они не отпускают свидетелей, – ответила она, – но я хочу задержаться здесь еще на время. Ты сможешь забрать меня немного позже.
Берит подняла вверх большой палец, Анника отдала честь и побежала назад к фотографу, оттащила его в сторону.
– Поезжай с Берит, забери машину и устройся в мотеле «Лофтет» во Флене около заправки «Статойл», – сказала она. – Берит приедет за мной немного позже. Я хочу еще пошпионить здесь.
– Что ты собираешься делать?
– Мне надо проверить несколько фактов.
– А конкретно?
Анника повернулась на каблуках, пошла прочь от парковки, миновала колокольню и обогнула Конюшню. Внизу у берега озера Лонгшён находились курятник, прачечная и теннисные корты.
Прачечная оказалась запертой на замок. Анника прислонилась к стене и окинула взглядом окрестности. Дождь почти прекратился, но воздух настолько напитался влагой, что между зданиями висела туманная дымка, давая особую силу летним запахам сырой земли, свежескошенной травы и распустившихся роз.
Она поставила сумку на лестницу, положила рядом с ней закрытый блокнот и села на него, чтобы не намочить брюки. Потом прислонилась спиной к двери. По меньшей мере два автомобиля завелись и покинули парковку. Оставалось только ждать.
«Бывают же такие мамаши. Черт побери. Этого я никогда не прощу».
Она смахнула волосы с лица. Томас вовсе не имел в виду то, что сказал. Подобное порой срывается с языка, когда ты разочарован и зол. Он поймет, что у нее не было другого выхода, и нет ничего странного в его столь бурной реакции. У него хватает проблем на работе. Проект, касавшийся социальных пособий, которым он занимался три с половиной года, требовалось закончить к концу месяца, а он не успел. Кроме того, не знал, продлят ли с ним трудовое соглашение в Ассоциации шведских муниципалитетов после его окончания. Руководство поговаривало о других заданиях, но пока без какой-либо конкретики.
Анника вздохнула, знала, как угнетала Томаса ситуация, когда он ничего не мог планировать заранее. Он не воспринимал ее утешения, не хотел слушать ее аргументы, что есть и другие работы, помимо ассоциации. Когда она показывала ему объявления фирм, ищущих бухгалтеров и экономистов, он только обижался и мрачнел.
Она понимала причину: Томас грезил о чем-то приличном. О должности повыше, чем место главного экономиста коммуны, которое он занимал в Ваксхольме. Он жаждал доказать своим родителям и старым знакомым, что поднялся по крайней мере на одну ступеньку в своей карьере, даже если ему пришлось опуститься вниз во всех его прочих планах.
Анника окинула взглядом дворцовый парк, заметила, что дождь полностью прекратился. Она знала, что Томас смотрел на свою жизнь именно таким образом. Она оказалась неудачным приобретением. По всем параметрам уступала Элеоноре, его жене – банковскому директору с виллой в Ваксхольме. Они никогда не разговаривали об этом, но она понимала все по его глазам, морщинкам вокруг рта. Ее усилий не хватало, да и что она, собственно, могла?
Первые два года они жили в ее квартирке в предназначенном на снос доме без лифта, туалета и горячей воды. Пока были одни, это еще более или менее устраивало, но, когда появился Калле, стало почти невыносимо тяжело. Она старалась, терпела и плакала тайком, но никогда ни на что не жаловалась. Знала, стоит ей только сделать это, и он сразу уйдет. Взяла декретный отпуск целиком, никогда не выдвигала ему никаких требований. Она мыла посуду, грела воду, кормила грудью, бегала за покупками, меняла подгузники, убиралась и занималась любовью с одинаковой непоколебимой решительностью. Там, где хватало ее сил и возможностей, они могли справиться со всем на свете. Чтобы им и дальше позволили жить в том же доме, она бесплатно взяла на себя обязанности вахтера. Меняла перегоревшие лампочки на лестнице, следила, чтобы в общей ванной комнате всегда имелись бумажные полотенца и туалетная бумага, звонила управляющему, если кто-то из квартиросъемщиков обнаруживал где-то утечку или трещину в своем ветхом жилище.
Когда их дом ремонтировали, принимала пожелания и жалобы от жильцов, переправляла их владельцу недвижимости и договаривалась о решениях, которые устроили бы всех.
Анника была беременна Эллен, когда наконец пришло долгожданное известие.
Они с Томасом могли заключить договор жилищного найма на пятикомнатную квартиру с окнами на улицу на четвертом этаже в доме с лифтом, изразцовой печью и балконом, выходившим во двор. Она разрыдалась от счастья, когда открыла конверт с этим предложением, и до сих пор единственный комментарий Томаса по такому поводу звучал в ее ушах:
– Мы могли бы жить в трех виллах одновременно за такую арендную плату.
Возможно, он был прав. Квартира оказалась слишком дорогой, но она стоила того. Деревянные стеновые панели до уровня подоконника, зеркальные двери, лакированный паркетный пол во всех комнатах, две ванные с подогревом полов.
Когда родители Томаса пришли к ним в гости в первый раз, их комментарий стал тем же самым:
– И во сколько, ты говоришь, это вам обходится? Тогда вы могли бы жить в вилле.
Мать Томаса с трудом терпела ее. Не могла простить Аннике то, что та разрушила ее жизненный уклад. Элеонора стала для нее дочерью, которую она так никогда не получила. Насколько Анника знала, они по-прежнему общались часто и с удовольствием. Даже рождение детей не заставило свекровь изменить свое отношение к ней.
– Бедные дети, – повторяла свекровь время от времени, – которым приходится жить в городе.
Что бы ни делала Анника, все не устраивало ее.
– Ой, какие они худые, – могла она заявить. – Они хорошо едят?
Что подразумевало: «Ты вообще кормишь их?» И дальше: – Остается только надеяться, что они не будут такими худыми, как ты.
Со свекром Анника почти совсем не общалась. Он сразу принимался читать газеты, как только приходил к ним домой, на вопросы отвечал односложно и рассеянно. Порой мог просто завалиться на покрывало их двуспальной кровати и проспать все время, не прерываясь даже ради ужина и просмотра телевизионных передач.
Удар грома заставил Аннику резко встать. Небо потемнело снова, стало черным как сажа и угрожающе нависло над белыми строениями. Порыв ветра толкнул ее вперед. Анника раздраженно сунула мокрый блокнот в сумку и закинула ее на плечо. В следующее мгновение весь окрестный пейзаж утонул во вспышке бело-голубого света. Звуковое сопровождение не заставило себя долго ждать, уже через долю секунды воздух задрожал от страшного грохота. В любой момент дождь мог обрушиться на нее снова.
Стараясь не привлекать внимания, Анника прошла с тыльной стороны живой изгороди и с торца обогнула старое здание Конюшни. Бросила взгляд на парковочную площадку, все журналисты уехали. Полицейские, стоявшие у ближнего к дворцу ограждения, тоже исчезли. Еще одна молния разорвала небо, гром, прозвучавший на секунду позднее, поведал о том, что гроза начала удаляться. Анника быстро пошла назад вдоль Конюшни, в надежде, что сможет пробраться внутрь с этой стороны. Осторожно толкнула заднюю дверь в кухню, та поддалась и открылась с громким скрипом. В следующее мгновение первые капли воды размером с теннисные мячи обрушились на Аннику. Без дальнейших раздумий она шагнула в чулан-прачечную и затворила дверь за собой.
Темнота сразу же обступила ее. Свет почти не проникал внутрь через завешенное стеной дождя крошечное окно. Она различила стиральную машину и сушилку, небольшую мойку из нержавеющей стали и горы грязного постельного белья. Дверь, расположенная в другом конце помещения, вела в маленькую кухню. Анника шагнула через порог. Там стояли посудомоечная машина, кофеварка, покрытый клеенкой кухонный стол с шестью стульями плюс еще множество пустых бутылок и грязной посуды повсюду. Окно смотрело на тыльную сторону, чуть приоткрытая дверь, похоже, вела в большой салон. Она распахнула ее и остановилась, ошарашенная.
Практически вся мебель в комнате (диван, два кресла и обеденный стол) была опрокинута, несколько стульев разломаны и брошены перед главным входом в нее. Около камина валялись осколки разбитой вазы, ранее стоявшие в ней люпины сейчас лежали в воде среди них. Ковры были сбиты, на полу у стены виднелась еще недавно украшавшая ее картина.
«Я не должна находиться здесь, – пронеслось в голове у Анники. – Мне надо немедленно убираться отсюда».
Но она осталась, не в состоянии сдвинуться с места, и таращилась на хаос, царивший вокруг. Какой-то великан уходил отсюда, все опрокидывая, бросая и круша на своем пути. Она пыталась представить себе, какие события привели к столь пагубным последствиям, понять, какой силой обладали руки, сломавшие спинки массивных стульев. Потом осторожно двинулась вперед, нерешительно подошла к лежавшему на боку столу, заметила игральные карты и стаканы с другой его стороны. Увиденное удручающе подействовало на нее, она ускорила шаг.
За одним из кресел валялись бумаги, компьютерные распечатки, она наклонилась, подняла один листок, прочитала «График работы, программа 7, «Летний дворец». Это был рабочий документ какой-то команды телевизионщиков, его содержание не сказало ей ничего о том, кому он принадлежал: заставка, видеоблок, прямое включение, эпилог, музыка, анонс, гость, заставка… Анника отпустила листок, он приземлился примерно туда, где лежал. Она шла к камину, когда новая вспышка молнии на мгновение осветила комнату.
«Кто-то сметал все на своем пути», – подумала Анника, все еще обескураженная, но странным образом возбужденная.
Рядом с осколками цветочной вазы лежал темный предмет, она подошла к нему, взяла за один угол и подняла к окну. Это оказалась юбка, черная, слегка влажная от дождя или воды из вазы. Анника отпустила ее, огляделась. Ей в голову пришла идея, и она протянула руку к пеплу в камине. Холодный, никакого тепла с ночи.
Она отряхнула руки от сажи и пыли, и тут гроза снова напомнила о себе вспышкой молнии. От страшного грохота содрогнулся весь дом. Анника испуганно прижалась к стене. Воздух, казалось, вот-вот засветится от скопившегося в нем электричества, запахло серой, у нее начало першить в горле.
«Я понимаю теперь, почему люди верили в Тора», – подумала она.
Секунду спустя Анника услышала какой-то звук у входной двери, расположенной с другой стороны комнаты. Парализованная страхом, она уставилась на ручку, а когда внутри снова стало светло от вспышки за окном, увидел, как кто-то повернул ее снаружи и дверь начала открываться.
Судорожно хватая воздух ртом, она в три шага преодолела расстояние до кухни и, шмыгнув в нее, наблюдала за происходящим в салоне из-за дверного косяка. Туда торопливо вошел мужчина и закрыл за собой дверь. Когда он откинул капюшон дождевика, Анника с облегчением перевела дух. Вот дьявол! Что он здесь делает?
Она осталась в своем укрытии, невидимая от входной двери, и наблюдала, как он что-то искал среди общего хаоса. Двигался осторожно, замирал при наиболее сильных раскатах грома, поднимал, перемещал какие-то предметы, изучал их, бросал снова. Наклонялся в попытке рассмотреть что-то, шарил рукой в самых темных уголках. Когда он находился в метре от двери в кухню, Анника распахнула ее полностью и сказала:
– Ты что-то потерял?
Карл Веннергрен подпрыгнул от неожиданности и отшатнулся назад. Его лицо стало белым как мел, глаза чуть ли не вылезли из орбит, он ужасно испугался. Анника прислонилась к двери, не в силах сдержать улыбку.
– Что за черт? – сказал Веннергрен. – Откуда ты взялась?
– Из газеты «Квельспрессен», – ответила Анника. – Ты разговаривал со Спикеном? Он весь день ждет твоего звонка.
– Как, черт возьми, ты оказалась здесь?
– Что ты ищешь?
Ее коллега тяжело дышал, потный от страха.
– Какое тебе дело?
Анника не сводила с него взгляда. Никогда не видела его таким. Карл Веннергрен был красавчиком, их собственным донжуаном, любимцем руководства редакции, сыном председателя правления. Он и Анника успели уже несколько раз поссориться за этот год, она считала его аморальным и избалованным, а что он думает о ней, могла только догадываться. Но сейчас от его обычного высокомерия и невозмутимости не осталось и следа, и это, на ее взгляд, только пошло ему на пользу.
– Садись, – сказала она, расположившись за кухонным столом. – Ты разговаривал с Шюманом или с кем-то другим из редакции?
Карл Веннергрен уставился на нее сверху вниз, его страх начал проходить.
– Нет, – ответил он. – Я же сидел у полицейских на допросе.
– Какая удача, что мы встретились, – сказала Анника. – Теперь ты ведь можешь рассказать мне, что произошло здесь вчера.
Ее коллега фыркнул в попытке изобразить смех:
– Тебе? Почему я вообще должен что-то тебе рассказывать?
«А он действительно ненавидит меня», – подумала Анника. Запах серы щекотал ей ноздри.
– Поскольку мы работаем в одной газете, – ответила она и с удивлением заметила, что ее голос дрожит. – Если мы будем сейчас сотрудничать, то наша стартовая позиция окажется просто великолепной. Мне многое известно, но ты знаешь гораздо больше. Вместе мы смогли бы решить, что нам стоит опубликовать, а что помешало бы расследованию. Речь ведь, возможно, идет о главном новостном событии всего лета, а с твоим рассказом мы сумеем заткнуть за пояс всех других.
Анника подняла глаза на коллегу, прикусила губу, поняв, что чуть ли не умоляет его.
– Само собой, сумеем, – сказал Карл Веннергрен. – Но это моя история. Не твоя. Почему я должен делать тебе такой подарок?
Анника почувствовала, как злоба закипает в ней, неприятным ощущением отдаваясь в желудке. Карл Веннергрен ухмыльнулся, самоуверенность и высокомерие вернулись к нему. Анника, сжав челюсти, встретилась с ним взглядом.
– О’кей, – сказала она и поднялась. – Не стану тебя задерживать. Тебе, похоже, есть чем заняться среди всего этого хаоса. Нужна помощь с поисками?
Она остановилась, посмотрела на него:
– Знаешь, что я думаю? Полиция уже нашла это, о чем бы ни шла речь.
Он перестал улыбаться. Анника протиснулась мимо него, забрала свою сумку и направилась к заднему выходу из кухни.
– Что ты хочешь знать? – спросил он.
Она остановилась, подняла на него глаза:
– Что произошло здесь внутри, например.
Карл Веннергрен окинул взглядом темный салон, с шумом сглотнул.
– Скандал, причем страшный, – сказал он.
Анника воздержалась от комментариев, это и так было видно невооруженным взглядом.
– Себастьян Фоллин вошел сюда, когда Мишель и Джон Эссекс находились в процессе. Он просто взбесился.
– В каком процессе?
– У тебя ведь двое детей, ты же знаешь, как это делается.
Анника почувствовала, как у нее запылали щеки.
– Себастьян Фоллин перевернул тут все?
Карл Веннергрен опустил глаза в пол. Анника видела, как он сжал зубы, и догадалась почему. Правда боролась в нем с ложью? С желанием сказать, что он ничего не знает, хотя сам участвовал? Пытался кого-то защитить?
Анника неохотно сделала несколько шагов назад.
Поняла, что не сможет полагаться на его слова.
Она закинула сумку на плечо, достала мобильник и на пути к выходу позвонила Берит.
* * *
Дождь прекратился столь же быстро, как и начался, когда они припарковались перед мотелем «Лофтет» во Флене.
– Это уж точно не «Гранд-отель», – заметила Берит Хамрин.
– Шутишь? – сказала Анника. – Матушка отмечала здесь свое пятидесятилетие. Потом утверждала, что отравилась свиным боком, но остальные-то знали, из-за чего она блевала.
Берит криво улыбнулась.
Сейчас дышалось гораздо легче, насыщенный после грозы озоном воздух стал настоящим лакомством для легких. День клонился к вечеру. Парковка была пустой, если не считать машин Берит и Бертиля Странда. У автозаправочной станции «Статойл» с другой стороны Катринехольмсвеген разговаривала компания молодых мужчин, Анника с неприязнью наблюдала за ними несколько секунд. Все старшеклассники Хеллефорснеса посещали Стенхаммарскую школу во Флене, куда их возили на специальном автобусе, и там на них всегда смотрели как на деревенщину. Анника по-прежнему ощущала себя человеком второго сорта, встречаясь здесь со своими ровесниками, и ей показалось, что она узнала по крайней мере двоих из парней.
В следующее мгновение она поняла, что все эти мужчины были, наверное, на десять лет моложе ее.
«Боже праведный, я вот-вот стану старой», – подумала она.
– Взять тебе что-нибудь поесть? Шницель или шницель? Анника улыбнулась:
– С жареной картошкой?
– Или с жареной картошкой, – сказала Берит. – Пошли наверх, у тебя номер три. Ключ в дверях. Я в первом номере, а Берра – в четвертом…
Комната оказалась столь же заурядной, как и меню, но в душе имелась горячая вода. Анника как раз успела одеться, когда Берит вошла с подносом.
– Вуаля, мадемуазель, – сказала она и поставила еду на прикроватную тумбочку. – Как я тебе в роли официантки?
Анника возвела глаза к потолку и набросилась на жесткую свиную котлету.
– Кстати, я разговаривала с Шюманом и Спикеном, – сообщила Берит, пока Анника с аппетитом жевала. – Мы договорились как можно больше разделить между мной и тобой. В Стокгольме есть несколько репортеров, но они взяты только на время отпусков, и еще очень зеленые. Правда, что Джон Эссекс был там?
Анника пила кока-колу большими глотками, ей вспомнилось собственное разочарование, когда она подменяла отсутствующих сотрудников, как ее ни во что не ставили и считали никуда не годной.
– Да, сэр, – ответила она.
– Наша редакция развлечений землю роет. Они охотятся за комментариями его команды по всей Европе и взяли его на себя. Вот смотри… – Берит прошлась по пунктам из своего списка. – Я заказала все вырезки о Мишель в нашем архиве, они сейчас на пути сюда. Помимо всяких полицейских штучек нам необходимо воссоздать историю Мишель Карлссон от колыбели до могилы.
– «От бедной провинциалки до шведской телезвезды первой величины», – пробормотала Анника с набитым ртом. – И ниже: «Ее жизнь была как грустная сказка».
Берит улыбнулась:
– И у нас есть сам страшный финал: «Звезда умирает, убийство Мишель Карлссон шокирует Швецию». Охота за убийцей, полицейские версии, как такое могло случиться, все тому подобное…
– Я могу сделать это, – сказала Анника, стараясь выковырять кусочек мяса, застрявший между зубами. – Орудие убийства принадлежало одному из гостей, я вставлю это в текст.
Берит кивнула одобрительно:
– Последний эфир, факты о программе, как происходила запись, все гости… Тебе известно что-то об этом?
– Очень мало, но с этим не будет проблем. В развлекательной редакции, наверное, найдется материал на сей счет. В любом случае пресс-дамочка из «ТВ Плюс» может все организовать. Наши люди из отдела развлечений в состоянии справиться с этим?
– Я поговорю со Спикеном, – пообещала Берит и сделала пометку у себя в блокноте. – Они хотят иметь материал о самом дворце тоже, по их словам, ты там все знаешь.
– Ну, не совсем так, – проворчала Анника, допив остатки колы. – Насколько большой планируется материал?
– Максимум две тысячи знаков. Относительно охоты полиции за убийцей, здесь все на твое усмотрение. Что у тебя еще есть?
– Последняя ночь во дворце, двенадцать человек, которые остались в живых.
– Точно, – сказала Берит и ткнула ручкой в воздух. – Это главное на завтра, они и Джон Эссекс. Используй все, имеющееся у тебя, но будь осторожна в формулировках относительно подозрений и убийцы.
– «Такой мы помним Мишель». Известные шведы говорят добрые слова о покойной?
– Это сделают стокгольмские репортеры, – сказала Берит. В дверь постучали, снаружи стояла дежурный администратор с кучей бумаг в руках.
– Это пришло по факсу, – сообщила она, тараща глаза на заголовки.
Берит освободила ее от ноши, закрыла дверь перед носом сгоравшей от любопытства женщины и разложила распечатки на двуспальной кровати.
– Шюман хочет, чтобы мы взглянули на них, прежде чем начнем, – сказала она.
– Боже! – воскликнула Анника. – Неужели мы так много писали о ней?
– Где ты пропадала все эти годы? – поинтересовалась Берит.
– Занималась детьми, – ответила Анника и выловила одну статью из общей кучи.
Опубликованная год назад, она касалась грандиозного контракта, связанного с переходом Мишель Карлссон с общедоступного канала наземного вещания на крайне перспективный кабельный канал «ТВ Плюс». Сама Мишель была безмерно счастлива и с нетерпением ждала встречи с новыми коллегами. Менеджер Себастьян Фоллин, добившийся для Мишель шикарных условий, обнимал ее на фотографии, иллюстрировавшей новость.
Анника взяла наугад копию другой статьи, «Так держать», вышедшей, когда Мишель Карлссон оставалась на первом месте в зрительском хит-параде в течение пятнадцати недель.
Они разложили все материалы, старые статьи и заметки на покрывале, более свежие – на полу, и скоро они покрылись грязными и мокрыми пятнами от их сумок и обуви.
Внимание Анники привлекла маленькая вставка с фактами, где вся жизнь Мишель уместилась в нескольких коротких предложениях.
Родилась в Белоруссии, мать – латышка, отец – швед. Росла с отцом, нефтяником-буровиком, до его смерти, какое-то время в приемной семье. Гимназия в Векшё, потом экскурсовод в Йёнчёпинге. Предпочитает японскую еду, с удовольствием пьет вино, интересуется йогой и водными видами спорта. На данный момент является ведущей программы «Женский диван».
– Ты знала, что она иммигрантка? – спросила Анника.
– Какая разница? – Берит пожала плечами. – Она же жила здесь с трех лет. Ты не могла бы дать мне ту кучу?
Анника потянулась за стопкой бумаг, села прямо и пробежала глазами статьи. Написанные более года назад, они, похоже, в общих чертах рассказывали об успехах, наградах, местах в списках популярности и содержали безобидные слухи. После перехода на другой канал тон, однако, резко изменился. Программа Мишель не пошла столь хорошо, как надеялись на «ТВ Плюс». Анонимные источники в их руководстве рассказывали о многомиллионных убытках и уменьшении числа зрителей. Саму звезду внезапно стали критиковать за то, что раньше считалось ее преимуществами. В результате то, что прежде восхвалялось как «естественное поведение», превратилось в «заискивание перед публикой». «Обворожительное» стало «глупым», «раскованное» – «легкомысленным». Профсоюз нападал на нее, поскольку она не брала оплату за свои игровые программы. «Мы понимаем, что она не нуждается в деньгах, – заявил один из их лидеров, – но она тем самым мешает зарабатывать всем другим». Следующая статья касалась одного из боссов радио, возмущавшегося по поводу того, что Мишель выставила счет на пятьсот тысяч крон в качестве компенсации за неиспользованный отпуск, когда ей пришлось поучаствовать в некой программе. «Жадность некоторых людей просто не знает границ», – заявил он.
– Все как всегда, – заметила Анника.
– Ты еще не видела наших фельетонов, – парировала Берит.
Барбара Хансон, штатный фельетонист газеты, извела массу бумаги, преследуя Мишель Карлссон. Она требовала, чтобы та ушла в отставку с поста ведущей программы, словно речь шла об избранном народом политике. Обвиняла Мишель в налоговых преступлениях, пусть эти данные не имели ничего общего с истиной. Критиковала ее за внешний вид, манеру говорить, зарплату, моральные качества, некомпетентность и поведение.
Коллективные нападки на Мишель, однако, начались только после того, как она возглавила дискуссионную программу, которую телекритики посчитали недостаточно острой и злободневной. Когда уже после пятого выпуска программу закрыли, злорадству не было конца. «Фиаско Мишель», «Падение королевы телевидения!» – кричала газета, а фотографию телеведущей, сделанную после заключения рекордного контракта, здесь же поместили под заголовком «Худшая сделка в истории Швеции». Хайлендер лично высказался в данной статье, что на покупку Мишель они смотрели как на долговременную инвестицию, рассчитывая получить прибыль через пару лет.
– Безумие какое-то, – сказала Анника и положила стопку пришедших по факсу бумаг себе на колени. – Почему мы писали так невероятно много об этой женщине?
Берит пожала плечами, сдвинула несколько вырезок и села на кровать. Статьи устремились к центру впадины, образовавшейся под тяжестью ее тела, и перепутались снова.
– Фактически Мишель помогала нам продавать газету. Все знали ее, и сначала она охотно делилась сокровенным и порой сама сообщала не лучшие факты о себе. Снялась на обложку приложения нагая и покрашенная в желтый цвет. Поведала, как она потеряла невинность, рассказала о лесбийском опыте из гимназической поры, согласилась на репортаж с больничной койки, когда сломала ногу, ну и все такое.
– Но этим все не ограничилось, – констатировала Анника.
– Нет, – подтвердила Берит и принялась рыться среди факсов. – Постепенно Мишель начала показывать зубы и тем самым стала еще более интересной. И тогда она превратилась в скандальную знаменитость, так ее теперь подавали, каждый человек, который мог сказать хоть что-то плохое о ней, отныне получал слово, а Мишель приходилось отвечать. По-моему, ты сидишь на одной из таких статей, именно эта, там…
Анника вытащила бумагу из-под колена, быстро пробежала текст глазами. В ней ведущий программы с канала-конкурента нападал на Мишель Карлссон, называя ее «мыльным пузырем», пустышкой. Если верить ему, миллионы шведов умели задавать столь же интересные вопросы, как Мишель делала это на телевидении, в отличие от него, конечно, поскольку ему самому удавалось это просто уникальным образом.
– Да, он полный идиот, – заметила Анника, рассматривая фотографию самодовольного загорелого мужчины средних лет.
– А за эти статьи нас привлекали к суду, – сказала Берит и взяла стопку, лежавшую сбоку от кровати. – Нам надо прочитать их внимательнее, чтобы мы знали, чего следует избегать.
Анника бросила взгляд на огромные заголовки.
«Мишель Карлссон – экономический преступник?» – кричал один из них на первой странице. Фотография, дополнявшая его, представляла собой паспортный снимок, вероятно почти десятилетней давности. Она испуганно таращилась в объектив, сильно накрашенная и с нелепой несовременной прической.
– Выглядит как автомобильный воришка, – констатировала Анника.
В самой газете статьи на данную тему заняли более восьми страниц. И все были подписаны Карлом Веннергреном.
«Из знаменитой звезды в экономические преступники – путь Мишель с телевизионного олимпа в зал суда», – гласил заголовок, объединявший их.
В этих материалах утверждалось, что Мишель Карлссон была фигурантом расследования биржевой аферы, в которой участвовало несколько компаний-однодневок. Фирма Мишель была одной из тех, которые, по мнению полиции, являлись «самыми ловкими мошенниками Швеции». Телезвезда якобы обратилась к ним с целью уйти от налогов и в результате заработала двенадцать миллионов, из-за чего подозревалась в соучастии в экономическом преступлении. Комиссар, занимавшийся данным делом, по сути, подтвердил всю историю, но указал, что владелице компании пока не предъявлено обвинение. Однако ожидалось, что это произойдет до конца недели.
На следующем развороте доминировала сложная схема, показывавшая, как осуществлялись подобные аферы. Анника долго рассматривала ее, прочитала пояснение, но, по большому счету, ничего не поняла.
Затем на двух страницах известные шведы выражали свое возмущение жадностью Мишель Карлссон, тем, как она, будучи телезвездой, могла подавать такой пример молодым женщинам. Даже если она и не предстанет перед судом, выглядело аморальным использовать дыру в законе в своих корыстных целях, пели они в унисон.
На последнем развороте автор попытался призвать Мишель Карлссон к ответу за мошенничество и преступную деятельность. Ее помещенная там фотография была сделана с нижней точки, в результате чего она представала на ней огромной и гротескной.
«Я не понимаю, о чем ты говоришь» – так, если верить репортеру «Квельспрессен» Карлу Веннергрену, ответила ему Мишель.
Вообще набранные жирным шрифтом между короткими ответами вопросы занимали здесь большую часть текста. Многие из них были морального характера. Как, например: «Считаешь ли ты правильным, когда богатые люди идут на преступление, лишь бы уклониться от налогов?» Ответ на него не отличался ясностью и вполне мог вызвать раздражение читателей. Анника сомневалась, что Мишель Карлссон поняла, что ее будут цитировать.
Вопрос «В какой тюрьме ты предпочла бы отбывать наказание?» явно окончательно вывел тележурналистку из себя. Она закричала: «Чем ты, черт возьми, занимаешься? Ты что, с ума сошел?» И это последнее предложение использовали в качестве заголовка всего разворота.
– Извини меня, конечно, – сказала Анника, – но я, наверное, пропустила это дело. Чем все закончилось в суде? Ее осудили?
Берит тяжело вздохнула:
– Как видишь, у Веннергрена, очевидно, имелся хороший источник относительно данного мошенничества. Ему даже удалось получить регистрационные номера большинства замешанных в этой истории фирм, но именно там все пошло наперекосяк.
– Как?
– Никто не знает, но где-то произошла путаница с номерами.
Анника зажмурила глаза:
– О нет.
– О да, оказалось, что замешанная в мошенничестве фирма вовсе не принадлежала Мишель Карлссон. По словам Веннергрена, либо полиция, либо Патентно-регистра-ционное управление что-то напутали с цифрами, и правление редакции в конечном итоге поверило ему.
– Но как же комиссар? – спросила Анника, испытывавшая большое доверие к полицейским источникам.
– Ни он, ни Веннергрен не называли имен при разговоре. Они говорили только о некой женщине в роли одного из подозреваемых.
– Но неужели он не проверил ее?
– По данным ПРУ, ее фамилия была Карлссон, а прочие инициалы М и Б. В дальнейшем оказалось, что это просто подставное лицо, психически нездоровая девушка, которую в суде полностью признали невиновной в том, что она числилась владельцем участвовавшей в афере фирмы.
– Боже, – сказала Анника. – И как поступила газета в такой ситуации?
– Мишель предложили написать ответ, пообещав его опубликовать.
– Прекрати. Все же было неправдой!
– Конечно, – согласилась Берит. – Но подумай, как хорошо все могло бы выйти. Если бы Мишель сформулировала ответ таким образом, мы смогли бы выдать еще один сенсационный заголовок. «Мишель Карлссон сама пишет о своем налоговом мошенничестве». Мы получили бы бесплатную статью от самой известной знаменитости Швеции, и те, кто пропустил это дело в первый день, увидели бы все в день номер два.
– Я слишком долго отсутствовала, – констатировала Анника.
Берит пожала плечами:
– Мишель, конечно, отказалась что-либо писать, потребовала от газеты напечатать опровержение и извиниться перед ней. Торстенссон резко отказался. Он по-прежнему стоял на том, что Мишель должна выступить сама. Она написала на газету заявление омбудсмену по вопросам печати. Но, как ни странно, нас оправдали.
– Такого не могло случиться! – воскликнула Анника.
– А ты вспомни, кто у нас занимает данную должность, – сказала Берит. – Бывший ведущий программы «Студия шесть». Он никогда не станет осуждать газету, что бы она ни писала о какой-то знаменитости.
– Но как нам удалось выкрутиться?
– Мы же предложили ей собственноручно написать опровержение. А если она не воспользовалась этой возможностью объясниться, значит, сама виновата. Заключение получилось довольно издевательским…
– Но сейчас она привлекла нас к суду?
– Да, и вполне возможно, Торстенссону не поздоровится.
Анника быстро прочитала о прочих случаях. Насколько она поняла, им грозило обвинение в клевете.
– Относительно истории с ее матерью нам удалось договориться о примирении, – сказала Берит и собрала вместе все бумаги. – Как там все было во дворце, кстати?
Анника поднялась, размяла ноги, колени, наклонилась вперед к маленькому письменному столу.
– Печально, конечно, – сказала она. – По-настоящему неприятно. У Анны Снапханне остался мобильник, мы разговаривали несколько раз. Она ужасно напугана.
– А Веннергрен?
Анника окинула комнату взглядом, почувствовала запах серы.
– Я столкнулась с ним в одном из второстепенных зданий. Он что-то искал, но не сказал, что именно.