Александр Макколл Смит

Незавидная судьба Китти да Силвы

Эмили Карпентер

1

Девушка жимолости

Джон пришел раньше агента и простоял на тротуаре минут пятнадцать, не меньше, прежде чем из-за угла появился молодой человек. Агент шел, насвистывая, что было удивительно, ведь редко услышишь, как люди свистят, в этом было что-то почти старомодное. Дома всегда пели птицы, и это воспринималось как должное. Здесь утро было тихим, воздух — обеззвученным. Прозрачным.

— Вы доктор? — спросил агент, глядя на листок бумаги, вынутый из кармана. — Вы доктор Джон? Так?

EMILY CARPENTER

Доктор покачал головой, остановился и вспомнил, что здесь принято наоборот. В Индии люди качали головой, говоря «да», что было противоположностью здешним обычаям. Это было сродни движению воды в одну сторону, когда она уходила из ванной в Южном полушарии, и в обратную сторону — в Северном, как говорили люди. По часовой стрелке или против. Виддершинс и деазиль[1]. Это были чудесные слова — виддершинс и деазиль, и Джон записал их в своем блокноте для утонченных английских слов, как поступал с детства. Его дядя учил английский в колледже и убедил Джона в важности богатого словарного запаса.

Burying the honeysuckle girls

«Британцы подарили нам большое сокровище, когда отправились домой, — говорил дядя. — Самый великий из всех языков мира. Да, я счастлив подтвердить это, хоть я и патриот. Их утонченный язык остался здесь, и ты можешь пользоваться им так же, как они. Это не антииндийский поступок — использование английского. Подобная националистская чушь лишила этого языка целое поколение. Используй его с умом! С умом!»



И Джон копировал дядину привычку записывать в блокнот интересные слова. «Уничижительный, — выводил он. — Сумерки. Видный».

Молодой человек улыбнулся.

© 2016 Emily Carpenter

— Вы доктор Джон Какой-то? Или доктор Какой-то Джон? Из этой бумаги не совсем понятно, видите ли…

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. Издательство «Синдбад», 2021

— Мое имя Джон, — отозвался доктор. Он чуть было не сказал: «Это мое доброе имя», потому что так говорили дома, но остановился. Здесь не говорили «доброе имя».

— А, — сказал агент. — Понятно.

* * *

— Там, откуда я родом, — сказал доктор, — в моей части Индии, многих зовут Джонами. Это христианское имя. У нас много Джонов и Томасов — в честь святого Фомы. Так принято в Южной Индии. В Керале[2].

— Индия, — повторил молодой человек и засунул листок бумаги обратно в карман.

Мужчинам моей семьи, всегда защищавшим женщин
Джон ждал, что тот скажет что-то еще, но агент промолчал и жестом вежливо указал на дверь, объяснив, что квартира находится на втором этаже и им необходимо подняться и посмотреть. «После вас», — сказал он и вошел в темный коридор, в котором странно пахло то ли мелом, то ли камнем в лишенном света месте, например в пещере. Джон был чувствителен к запахам, всегда, и связывал запахи с конкретными местами и временем суток. Здесь, в этой стране, в этом прозрачном воздухе, они казались непривычно разбавленными. Дома всегда пахло людьми, и маслянисто-зеленый запах моря и порта проникал в город и уносился дальше при правильном направлении ветра. А еще были запахи угля и неочищенного мазута, пряностей и богатый, липкий запах грязи, просто грязи. Но здесь запахи были тусклыми или воздух не пах совсем ничем, только самим собой.



Наверх вела спиральная каменная лестница с железной балюстрадой и отполированным коричнево-красным поручнем. Джон постоял рядом с темно-синей дверью, пока молодой человек бренчал ключами. Потом они вошли внутрь, агент открыл ставни и вслух заметил, что отсюда можно увидеть фирт[3] реки Форт поверх крыш.

— Вон там, видите? Полоску синего? — спросил он. И, улыбнувшись, продолжил: — Людям нравится вид на воду, знаете ли. Поэтому я всегда стараюсь, чтобы из окна квартиры было видно воду. Все очень радуются.

Доктор улыбнулся в ответ.

Глава 1

— Я не люблю находиться в море, — сказал он. — Когда оно неспокойно, у меня начинается морская болезнь. Из меня бы получился никудышный матрос.

15 сентября 2012, суббота

— А я вот никогда не ходил на судне, — заметил агент, потирая прыщик на подбородке.

Мобил, Алабама

Будучи доктором, Джон хотел посоветовать молодому человеку не трогать прыщик, чтобы не занести инфекцию. На пальцах полно источников заразы, но люди этого не понимают. Он вспомнил, как студентом в Дели смотрел через микроскоп на колонию живых организмов, которую лаборант демонстрировал на сделанном наугад мазке. Все эти организмы такие крошечные, но при этом целеустремленные и поглощенные собственной жизнью. Если бы он был джайнистом[4], что бы он тогда подумал? Задумывались ли джайнисты о ежедневном геноциде, который устраивали, моя руки и отправляя целые города и династии невидимых микроорганизмов в сточную трубу, насылая кару Божью, библейский потоп?

Весь этот бесконечно долгий год я жила точно под землей. Вначале меня подавляли таблетки, потом – люди, пытавшиеся помочь мне в борьбе с зависимостью. Но, повернув на извилистую, посыпанную ракушками дорогу к дому отца, я почувствовала, что, продравшись ногтями сквозь кости и окаменелости, корни и камни, я наконец-то вырвалась на свободу и выбралась на свет.

— Ну? — спросил агент. — Что скажете?

— Очень хорошо. Я беру, — ответил Джон.

И он был офигенно ярок!

Молодой человек кивнул:

— Прекрасный выбор.

Солнце Алабамы слепило меня, отражаясь от бесконечной вереницы автомобилей, припаркованных по обеим сторонам дороги. Я изо всех сил вдавила изношенные тормоза, и моя древняя колымага дернулась и остановилась. Прикрыв ладонью глаза от резкого света, я смотрела на дом в конце улицы. Может, Молли Роб приютила тут свой клуб садоводов? Поскольку меня убрали с глаз долой и стесняться стало больше нечего, то почему бы ей не собирать клуб здесь вместо не слишком фешенебельного кирпичного дома в стиле ранчо, который они делили с моим братом Уинном.

Они вместе спустились вниз и расстались у входной двери, пожав друг другу руки. Доктор смотрел, как агент идет по дороге; на углу тот повернулся и помахал рукой.

Или, может, они устроили тут сбор средств для кампании Уинна. Я знала, он собирался на следующий год баллотироваться в губернаторы, пока отец имеет хоть какое-то политическое влияние.

2

Вот люди, с которыми он работал: профессор, высокий мужчина, словно излучавший рассеянность, а также старший помощник профессора, женщина, которая очень мало говорила, и два исследователя. В день, когда Джон впервые примкнул к научной группе, они собрались в университетском кабинете профессора. Из окна поверх верхушек деревьев открывался вид на пустые окна лазарета и больничные палаты, в которых при правильном освещении можно было угадать расположение больничных коек. Ему не нравились больницы, они по-прежнему наводили на него страх, несмотря на годы работы в них. Джон знал, что этот страх стал причиной, по которой он строил свою карьеру именно в лабораториях, подальше от больничных палат и коридоров: здесь он был в безопасности, как офицер разведки, что уклоняется от передовой, анализируя отчеты о действиях врага. В прошлом он занимался именно этим — анализировал отчеты о «вражеской деятельности», глядя на размножающиеся клетки и поперечные разрезы опухолей. Они точь-в-точь напоминали движения войск по полю битвы.

Но собирать публику в доме отца, когда он в таком состоянии? Вряд ли ему теперь до гостей. Врач сказал, что на этой стадии Альцгеймера ремиссия уже невозможна: болезнь неуклонно продолжает свое разрушительное движение, пока не сотрет в человеке все до последней узнаваемые черты.

Профессор оказал ему теплый прием и объяснил суть их работы. Джон гордился тем, что входил в эту группу, где ученые работали на передовой биологии, исследовали дифференциацию стволовых клеток, пытались всеми способами разгадать тайну биохимии, лежащую в основе человеческой жизни. Профессор однажды сказал: «Вы знаете, мы должны быть счастливы, что занимаемся этим. В других местах у людей подрезаны крылья. Они не могут этого делать. А мы вот можем». Потом он посмотрел на Джона и улыбнулся. «Ваши люди, — кивнул профессор головой в окно, возможно, в сторону Индии, — без сомнения, тоже придут к этому».

А вдруг все эти люди собрались в честь моего возвращения? Исключено. После этого года никакого праздника в мою честь не будет. Не говоря уже о том, что я вернулась на полторы недели раньше рекомендованного врачами срока выписки, поэтому никто меня не ждет.

Джон взглянул на остальных, наблюдавших за ним. Второй исследователь, его ровесник, одетый в рубашку с коротким рукавом и без галстука, во время речи профессора глядел в потолок. В какой-то момент он даже взглянул на часы, почти нарочито, чтобы намекнуть, что времени мало. Сам Джон никогда не рискнул бы поступить так дома, где профессора создавали или ломали чужие карьеры, порой по прихоти. Здесь, казалось, было иначе. Он заметил, что первый исследователь называет профессора по имени, даже сокращенно. Это было немыслимо в Дели. Он тоже называл профессора Гошала просто по имени, но никогда в его присутствии. Никогда. Ни разу. Это было невозможно!

Я подъехала как можно ближе к дому и втиснула машину в зазор между «кадиллаком» и «ренджровером». Отсюда дом был виден уже отчетливо: белые доски и черные ставни, шелушащиеся в полуденном мареве. Невысокий загородный коттедж, построенный работниками отца в начале ХХ века, был надежно защищен километрами болот и лесов на восточном берегу мутной и широкой Дог-Ривер. Сквозь вентиляционные клапаны в машину натягивало соленый влажный воздух, и, пока я сидела в ней, солнце скрылось за облаком.

Джон снова погрузился в работу. Наблюдал за клетками, вел контроль над средой, в которой они росли. Смотрел на них в микроскоп и чувствовал то же, что всегда, — что он был свидетелем чуда, чего-то, что имело отношение к дыханию огня, трансформации воды, борьбе самой жизни. Он думал о людях, давших эти клетки, и размышлял о желаниях, которые привели их к этому, — прежде всего о желании завести ребенка. Он думал об их последней надежде — унизительной клинике лечения бесплодия. Всем этим заправляла любовь, которая в конечном счете управляла миром. Мы не хотим умножать то, что мы не любим. Биология включила в свою формулу любовь; ради нее мы идем на все, чтобы увековечить себя. Он считал, что здесь никто, кроме него, не думает об этом. Его окружали люди науки, которые свели все к особенностям биохимии клеток и научных документов. Грантов. Денег. Интеллектуальной собственности.

Джон выглянул в окно, перед которым стоял стол. Оно выходило на улицу, такую идеально устроенную, такую чистую, казалось, такую правильную. На углу был паб, в который он заглядывал несколько раз в предыдущие дни. Там пахло старым дымом и алкоголем, и он недоумевал, почему люди проводят так много времени в подобных местах. В Индии можно сидеть под деревом в саду в белом пластиковом кресле и разговаривать с друзьями. Здесь приходилось стоять внутри со спиртным в руке в окружении бледных людей.

На этих нескольких акрах я выросла. Здесь жила после школы – когда мы ладили с отцом и когда я бывала в завязке. В остальное время я тут не жила. Но всегда считала этот дом родным, поэтому сейчас, сидя в машине у самой подъездной дорожки, чувствовала, как все во мне переворачивается. Уинн и Молли Роб все тут запустили. В пасмурном свете дом, окруженный бурьяном и разросшимися азалиями, выглядел даже зловеще.

3

Его пригласили в дом семьи из Кералы, которая пятнадцать лет прожила в Эдинбурге. Был еще один гость, студент, высокий молодой человек, желавший говорить только о предмете своего изучения, о чем-то связанном с искусственным разумом. Старший сын в семье, лет двадцати пяти — несколько моложе Джона, — показал ему припаркованный на улице автомобиль, который недавно купил. Он чрезмерно гордился машиной и продемонстрировал Джону все ее достоинства. Джон не мог не улыбаться, его не интересовали машины, но для этого молодого человека автомобиль был подтверждением его успешности, отлитым из металла. Он готовился стать дипломированным бухгалтером.

Я надеялась, что они лучше присматривают за папой.

— В этой стране можно преуспеть, — говорил молодой человек, гладя отполированный кузов машины, — если принимать помощь от своих земляков. Вообще-то обычно мы держимся замкнуто. Некоторые живут по-другому, разумеется. Но я считаю, так безопаснее.

Выбравшись из старенькой «джетты», я захлопнула дверцу. Плотная приморская жара Мобила обхватила меня своими влажными руками, приветствуя на родной земле, приглашая в отчий дом. Я глубоко вдохнула запах реки.

— Безопаснее?

— Вас могут побить, — сказал старший сын, потирая невидимую царапину на двери машины. — Или просто унизить, что почти одно и то же. Не ведитесь на риторику. И в Шотландии не лучше, чем где-то еще. Они думают, что отличаются от остальной Британии, но…

Я справилась. Пусть я слаба, пусть меня шатает, но я уже не та девица, которую почти год назад упекли в наркологическую клинику. Приходится смаргивать всплывающую перед глазами картинку: в желтом свете натриевых ламп – составленные в кружок железные стулья на ковре в кофейных пятнах. Входящие гуськом сломленные, изможденные женщины. Отупевшие от собственной беспомощности. Видимо, в тот раз я здорово напугалась, увидев в их лицах свое будущее.

Джону стало не по себе. Ему казалось не очень приличным обсуждать других людей. В конце концов это была их страна, так же как Индия была его родиной. Ему бы не понравилось, если бы шотландец в Индии обсуждал недостатки индийцев. Это был вопрос вежливости, так он считал.

Я направилась к дому, стараясь ступать на цыпочках, чтобы каблуки новых сапожек не вязли в ракушках. Я купила их в аутлете на подарочную карту, которую получила на прощание от женщин в реабилитационном центре, и, едва примерив их, ощутила больше уверенности в себе. Я напрочь забыла про эти чертовы ракушки.

— Но разве они не терпимы?

Молодой человек улыбнулся.

Не пройдя таким манером и двадцати шагов – не фигуральных, в духе клуба анонимных алкоголиков, а реальных, в новенькой обуви, – я в какую-то долю секунды увидела то, что вернуло меня в детство, на двадцать пять лет назад.

— С виду. Но иногда и глубже. Это… не так просто. Единственный способ разобраться — выяснить самому. Вы поймете.

Красный ворон.

4

Джон зашел в епископальную церковь, поддавшись порыву, потому что шел мимо и увидел, что скоро начнется служба. Его воспитывали в традициях южноиндийской церкви, которая была англиканской, и он знал, что здесь ее называют епископальной. Он сел сзади, за ряд или два от остальных немногочисленных прихожан. Пожилая женщина, обернувшись, улыбнулась ему, и Джон кивнул ей в ответ. Осмотревшись, он стал читать литургию и увидел знакомые, выученные в молодости слова, которые вызвали в нем странное ощущение, что его место здесь.

Огромная, с двух обычных ворон, чуть ли не с ястреба, птица взгромоздилась на стойку балюстрады, тянущейся по обе стороны широких ступеней. Блестящие черные перья хвоста были опущены, кривой клюв устремлен в небо. Ворон то и дело расправлял крылья, и я видела алые всполохи на его перьях, сверкающих на солнце.

Он рано потерял веру и помнил день, когда это случилось. Ему было шестнадцать, и школьный учитель богословия заговорил о всемогуществе Бога. Джон посмотрел на своего соседа и, подтолкнув его, спросил: «Но если Бог может сделать все что угодно, почему он позволяет одним людям причинять страдания другим? И почему не наказывает плохих людей?»

Сжав кулаки и зажмурив глаза, я сделала глубокий вдох – в голове стучало от жары, влажности и запахов реки.

Мальчик приложил к губам палец, призывая замолчать. Но Джон продолжал, и его сосед в конце концов прошептал: «Разве ты не знаешь? Это все вранье. Все, чему они нас здесь учат, — вранье. Это такая же выдумка, как индуистские боги. Ганеша и остальные. Просто притворяйся на уроке, что веришь в эту ложь, а потом забудь, и все».

Я не моя мама.

И Джон притворялся, что верил, но не более того. Позднее, стоя у анатомического стола в мединституте и глядя на тело, распростертое перед ним, — уличного торговца, как он предполагал, или подмастерья чернорабочего, тело, отмеченное трудом и невзгодами, — он знал, что принял правильное решение. Потому что в мире не могли одновременно существовать всемогущий Бог и страдания. Это не имело смысла и не несло утешения. Если кто-то искал в этой жизни утешения, думал Джон, то было бы лучше искать его в перспективе как-то облегчить страдания.

Никаких жимолостниц не существует.

Тем не менее сейчас он сидел в церкви просто по причине одиночества, притворяясь верующим. Он посмотрел на знакомый символ — на крест. Теперь крест ничего не говорил ему — в религиозном смысле: это был символ его народа, символ просвещения перед лицом индуистских богов и ритуалов. И все же крест всегда казался ему жестокой вещью — инструментом казни, в конце концов. Насколько лучше смотрелся бы Ганеша, с его добродушным выражением лица, слоновьим спокойствием и ста сорока именами.

У меня на пальцах нет золотой пыли.

Джон сидел во время службы и думал о родине. От тоски по дому не было лекарств — ни одного. Все, что оставалось человеку, — это ждать, пока боль утихнет, и Джон знал: это случится. Он тосковал по дому в Дели, где в первый год своего медицинского обучения жил в шумном студенческом общежитии, славившемся подозрительной пищей и громкой музыкой. «Моя проблема — одиночество, — подумал он. — Мне нужна семья. Место, куда можно вернуться, место, где все знакомо».

После службы к Джону подошла улыбнувшаяся ему женщина и прикоснулась к его рукаву.

Красных воронов не бывает.

— Вы должны выпить с нами чаю, — сказала она. — Там, в подвальном помещении. Мы будем вам очень рады.

Он готов был уже отказаться, когда она спросила:

Я проговорила слова вслух в горячий воздух, так, для верности, ведь я твердила их долгие месяцы, пока была на реабилитации. Уверенно и отчетливо, так, будто в них не сомневалась. Потом открыла глаза и выдохнула. На вороне больше не было ни единого красного пятнышка: на столбике сидела обычная черная птица и следила за мной блестящими черными глазами.

— Вы из Южной Индии?

Его тронуло, что она поняла. Некоторые в лаборатории считали его мусульманином, что говорило о степени их равнодушия к окружающим людям. Но эта женщина знала, и ее приглашение было искренним.

Я разжала кулаки, еще раз вдохнула. Возвращение может оказаться не таким простым, но я справлюсь с этим без своих приемчиков. Мне они больше не нужны – ни красный ворон, ни золотой; ни другие вещи, которые я раньше якобы видела. Отогнать эти видения было не так легко – они изменили свою природу и зажили отдельной жизнью – но теперь у меня появилась установка. Мне больше не нужно играть в эти детские игры. Я могу жить настоящим, реальной жизнью, быть ее хозяйкой, нормальным человеком.

— Да, — сказал он. — Из Коччи[5]. — Он употребил новое название, но поправил себя — она могла не знать: — Из Кочина.

Птица снова расправила крылья и взлетела с перил, а я подошла к ступеням и прикоснулась к тому месту, где она только что сидела. Потом внимательно рассмотрела пальцы – вдруг там осталась золотая пыль. Ничего – ни золота, ни ворона. Все будет теперь в порядке, нужно только верить в себя и собственные установки. Продолжать двигаться вперед. А это движение само будет мне помогать.

— А, Коччи, — ответила женщина. — К нам приезжали оттуда несколько лет назад. Кажется, какой-то епископ. Я помню его роскошную рясу.

Я поднялась по ступеням и остановилась: постучать или просто войти? Всего год назад я покинула эти стены, однако… Это был очень долгий год – долгий, изнурительный, безнадежный. Три месяца незабываемого выхода из-под оксидона, перкоцета и других таблеток того же спектра действия. Три – в наркоклинике, еще почти полгода в реабилитационном центре. Жуткий год.

Она проводила Джона вниз по лестнице в зал. Несколько человек сидели здесь за раскладным столом, на котором стоял чайник. Когда подали чашку чая, он гадал, что подумал бы о нем молодой бухгалтер, тот, с крутой машиной. Он бы, конечно, посмеялся, увидев Джона. Но, с другой стороны, почему надо смеяться над людьми, которые не хотят никого обижать?

Чудо, что мне слоны не мерещатся. Сиреневые в крапинку.

Он стоял с чашкой чая и говорил с женщиной, пригласившей его. Но тут ее отвлекли, и он остался в одиночестве. Джон посмотрел по сторонам. От него требовалось пробыть здесь минут десять, не больше, это было вполне вежливо. Потом он мог вернуться в свою квартиру, дождаться вечера и пойти в кино или поужинать в ресторане, если бы вдруг захотелось сорить деньгами.

Я открыла входную дверь и зажмурилась от яркого света. Иллюминация была полная: ослепительно горела хрустальная люстра, а также каждая лампа и бра в пределах видимости. Странно! Ведь яркий свет плохо действовал на отца, раздражал и приводил в замешательство. Я остановилась, тяжелая дубовая дверь захлопнулась позади; я выключила некоторые лампы, и комната погрузилась в полумрак. Бросила сумку на старинную вышитую козетку.

На обратном пути из церкви Джон зашел в кофейню в конце своей улицы. Когда он стоял за высоким столиком, неловко дуя на горячий кофе, молодая женщина — на пару лет младше его, а может, и ровесница — спросила, будет ли он читать газету, что лежала перед ним на столике. Он отрицательно покачал головой. Женщина сказала:

Из другой части дома доносились негромкие голоса. Если тут и была вечеринка, то спокойная, без музыки и смеха. Во мне поднялась волна страха: а вдруг он уже умер, и никто мне не сказал?! Я вышла в длинный центральный коридор и увидела на столике с мраморной столешницей аккуратно расставленные букеты роз, лилий и гортензий. «На похороны», – подумала я, не в силах отвести от них взгляда.

— Вы живете в квартире надо мной, не так ли? Я вас видела.

Джон раньше не встречал её. Пока он видел только одного соседа с первого этажа — мужчину средних лет, жившего с женщиной помоложе.

Из гостиной в другом конце коридора вышла моя невестка Молли Роб и застыла в изумлении. На ней был бежевый брючный костюм свободного кроя – такие носят после пятидесяти, а ей только тридцать четыре. Это вместо обычных лосин и майки-алкоголички. Она явно только что постриглась и волосы распрямила. Молли двинулась в мою сторону, раскинув руки.

Соседка протянула руку для рукопожатия.

– Алтея, как ты здесь оказалась? – и заключила меня в костлявые объятия. Меня едва не стошнило от ее незнакомых духов в смеси с запахом цветов.

— Человек должен быть знаком с соседями, — сказала она, улыбаясь. — Кто знает, когда приспичит у них что-то одолжить.

– Я оставляла сообщение… – Я запнулась. Последнее время я иногда звонила отцу, но он никогда мне не перезванивал. Тогда меня это не удивляло: бывали дни, когда он категорически не желал со мной разговаривать. – Он… он умер? – еле выговорила я.

— Я буду счастлив одолжить вам что-нибудь, — сказал он. — В любое время. — Вспомнив все, что имелось у него в квартире, Джон улыбнулся: — Правда, мне нечего вам одолжить. То есть у меня в квартире нет никакой еды. Ни сахара, ни молока, ничего другого, что обычно одалживают.

Ее рассмешило прозвучавшее признание.

Конечно, Молли Роб позвонила бы, если бы что-то случилось. Знаю, что, когда я уезжала отсюда, она была, конечно, очень зла на меня, но, в конце концов, мы же все одна семья.

— Тогда вы должны прийти и поужинать со мной. Придете?

Молли отпрянула назад, губки сложились в идеальный напомаженный нолик:

Он колебался. Его предупреждали, что люди в этой стране не всегда имеют в виду то, что говорят; например, приглашение не всегда означает, что тебя действительно пригласили. Это просто одна из форм вежливости. Интересно, ее приглашение зайти к ней на ужин было притворным или настоящим?

– Дорогая, нет, что ты, нет!

— Когда? — спросил он, выпалив вопрос, не задумавшись. Теперь, если приглашение было ненастоящим, девушка будет смущена. Она вряд ли сможет сказать «никогда».

Она снова обняла меня, на этот раз крепче; огромное облегчение охватило меня, и я тоже прижалась к ней.

— Сегодня, — ответила она. — Если у вас нет на вечер других планов. Приходите сегодня!

– Боже, вы напугали меня, – выдохнула я.

Джон принял приглашение, и они договорились встретиться внизу в семь тридцать. Он снова вспомнил, что время тут тоже не совпадает с названным. Семь тридцать может обозначать без пятнадцати восемь или даже восемь часов. Он хотел спросить, но постеснялся, поэтому кивнул, вспомнив, что в этой стране принято качать головой, говоря «нет», а не «да».

Роб не улыбнулась в ответ, высвободилась из объятий, пристально заглянула в зрачки – обычный детсадовский тест на вшивость, я уже привыкла к этому. Потом смерила меня взглядом сверху донизу, инспектируя мой внешний вид – вылинявшие черные джинсы и мешковатую серую футболку – и нахмурилась:

5

– Многое поменялось с тех пор, как ты уехала, Алтея.

Девушку звали Дженифер, но она попросила называть ее Джен, как все.

— Никто не зовет меня Дженифер, кроме матери. Мамы всегда называют детей полным именем, даже когда весь остальной мир зовет их иначе.

– Что именно?

Джен работала в крупной страховой компании, два года назад закончила университет. Купила квартиру и в течение года сдавала одну комнату, но устала от своей жилицы, которая курила и никогда не прибиралась в кухне.

Она сгребла мою ладонь своими птичьими лапками:

— Это было самое трудное решение в моей жизни, — сказала Джен. — Когда я попросила ее съехать, она посмотрела на меня очень укоризненным взглядом и спросила, всегда ли я так к ней относилась. «Тяжело думать, что делишь жилье с кем-то, кто тебя ненавидит», — сказала она. Так и сказала. Это было ужасно.

Джон рассказал ей о квартире, в которой жил в Дели, будучи доктором. По соседству обитал трансвестит-панджабец, который распевал на балконе болливудские любовные песни.

– Ему хуже, Алтея, поэтому мы с Уинном переехали сюда. Мы думали дать людям возможность… – Она оглянулась на гостиную. – Он никого не узнает, совсем никого.

— Он пел фальцетом женские партии и низким голосом — мужские. Но от души он пел именно женские. Это чувствовалось.

– Могли бы мне позвонить.

Джен рассмеялась:

— Могу себе представить!

– Мы были уверены, что тебе лучше спокойно закончить…

Он спросил, знает ли она Индию.

— Я была там однажды, — ответила она. — Ездила с подругой в Таиланд, и по пути мы остановились на пять дней в Бомбее. Мы не знали, что делать. Вокруг нас был огромный город, и мы не понимали, как из него выбраться.

Не дослушав объяснений, я вырвалась из ее объятий и двинулась дальше по коридору. Вошла в гостиную и остолбенела от количества собравшегося народа. Люди были везде! Некоторых я помнила с детства или со старшей школы. Были там и папины друзья, не заходившие в наш дом уже тысячу лет. Старика с желтоватой крапчатой кожей, испещренной пятнами, который опирался на трость с набалдашником из оленьего рога, я узнала, – это был друг отца мистер Норткат.

— Не хотел бы я застрять в Бомбее, — согласился Джон.

Ему показалось, что она колеблется по поводу следующей фразы, словно взвешивает, стоит или нет говорить ему про свои впечатления об Индии. Так было всегда. Никто не хотел говорить, что думает на самом деле, но он прекрасно знал.

Он был на добрых двадцать лет старше отца и всегда был для него кем-то вроде наставника. Причем богатого наставника – он финансировал кампанию, когда отец баллотировался на пост генерального прокурора. Мне мистер Норткат никогда не нравился: от него веяло характерной надменностью старого Юга, для меня он находил от силы пару слов.

— Можешь мне сказать, что ты думаешь, — произнес Джон. — Индия шокировала тебя, не так ли?

Он кивнул мне, но я предпочла отвернуться и посмотреть вокруг. И тотчас меня охватила тревожная дрожь. Я оказалась в водовороте имен и лиц, принадлежащих разным местам и разным периодам моей жизни. К такому я готова не была.

Она отпила вина из бокала. Они сидели в гостиной, прежде чем приступить к ужину на кухне.

— Да, — сказала она. — Я была в шоке.

И тут меня словно ударило: я узнала в толпе совершенно неожиданное лицо, которое не видела… Лет десять уж точно. Ласковые глаза, неотразимая улыбка. Вечно обгоревший нос, как у большинства мужчин в округе, проводящих три четверти своей жизни на воде.

— Расскажи мне, — попросил он.

Джей.

— В общем я никак не могла привыкнуть к явной нищете стольких людей. Не просто нескольких людей, а миллионов. Людей, у которых нет ничего. Людей, которые нашли приют у обочины дороги или на краю железнодорожной станции, на шестах у них висят какие-то жалкие тряпки, их окружают кучи вонючего мусора, в котором роются собаки.

— Такого не увидишь на юге, — сказал он и быстро добавил: — Но я знаю, что ты имеешь в виду. Мы, индийцы, стараемся не замечать этого. Или замечаем, но не считаем чем-то исключительным, потому что так было всегда. Мы видим этих бедняков и знаем, что они были всегда, как деревья, камни или облака на небе. Просто часть пейзажа.

Он разговаривал с нашей соседкой, пожилой миссис Кемпер, кивал и смеялся, а я смотрела на него как зачарованная. Он ничуть не постарел за эти десять, нет, одиннадцать лет. Шарма, пожалуй, стало даже больше. Меня всегда влекло его лицо – с того первого раза, когда я увидела его в переполненном классе мисс Хаффман, но не потому, что он был самым красивым. Речь скорее об идеальном сочетании черт, о шедевре эволюции, какие встречаются один на миллион. Мне было семь, когда он сразил меня наповал, – еще десять ушло на то, чтобы это признать. И сейчас я чувствовала то же самое.

Он следил за ней, когда говорил. Было трудно объяснить людям, которые не понимали, которые считали, что вся Земля должна быть такой же, как их маленький мирок. Им тяжело было понять, что где-то все по-другому, просто потому, что так сложилось, так распорядилась история.

— …Просто часть пейзажа?

Черт! Увидев его снова, я почувствовала, как мое сердце разрывает стая диких собак – ощущение, мягко говоря, малоприятное. После школы мне удалось освободиться от его власти, потом он, как я слышала, перебрался куда-то на север. А теперь, видимо, приехал навестить родителей. А может, вернулся насовсем? С ума сойти! Я тотчас отвела взгляд и поспешила слиться с толпой.

Он кивнул.

— Не стоит думать, что я бесчувственный. Я за то, чтобы исправить ситуацию. Дома я голосую за тех, кто хочет что-то исправить. Но порой думаю, а можно ли что-то изменить. Иногда мне кажется, что невозможно. Слишком много людей. На место в спасательной лодке чересчур много претендентов.

— Ты так думаешь?

Наконец я увидела отца: он сидел в кресле с подголовником в простенке между окнами, которые выходили на крыльцо и пологий травяной берег реки. Кто-то, возможно Молли Роб, одел его в свежую белоснежную рубашку и синий блейзер; однако лицо его, хоть и тщательно выбритое, казалось обмякшим, голубые глаза смотрели бессмысленно, и выглядел он куда старше своих семидесяти трех. Чтобы он не упал, с обеих сторон в кресло были подоткнуты ситцевые подушечки, а на коленях у него примостилась маленькая собачка, не то померанский шпиц, не то чихуахуа.

— Да, думаю. В Индии слишком много людей, которым нужна помощь. Все очень просто. Индия — богатая страна по многим признакам. Мы запустили спутник. У нас много больших предприятий. И не только. Но большинство жителей все еще борются за выживание. Поэтому, если кто-то хочет чего-то добиться в жизни, он старается уехать. Посмотри на компьютерщиков, врачей, на тех, кто эмигрировал в Соединенные Штаты. Они уезжают и уже не возвращаются. Дают брачное объявление в «Таймз оф Индия»[6] и заводят семью за рубежом. И каждый, все до одного, думает: хвала Господу, что я вырвался из Индии. — Он посмотрел на свой бокал. — Хочешь знать кое-что? — сказал он. — Я не уверен, что люди здесь понимают, что чувствуем мы там, в Индии. Мы видим вашу жизнь — жизнь, которую вы ведете на Западе, где все чисто, хорошо отлажено и у всех есть деньги, и говорим себе: «И я! Я тоже хочу так. Я хочу жить там». — Он замолк ненадолго. — А разве ты думала бы иначе? Если была бы жительницей Бомбея, скажем учительницей, которая может работать за восемь тысяч рупий в месяц, и знала бы, что кто-то в Сиднее, или Париже, или где-то еще получает в десять, пятнадцать раз больше за ту же работу, а может, и за более легкую. А чего бы захотела ты?

Собачонка меня поразила. Отец всю жизнь был заядлым лабрадорщиком: сколько себя помню, у нас были псы шоколадной масти, все по кличке Глупыш. До сих пор перед глазами маячила картина годичной давности: отец стоит на крыльце и смотрит, как я уезжаю. Он так и не обнял меня на прощание, рассеянно водя рукой по макушке последнего Глупыша.

Она улыбнулась.

Собачонка стала для меня тревожным сигналом.

— Я бы захотела уехать из Бомбея.

Я присела на корточки перед креслом: отец смотрел на меня сверху вниз, глаза его были пусты и безучастны, губы дрожали, я приготовилась улыбнуться. Шавка тоже уставилась на меня глазами навыкате, которые почему-то наводили на мысль о Молли Роб.

— Да, — кивнул он. — Вот именно.

– Пап.

Она задумалась на секунду.

— Глобальная деревня…

В его лице ничего не изменилось.

— Да, — подтвердил он. — Но в деревнях порой очень трудно жить, не правда ли?

Я положила руку ему на колено. Собачонка зарычала.

6

Джен приготовила пасту, потому что в то воскресенье у нее не было ничего другого. Они разговаривали, пока она наполняла тарелки и подливала в бокалы вина. Она рассказала, что была недолго помолвлена с инженером-нефтяником. Через несколько месяцев они поняли, что не подходят друг другу, и разошлись добрыми друзьями.

– Я вернулась, – сказала я.

— Я вполне счастлива наедине с собой, — сказала она. — Я поняла, что ценю свободу. Я могу приходить и уходить, когда хочу. В выходные я порой ничего не делаю, ем прямо из банки и читаю газеты. И не испытываю угрызений совести.

Он ничего не ответил, однако и не отвел взгляда, поэтому я продолжила:

Он ответил:

– Я так рада, что вижу тебя.

— А я предпочитаю быть с людьми, поэтому мне здесь так тяжело. Думаю, я заведу друзей, но не знаю, как начать. Где мне знакомиться? Если я пойду в индийскую диаспору, они тут же постараются меня женить. Это первое, о чем они думают. Брак. И зарплата. Я уже говорил о «Таймз оф Индия» и брачном приложении. Знаешь, там есть раздел специально для врачей. Врачи ищут врачей или родители ищут врача, чтобы выдать за него свою дочь. Так устроены индийцы.

Джен откликнулась:

Зрачки сузились, в глазах блеснуло узнавание.

— У нас тоже есть нечто подобное. Мы называем их «колонки одиноких сердец». Они очень смешные.

– Алтея. – Он произнес мое имя наспех, как будто оно было противным на вкус и он хотел поскорее его выплюнуть.

Он удивился:

— Что же в них смешного?

– Все правильно, – бодрым голосом подтвердила я. Гладя отца по колену, я заставляла себя смотреть на него, а не на кончики собственных пальцев – не оставляют ли они золотой пыльцы на его брюках?

Джен пожала плечами.

— Ох, ну не знаю. Тебе не кажется, что есть что-то странное в том, как люди рекламируют себя, говоря, что у них хорошее чувство юмора, что они любят ходить в кино и так далее. Мне кажется, это смешно и немного трагично.

– Убирайся вон, – сказал он.

Он не понял, что в этом смешного. Почему люди не должны писать о себе и своих занятиях? Разве странно любить кино и говорить об этом?

Мое сердце сжалось, я схватила ртом воздух. Заглянула ему в глаза, чтобы поймать его взгляд, через силу улыбалась, пытаясь напомнить ему, кто я. Я ведь твоя дочь, я – Алтея. Я не Трикс. Я – не моя мать…

— Я вижу, ты в недоумении, — сказала Джен. — Наверное, наше представление о забавном порой может казаться странным. Но ты привыкнешь. И скоро начнешь смеяться над тем, что раньше казалось несмешным. Ты поймешь, в чем юмор.

7

– Убирайся, – повторил он, настолько тихо, что я едва расслышала.

Джон увидел ее снова на следующий день, возвращаясь с работы. Он стоял внизу лестничного пролета, Джен спускалась. Они поприветствовали друг друга, и он отодвинулся, пропуская ее мимо. Она прошла, улыбаясь, потом сразу же остановилась. Он начал было подниматься по лестнице, но задержался.

— Было очень любезно с твоей стороны пригласить меня вчера вечером, — сказал он. — Все было очень вкусно.

Я качнулась на каблуках, опустив голову и напоминая себе, что он уже говорил мне это, и не единожды, прежде чем отправил меня собирать вещи. Он болен – и не помнит всех наших разговоров, не знает, что я прошла через все, что обещала ему. Не помнит, как давал мне слово, что я могу вернуться и оставаться в его доме столько, сколько понадобится, пока не найду работу и не скоплю немного денег. Я сделала еще один глубокий вдох и напомнила себе, что сидящий передо мной человек не в полном смысле слова мой отец.

Она сделала отрицающий жест.

– Папа, я вернулась. – Я не добавила «из наркоклиники»: если он забыл, так и незачем напоминать. Снова улыбнулась: – У меня все хорошо, правда хорошо.

— Ерунда. У меня не было ничего. Кроме пасты. В следующий раз я приготовлю что-нибудь получше. Что ты любишь?

— Мне все нравится, — ответил он. — Я непривередлив.

– Сегодня твой день рождения? – спросил он.

— Хорошо, — она помедлила. — Ну, пока.

– Нет, это вечеринка в твою честь.

Джон не хотел ее отпускать.

— Я могу приготовить что-нибудь для тебя, — поспешно сказал он. — Смотри, я купил рис, сейчас приготовлю соус, и еще…

– Тебе уже тридцать.

Она ободряюще улыбнулась.

Я помотала головой, все еще пытаясь улыбаться. Это становилось все труднее. Слезы, которым я не давала волю в реабилитационном центре, грозили вырваться наружу.

— Это будет здорово. А когда? Сегодня?

— Почему бы нет?

– Мне будет тридцать через пару недель. Тридцатого сентября. Помнишь? Тридцать тридцатого?

От этих слов холодок пробежал по спине. Несмотря на то что все психологи и психиатры уверяли меня, что мать была больна и не имела права так пугать пятилетнего ребенка, я и двадцать пять лет спустя помнила все, что она сказала мне в ночь своего юбилея, в ту ночь, когда ей исполнилось тридцать и я в последний раз видела ее живой.

Она похвалила его стряпню, хотя он говорил, что приготовил простую еду. После ужина Джен посмотрела на часы и сказала, что они еще могут успеть на кино в «Фильмхаусе»[7], которое она хотела посмотреть, если Джон не против. Он с радостью согласился, и они дошли на автобусную остановку за углом.

– Дождись ее, дождись девушки-жимолостницы. Думаю, она найдет тебя. А если нет, найди ее сама.

Они вышли в конце Принсесс-стрит и свернули на Лотиан-роуд. Несмотря на то что был понедельник и еще не поздно, около бара роилась группка разгоряченных спиртным людей, пытавшихся попасть внутрь. Вышибалы с телосложением профессиональных боксеров стояли в дверных проемах. Человек из толпы повернулся и посмотрел на Джона, проходившего мимо.

Отец скинул мою руку с колена и вжался в спинку кресла:

Она шепнула:

– Убирайся!

— Не смотри ему в глаза.

А собачонка дважды гавкнула на меня, коротко и пронзительно. Мерзкая шавка. Хотелось швырнуть ее через всю комнату. Отец смотрел сквозь меня, одной рукой отчаянно отмахиваясь:

Но он уже встретился взглядом с другим мужчиной и увидел выражение его лица. Джон быстро отвернулся и обратил внимание на внушительное здание банка на той стороне улицы — стекло и бетон, рациональное, надежное. Позади осталась вскользь замеченная вспышка ненависти или, может быть, гнева. Почему? Вероятно, мужчина думал, что Джон — мусульманин. А возможно, этот человек со скривившимся от отвращения лицом был одним из тех, кто ненавидел мусульман из-за событий в Нью-Йорке. «А если бы я был мусульманином и знал, что ненависть была настоящей, нацеленной на меня „по праву“, а не по ошибке?»

– Уберите ее от меня! Уберите от меня эту сумасшедшую суку!

Через несколько метров Джен сказала:

Наступила тишина, и я почувствовала, как все отшатнулись от кресла с подголовником. Я не поднимала взгляда, однако знала, что все гости, включая Джея, не сводят с нас глаз. Лицо пылало, и удержать слезы все-таки не удалось. Отец, родной отец кричал, чтобы я убиралась из его дома. Но я не могла этого сделать. Не могла сдвинуться с места. Просто съежилась на полу.

— Ночью это просто омерзительное место.

— Почему люди столько пьют? — спросил он. — В Индии… — Он не закончил предложение. Критиковать было невежливо, он ведь был гостем в этой стране.

Вдруг у кресла появился мой брат Уинн, с гладко зачесанными темными волосами и в таком же, как у отца, синем блейзере. Взглянув на него, я замотала головой, забормотала, что не говорила отцу ничего такого, что могло бы его расстроить. Но его глаза потемнели, как всегда при виде меня, – и он протянул вперед руку.

— А что, в Индии пьют меньше? Я не удивлена. Это наша национальная беда. — Она остановилась. — Мы превратились в страну матерящихся невежд. Агрессивных. Проспиртованных. Добро пожаловать в современную Шотландию.

– Ты рано вышла, – заметил он с ледяной улыбкой.

Джон не был уверен, что ее слова стоит воспринимать всерьез. Он посмотрел на девушку, и та кивнула.

– Всего на десять дней раньше, Уинн.

— Это правда, — сказала она. — Сущая правда.

Беда в том, думал он, что нельзя понять, действительно ли люди имеют в виду то, о чем говорят. Человек может сказать «это правда» и иметь в виду совсем другое, а его собеседник поймет, о чем идет речь. Его дядя, поклонник английского языка, говорил: «Английский — очень ясный язык. Поэтому он так полезен. Он ясный и точный». Да, он так говорил; но его дядя никогда не бывал за пределами родной страны. Те британцы, с которыми он общался, наверное, какое-то время прожили в Индии. Такие люди обычно верили во что-то и были старомодными, потому что имели в виду то, что говорили.

Между нами неожиданно возник Джин Норткат, и я сразу замолчала.

8

– Прошу простить нас, – обратился Уинн к гостям.

В следующую субботу Джен предложила прокатиться за город.

— Моя машина довольно старая и не всегда заводится, — сказала она. — Но довезет нас туда и обратно. Точно.

Лица гостей разом повернулись на его голос, как цветы к солнцу, и на его лице засияла неотразимая белоснежная улыбка. Это он умел. Еще как.

Они поехали по дороге на юг и повернули перед Транентом, направляясь на побережье. Стоял погожий день поздней осени, один из тех, в которые природа как бы извиняется за свои летние капризы; солнце снова светило, но казалось, что оно находится дальше от земли и его свет сделался слабее, прозрачнее. Джон посмотрел на скошенные поля с остатками соломы по ту сторону чернильного, слегка волнующегося Форта. Дневной свет сокращал расстояние, и гряда холмов, где начинался округ Файф, казалось, была всего лишь в нескольких милях пути. Корабль — танкер — плыл, таща якорь; о его нос разбивались маленькие волны.

– Мой отец желает всем вам спокойной ночи, мы с сестрой пойдем наверх и уложим его. Пожалуйста, продолжайте. Мы ненадолго, правда, Алтея?

Джон искал слова, чтобы описать пейзаж. Слово «чистый» приходило на ум, но Керала — по крайней мере некоторые места — тоже была чистой. Может быть, «вычищенный»? Нет, тоже не то. Потом он понял, что слово, которое искал, было «северный». Он видел подобный свет в Химачал-Прадеше[8], около Шимлы, когда был там с группой молодых врачей на конференции Министерства здравоохранения, посвященной инфекционным заболеваниям. Они жили в дешевом отеле высоко на склоне горы, и однажды, вернувшись около полудня в свой номер и открыв ставни, он увидел такой же свет. В нем далекие горы, ненадолго открытые взору, казались очень близкими, будто можно было дойти до них пешком.

Под бдительным взглядом Нортката Уинн одной рукой поднял отца и повел его из комнаты. Я за ними не пошла.

Они проехали через Северный Бервик по дороге, которая закончилась небольшой парковкой под сенью высоких деревьев. Джен уверенно направилась к песчаным дюнам по тропинке, кажется, хорошо знакомой ей. Ветер усилился с того момента, как они оставили машину, и Джон чувствовал его на своем лице и волосах. На нем был только легкий пуловер, и он продрог, несмотря на солнце, позолотившее примятую ветром траву.

Откуда-то из толпы вынырнул Джей:

Это было совсем другое море, холодное, оно пахло не так, как дома. Над волнами кружили и ныряли птицы, и им навстречу вдоль прибоя бочком спешили крабы.

– Привет, Алтея. Что с тобой?

Их руки соприкоснулись лишь на мгновение, но она тотчас взглянула на него. Он притворился, будто не заметил. Он не планировал ничего подобного, не планировал идти вдоль узкого побережья где-то в Шотландии с женщиной, своей соседкой, касаясь ее руки.

Она сказала:

Мне было холодно. Неловко. Все смотрели на меня сочувственно и озабоченно. И осуждающе, чего уж там. За последний год обо мне расползлись слухи: было бы наивно полагать, что никто ничего не знает. Теперь еще и это. Вернуться домой и окунуться в дерьмо. Я не могла пошевелиться. Не могла говорить.

— Мы можем пройтись вон до тех скал. Видишь? Да, вон до тех. А потом вернуться к машине другим путем.

– Может, тебе принести попить? Воды или чего-нибудь еще?

Он улыбнулся.

— Я немного замерз. Надо было взять куртку.

– Милая. – Молли Роб подошла и тронула меня за локоть. – Пойдем.

— Да, — ответила она. — Я же тебе говорила. Этой стране нельзя доверять. Все меняется, раз — и прошло. Думаешь, что тепло, как вдруг становится зябко.

– Был рад тебя увидеть, – сказал Джей.



Я не ответила, просто позволила Молли Роб увести меня из гостиной в коридор. Уинн с отцом уже были на верхних ступенях лестницы. Я бросилась за ними.

За несколько недель знакомства у них сам собой сложился ритуал. Она приходила и стучала в его дверь в начале вечера, и они вместе решали, кто будет готовить ужин. Иногда они ужинали в ресторане в нескольких улицах от дома. Вместе ходили в кино. Иногда она звонила, просто чтобы поболтать, например, про конфликт в офисе или какую-нибудь мелкую неприятность. Он рассказывал ей о коллегах и их разговорах. Пытался объяснить ей суть проекта простыми словами, а она пыталась понять. Но у нее в голове сложился образ Джона, склоненного над микроскопом и крутящего колесико фокусировки. Она не могла представить, как можно смотреть целый день на клетки. Он казался ей героем, вовлеченным в борьбу за раскрытие тайны жизни.

– Алтея, – окликнула она, но я не слушала, продолжая бежать вверх по лестнице, перескакивая через ступеньки.

Постепенно Джон узнавал о соседке все больше: она родилась и ходила в школу в Пениквике; ее отец был госслужащим и имел отношение к сельскому хозяйству и поддержке фермерства, а мать работала парикмахером, стригла людей на дому. У Джен была сестра, которая уехала в Лондон и работала там на коммерческой радиостанции. Соседка рассказала ему про учебу в университете имени Непера[9], как жила в студенческой квартире над пиццерией и там всегда пахло моцареллой и базиликом, но никто не жаловался, все постепенно привыкли.

В конце холла второго этажа мелькнула и исчезла в отцовской спальне идеально причесанная голова Уинна, дверь за ними аккуратно защелкнулась. Я добежала до двери и дернула ручку, но она не поддавалась. Он запер дверь – мой родной брат запер от меня отца в спальне. Я постучала.

Один из коллег Джона, исследователь, который был особенно груб с профессором, сказал Джону, когда они пили кофе в маленькой комнатке для персонала:

– Уинн, – я старалась не повышать голоса, – впусти меня.

— Вижу, у тебя появилась девушка. Она ничего.

Джон удивленно посмотрел на него, но потом понял.

За спиной появилась Молли Роб:

— Я видел вас в ресторане, — продолжил коллега, — Ты с ней там познакомился?

– Алтея, милая, не надо устраивать сцен.

Джон смотрел в пол. Он всегда стеснялся таких вещей. Может, с ним что-то не так? Другие люди открыто говорили об этом, но он — никогда. Он был очень застенчив.

— Она моя соседка, — ответил он. — Ее квартира прямо под моей.