Вскоре начались советы, что дома надо ходить в специальном домашнем платьице, а не в брюках, душиться следует с крайней осторожностью, короткие стрижки ужасны, а челка превращает человека в обезьяну.

Я подумал.

Еще до замужества Надя стала немножко подрабатывать репетиторством. Она умела объяснить материал, брала недорого, так что постепенно клиентура расширилась. Заработанные деньги, естественно, уходили в общий котел вместе со стипендией. Надя не жалела, но думала, что средствами можно бы распорядиться иначе. Было дико видеть, как львиная доля уходит на еду. Пищеварение свекрови никогда не капризничало от хорошего рыночного мяса, сыра, ветчины, копченой колбаски, ленинградского зефира, шоколада и прочих деликатесов. На столе все время что-то такое было, и на обычных продуктах тоже не экономили, если что не понравится – бестрепетно выливали в унитаз. К этому Надя так и не смогла привыкнуть.

— Из… железа.

Надя прикидывала, что если отказаться от хорошей колбасы, можно побелить потолки и поклеить обои, а если от конфет – поменять в кухне старую раковину, но вслух нельзя было это сказать.

— Железо у нас есть! Эй! кто там… Дать этому бледнолицему железа, сколько ему понадобится. Пусть десять самых расторопных моих подданных помогают ему.

Без разрешения родителей они с мужем не могли купить себе кровать, так и спали на его полуторке.

Что ж, обижаться грех, семья мужа действительно приняла ее как родную, только не как жену сына, а как малолетнюю дочь строгих родителей.

— Видите ли… — нерешительно сказал я. Типографские машины бывают нескольких родов: самая сложная — ротационная, для газет, потом бывают плоские, иллюстрационные… Самая простая, так называемая, американка…

Надя терпела, с улыбкой выполняя все указания, испрашивая разрешение буквально на каждый вздох, потому что надеялась: как только Алексей закончит академию, они уедут и заживут самостоятельно, а полтора года можно потерпеть ради хороших отношений в семье. Она ведь сирота, после смерти мамы никого не осталось, кроме мужа и его родителей.

IV

Свекор умер, когда она была беременна.

У моих ног лежала груда разного железа. Меня окружили десять откомандированных мне на помощь дикарей, и все они с рабской готовностью смотрели в мои глаза, ожидая первого жеста, чтобы начать работу.

Анастасия Глебовна тяжело переносила утрату, Надя, как могла, утешала ее, а свекровь поглаживала растущий живот невестки и говорила, что там прячется счастье и спасение, обожаемый внучок. «Теперь я буду жить только ради него!» – восклицала свекровь, а беременной невестке оставалось только надеяться, что это просто необдуманные клятвы, вызванные горем.

Я поднял кусок железа и повертел его в руках. мне часто приходилось видеть типографские машины, но в них было нацеплено столько разных колес, рычагов и винтиков, что я сейчас был в полнейшем недоумении — с чего мне начать.

В положенный срок Надя родила Яшу. Имя ей не нравилось, но его выбрала свекровь. Новоиспеченная бабушка диктовала, как кормить, когда купать и вообще фонтанировала ценными указаниями, но практической помощи от нее было маловато.

Иногда Надя чувствовала, что готова воспламениться от бесцеремонности Анастасии Глебовны, но успокаивала себя: «Мы скоро уедем». Мужу она не жаловалась, не хотела, чтобы он ссорился с матерью. Все равно скоро они покинут этот дом. Да и на что жаловаться? Свекровь голоса на нее ни разу не повысила, ни в чем не упрекнула и хочет только добра любимому внуку.

— Прежде всего, — промямлил я, — мы должны бросить ретроспективный взгляд и проследить дело книгопечатания со времени его возникновения. Один бедный человек, по имени Гуттенберг, родившийся в тысяча… (я пожалел, что со мной не было энциклопедического словаря) да… родившийся несколько веков тому назад, придумал, вместо рукописных букв, вырезанные из дерева. Сначала они вырезывались на целой доске, а потом Гуттенберг стал делать их подвижными…

Я запнулся и, безнадежно опустив голову, умолк.

После смерти мужа Анастасия Глебовна резко сдала. Капризное пищеварение обрело четкие благородные формы холецистита и панкреатита, появилась гипертония и, конечно же, «сердце». Что там было в этом сердце, бог его знает, но в нужный момент свекровь замирала, картинно приложив руку к левой стороне груди. «Скорая помощь» стала частой гостьей в доме. Наде было неловко перед врачами, что их отрывают от настоящей работы ради театральной постановки, но отказать Анастасии Глебовне в вызове бригады было невозможно.

Толпа дикарей с жадным доверчивым любопытством окружала меня, ловила каждое мое слово, каждый жест, как величайшее откровение…

Определив, что приступы случаются ровно тогда, когда свекровь опасается не получить желаемого, Надя пыталась свести к минимуму подобные ситуации, но все предвосхитить было невозможно. Например, муж с женой хотят купить двуспальную кровать, что может быть невиннее? А вот и нет! Это же придется выкинуть старое ложе обожаемого сына, приобретенное в свое время вместе с обожаемым мужем, отправить на помойку целую эпоху! А если Надя не может выспаться, то на антресолях есть прекрасная раскладушка.

— Да… вот, таким образом, и было изобретено Гуттенбергом книгопечатание… Впрочем, господа, прежде чем начинать устраивать типографию, мы должны заняться бумагой. Знаете ли вы, как делается бумага?

Надя заикнулась, что муж и жена должны спать вместе, получила в ответ умиротворяющую сладкую улыбку и сердечный приступ, разыгранный как по нотам.

— Мы о ней и не слыхивали, — заявил король.

— Неужели?! — вскричал я, с сожалением оглядев дикарей. — Ведь это такой пустяк! Должен вам сказать, что бумага изготовляется из тряпок, тряпки из отслужившей свой срок одежды, одежда из материи, а материя из льна, который — суть растение!

«Действительно, зачем кровать, когда мы скоро уедем?» – сообразила Надя и, закрыв дверь за врачами «Скорой», достала с антресолей раскладушку.

Я победоносно взглянул на ошеломленных дикарей.

И тут патетически прозвучало: «Я тебя от себя никуда не отпущу!» Сначала Надя только плечами пожала. Алексей – человек военный, пошлют, куда надо, мать не спросят. Но запустились дополнительные мощности в виде Шевелева, и перспектива остаться дома стала вполне реальной.

Король робко спросил:

Надя запаниковала. Они с мужем жили очень хорошо и дружно, поэтому она понадеялась, что Алексей прислушается к ней и они все-таки поедут служить. Но всегда уступчивый и внимательный муж неожиданно отказался, разгорелся единственный за всю совместную жизнь скандал. Надя кричала, что они комсомольцы и должны служить своей стране там, где больше всего могут принести пользы, а не прятаться трусливо под мамину юбку. Родина вырастила их, воспитала, выучила, теперь надо отдать долг. Надя действительно искренне в это верила и действительно хотела жить на благо Советского Союза и гордиться мужем и собой, не только и не столько желание избавиться от ига Анастасии Глебовны руководило ею. Поэтому ответ Алексея просто поразил.

— Не можешь ли ты, о, чужестранец, указать мне, какое из растений — суть лен?

Всегда спокойный и ласковый, муж вдруг ударил кулаком по столу и заорал, что государство давно отобрало все у его семьи, поэтому лично он никому ничего не должен. С какой радости он, коренной ленинградец, представитель древнего дворянского рода, должен бросать мать, родной город и тащиться неизвестно куда, обрекая себя, молодую жену и ребенка неизвестно на что. Он уедет, а место займет какой-то поганый лимитчик без роду-племени, очень хорошо, просто замечательно!

Я обвел глазами поросшую травой поляну, но, так как, не выезжая всю жизнь из города, никогда не видел живого льна, — то благоразумно ответил:

Надя оторопела. Она была согласна с Пушкиным, что гордиться славою своих предков не только можно, но и должно, только вряд ли Александр Сергеевич имел в виду, что раз предки постарались, самому можно уже ничего не делать.

Предки свою жизнь прожили, теперь наша очередь.

— Бумагу можно делать также из древесных волокон! Американцы приготовляют так называемую древесную бумагу. Должен вам сказать, что Америка со времени открытия ее Колумбом сделала большие завоевания в технике… Громадные мосты титанической работы, тресты, захватившие в свою власть всю промышленность…

Надя кричала, что Алексей сколько угодно может гордиться своим дворянским происхождением, но раз вступил в комсомол, то должен жить по-комсомольски, смело и свободно, и не бояться трудностей.

— Нет, нет, — перебил меня король. — Ты расскажи, как делается бумага из дерева?

Муж повертел пальцем у виска и заорал, что он умный человек и будет полезен стране именно здесь, на ниве науки, и во всякие дыры пусть едут плебеи и быдло, убогий гегемон, невесть почему возомнивший, что он может получать высшее образование наравне с интеллигентными людьми.

— Как? — да очень просто: электричеством!

На лицах дикарей было написано истерическое любопытство.

Надежда Георгиевна редко вспоминала этот ужасный разговор, поэтому теперь взволновалась так, что остановилась возле лавочки, стоящей во дворе. Видимо, совсем недавно на ней выходила посидеть какая-нибудь старушка, потому что на мокрых досках лежала почти сухая картонка. Что ж, Надежда Георгиевна воспользовалась оказией, села и закурила, твердо пообещав себе бросить сразу после окончания процесса.

— Что же это такое электричество? — спросил король. — Можешь ты его сделать?

Она словно заново пережила странное чувство, будто земля уходит из-под ног, возникшее во время того скандала. Надя еще до замужества заметила, что Алексей с родителями немного кичатся своими дворянскими корнями, но совсем чуть-чуть, и только в узком кругу. Ну и что, мама тоже рассказывала Наде о своих аристократических предках и показывала немногие уцелевшие фотографии, но разве происхождение – это повод думать, что тебе позволено больше, чем другим? Эта идея казалась не менее дикой, чем расизм и антисемитизм. А тут выясняется, что собственный муж придерживается столь абсурдного мировоззрения. Нет, невозможно, наверное, она просто неправильно его поняла.

— Каждый мальчишка в европейской школе проходит физику, — презрительно возразил я. — В жизни культурного человека электричество играет первенствующую роль: по освещенным электричеством улицам то и дело мчатся битком набитые трамваи, на верхние этажи высочайших домов человек попадает в одну минуту с помощью электрического лифта, гигантские синематографы запечатлевают все события, и человечество двадцатого века триумфально катит к далекому будущему среди электрических молний, освещенное голубым свет…

Она пыталась зайти с другой стороны, напоминала, как Алексею нравится клиническая работа, а гигиена – дело полезное, но очень уж скучное и неинтересное. Не лучше ли послужить пять лет, накопить опыта и поступить в адъюнктуру на нормальную кафедру? Время пролетит быстро, зато он потом всю жизнь сможет заниматься любимым делом, а не всякой ерундой.

— Нет, ты не говори нам так, — нетерпеливо перебил меня король. — Ты расскажи лучше, ну… как устроить синематограф!?

Все было бесполезно. Муж поступил в адъюнктуру на кафедру гигиены, молодая семья осталась в Ленинграде под крылышком свекрови, которой каким-то непонятным образом стало известно о Надиных порывах.

— Простите, — с достоинством возразил я. — Но я журналист, и всякую свою мысль привык облекать в законченную, округленную форму. А синематограф устраивается с помощью электричества.

Нет, Анастасия Глебовна ни разу не упрекнула невестку, напротив, стала с нею еще любезнее и добрее. Сказала, что понимает, как хочется жить своим домом, и обещает, что скоро Надюше предоставится эта возможность, «старая дохлятина» умрет в считаные часы и всех освободит.

— Да как же он, устраивается?!!

Надя бурно и искренне желала свекрови долгой жизни и заставляла себя верить, что болезни реальны. Она так хотела гордиться мужем! Разумеется, он остался в Ленинграде только потому, что нельзя оставить хворую мать в полном одиночестве, а вовсе не от малодушия. Он смелый человек, просто очень добрый и любящий сын.

— Он? Прежде всего, я должен…гм… объяснить вам, что такое электричество… Это таинственная, неисследованная еще как следует сила природы, той природы, которая в своем вечном многообразии…

Врачи «Скорой помощи» превратились почти в родственников, а участковая – в Надину подружку.

— Как мы можем получить электричество? — нервно вскричал король. — С чего начать? Ты нам это расскажи!

— Электричество? Существует, видите ли, два рода электричества… Положительное и отрицательное… Так называемые катушки Румкорфа, состоящие из…

В доме постоянно крутилось какое-то колесо Сансары из болезней Анастасии Глебовны: давление переходило в «сердце», которое, в свою очередь, вызывало холецистит, тот запускал панкреатит, отступавший только перед давлением. Иногда в этот круг вклинивалась банальная простуда или мигрень.

За несколько лет моей писательской работы мне ни разу не приходилось касаться электричества, и все мое отношение к данному предмету ограничивалось тем, что я однажды заплатил монтеру за починку звонков 4 рубля.

— Так называемый магнитный полюс, — пролепетал я, — который является следствием… Гм… В простейшем своем роде электричество в природе можно вызвать с помощью элементарнейших опытов… Например: вы берете гребенку и проводите ею по волосам… Характеристический треск, который вы слышите, и есть электричество, разряжающееся….

Поднимаясь утром, Надя первым делом думала: «Что сегодня?» – и быстро получала ответ. Свекровь говорила «мой панкреатит» или «мое давление» таким тоном, каким уместнее было бы сказать «моя звезда Героя Советского Союза».

— Он все врет, — послышался сбоку голос. — Он, решительно, ничего не знает. Давайте его съедим!

— Я ничего не знаю?! — с негодованием воскликнул я. — Сами вы врете! Я все знаю! Я могу посвятить вас в создавшуюся политическую конъюнктуру Европы, могу осветить с самой оригинальной точки зрения творчество Ибсена, расскажу вам о возвращении к культу Греции, о танцах будущего, о крушении индивидуализма, о кознях Австрии…

Участковая быстро сдалась и оставила попытки убедить пациентку в том, что она здорова, вместо этого выписывала всякие сложные микстуры и порошки, благодаря чему Надя обзавелась полезными знакомствами в рецептурном отделе районной аптеки. Если какого-то компонента вдруг не оказывалось, вся семья металась по городу как угорелая, лишь бы только микстура была готова в срок и в полном составе ингредиентов.

Меня связали и потащили куда-то…

А я говорил:

Из-за ребенка Надя закончила университет через год после мужа и была крайне удивлена, когда ей предложили остаться в аспирантуре. Муж убеждал, что такое бывает только по большому блату, просто так туда попасть совершенно невозможно, а тут вдруг ее, совершенно обычную студентку, вчерашнюю деревенскую девочку, раз – и оставляют!

— Аэропланы — суть аппараты тяжелее воздуха. Различаются — монопланы, бипланы и, так называемые, геликоптеры.

— А как они делаются? — с любопытством спросил тащивший меня дикарь

Она примчалась домой как на крыльях и сразу поделилась радостной новостью со свекровью, но в ответ получила лишь поджатые губы и укоризненный взгляд.

Подробно я этого не знал и потому, помолчав, сказал.

— Скоро человек завоюет воздух, и эти большие белые птицы будут реять в безоблачном небе, которое притихнет, будто изумленное дерзостью во все проникающего человеческого гения…

— Он будет очень вкусен, — похвалил меня один дикарь, ощупывая голову.

Выдержав мощную паузу длиной в полчаса, Анастасия Глебовна ласково улыбнулась и заметила, что предложение, безусловно, лестное, но надо крепко подумать и все взвесить, прежде чем его принять. Все-таки Надя не просто студентка, а замужняя женщина, мать семейства, и на первом месте должны быть интересы семьи, а не личные амбиции. Наука требует полной самоотдачи, а разве может себе позволить такое женщина, на которой дом? Да, сейчас Анастасия Глебовна делает все возможное, чтоб разгрузить невестку, но долго ли продлится подобное положение вещей? Скорее всего, нет, она же не кто иная, как старая дохлятина, и конец ее близок. Далее: семейству пора задуматься о втором ребенке. Сейчас его заводить рановато, но, к счастью, Надя еще молода, время есть, только нельзя забывать, что она по специальности – химик, и бог знает, какой гадостью придется дышать в этой самой аспирантуре. А вдруг из-за этого ребенок родится уродом? Нет, у женщины семья должна быть на первом месте! Яшенька – очень тонкий мальчик, с ранимой психикой, ему нужна материнская забота, ласка. И такой момент, о котором Надя сама должна была подумать: в счастливом браке жена не должна быть успешнее мужа. Надо ей, чтобы у Алексея развивался комплекс неполноценности? Надя уже вытащила одну счастливую карту – фантастически удачно вышла замуж, поэтому следует благодарить судьбу за то, что имеешь, а не гоняться за какими-то химерами. На двух стульях не усидишь, это всем известно, поэтому пусть Надя поступает в аспирантуру, но кончится это тем, что она и в науке не преуспеет, и счастливый брак разрушится.

— Он понравился мне с первого взгляда, — сказал другой.

Я слишком культурный человек, чтобы меня могла тронуть эта грубая лесть…

Слова свекрови показались Наде резонными, она сказала, что посоветуется с Алексеем, но Анастасия Глебовна убедила ее ничего не говорить мужу. Ему будет тягостно знать, что жена ради него пожертвовала научной карьерой, это тоже не пойдет на пользу браку.

Я промолчал и, брошенный на траву, стал терпеливо ожидать когда меня зарежут.

— Заявить им разве, — подумал я, — что я знаю, как делаются ружья? Я несколько раз возмущался в печати бесчеловечием пули дум-дум, негодовал по поводу отсталости России в деле вооружения артиллерии дальнобойными орудиями, но как все это делается — пусть меня повесят — не знаю…

Что ж, Надя пошла работать в школу…

Еще воспоминания о Чехове

Только через много лет, уже став директором, она сообразила, почему свекровь отговорила ее от аспирантуры. Причина самая банальная – деньги. Анастасия Глебовна всю жизнь не работала, и пенсия ей шла только за мужа, адъюнкт получал очень скромно, а если бы и Надя села на стипендию аспиранта, семье пришлось бы затянуть пояса, во всяком случае, отказаться от многих привычек, например, покупать мясо на рынке, потому что от панкреатита может спасти только «супчик из парной телятинки».

Сей труд автор благоговейно посвящает Н. Ежову… как автору остроумного труда о Чехове, напечатанного в «Историческом вестнике».
Надежда Георгиевна почувствовала жар в пальцах. Оказывается, за воспоминаниями она докурила до самого фильтра. Выбросила хабарик в урну, но вставать со скамейки не стала, хотя влага, кажется, просочилась сквозь картонку и слегка холодила зад.

I

Однажды мы с Антоном Павловичем сидели в его саду и тихо беседовали.

Так они и живут до сих пор, единственное, что изменилось к лучшему, – бабушка потеснилась на кухне и теперь разрешает невестке готовить. Только это уже перестало быть в радость…

— Вас спрашивают… Можно вас видеть? — доложил старый слуга.

Единственное, чего не отнять, – бабушка любит внуков, много занималась с ними, пока были маленькие, а теперь пустила Аню жить к себе в комнату, тут она молодец, за что ей искренняя благодарность.

Непосредственно за этими словами из-за спины слуги раздался веселый голос:

Но все остальное становится только хуже. Слава богу, хоть кровать разрешила купить, но на этом все. Ремонт они за двадцать лет так и не сделали, хоть и стали оба получать вполне прилично. Но львиная доля всех денег уходит на хорошее питание для бабушки, на лекарства, которых у нее целый комод, но всегда появляется что-то новенькое, которое непременно надо достать, на консультации профессоров, на санатории и на поездки в Крым. И попробуй хоть в чем-то откажи умирающему человеку!

— Чего там спрашивают?! Хо-хо! Смерть не люблю этих китайских церемоний! Доложи, да прими, да еще, пожалуй, визитые карточки потребуешь — терпеть не могу цирлих-манирлих. Здравствуй, Антоша!

Вот, кстати, показательнейший пример, который Надежда Георгиевна обязательно бы привела, если бы преподавала теорию Грайворонского: Аня взрослеет, хочет выглядеть красиво и нравиться мальчикам, а ходит в лохмотьях. Все эти восторги насчет былого качества и красоты старых вещей и философские соображения, что все развивается по спирали и сейчас в моду вошла как раз такая одежда, что двадцать лет пролежала на антресолях, – все это наглый самообман и подмена понятий. Сейчас красивая девочка – это девочка в импортных шмотках. Пусть Анина подруга Валя в своем нагромождении дефицита выглядит чудовищно безвкусно, а сама дочь в перешитом старье очень даже миленько, сути это не меняет. Мальчики, может, и заинтересуются Аней, а девочки – нет. Наверняка они жестоко высмеивают дочь. Конечно, ей хочется выглядеть модненько, нравиться самой себе, чувствовать уверенность в своей привлекательности, вот и просит, и имеет право, кстати. Она в жизни не имела новой вещи, кроме нескольких пар обуви и нижнего белья.

Антон Павлович привстал и недоумевающе посмотрел на веселого господина в лихо надетом набекрень котелке, с жизнерадостными, но немного мутными глазами и с манерами красиво развязными и размашистыми…

Но родители же идеальны! Нельзя признать, что они не достигли в жизни таких высот, чтобы получить доступ к дефициту, не умеют планировать быт и считать деньги. Гораздо проще доказать, что хотеть быть красивой нельзя и вообще думать о своих интересах очень плохо.

— Простите… — недоумевая, сказал Антон Павлович.

— Не узнаешь, шельмец?! Славой… как это говорится… обуянъ? Загордился? Хо-хо! Смерть не люблю, когда эдакое вот… двуногое — нос задирает!!!

А если спуститься с пьедестала, то дело решается на раз-два. Прости, я дура, боюсь свекровь и расфуфыриваю деньги. Вряд ли это изменится, давай ты сама заработаешь немножко на почте, например, а я добавлю. Или подумаем, не перейти ли тебе в другую школу, где учатся не такие упакованные детки?

— Не будете ли добры, — мягко сказал Чехов, юмористически взглянув на меня, — назвать себя, чтобы я мог вспомнить. С годами, знаете… память слабеет.

— Хо-хо! Как это говорится: Изабелла — ослабела! А ты, брат, изменился, похудел. Ну, что твоя чахотка? Небось, кровью харкаешь уже?

Но идеал – это святое. В результате ребенок страдает вдвойне – от проблемы, которая не решена и никогда не решится, и от угрызений совести, что у него такие плохие желания.

— Будьте добры, — вмешался я, выступая вперед, — сказать, кто вы такой, потому что Антон Павлович вас не может узнать.

На проклятом гнилом Западе, если подростки чего-то хотят, им говорят: «Иди заработай», а у нас, между прочим, в стране победившего свободного труда, бросают: «Ты не заслужил».

— А! И вы здесь… господин хороший! Как поживаете? Небось тоже пишете? Много развелось теперь пишущей братии… и всякий о себе мнит, что гений. Правильно, Антоша? Помнишь, как я тебя в былое время называл: Антошка-картошка? Да, брат, было времечко…

Веселый господин сел на мое место и, задумчиво сбивая суковатой палкой головки цветов на куртинах, продолжал:

Надежда Георгиевна покачала головой: а может быть, глупости все эти теории Грайворонского, и все гораздо проще – свекровь давит на нее, а она отыгрывается на дочери.

— Вот видишь, Антоша… ты меня забыл, а я тебя помню. Забыл Колю, шельмец?! А ведь в одной газете работали. Я о кораблекрушениях разных, о бешеных собаках писал, а ты рассказы мастачил. Хо-хо! Ловкач ты, брат! Нос у тебя есть. Потому и выдвинулся, что нос есть. Умеешь по ветру… А я тоже, брат… стал уже разные фельетонные фигли-мигли разводить. Читал, небось, как я на днях отцов города за городские скверы продернул? Ванька Арепьев часто говорил: бойкое у тебя, Коля, перо… Ох, бойкое! Помнишь Ваньку Арепьева?

Это ее сугубо личная ошибка, душевная слабость, и не надо пытаться оправдываться, что мир якобы устроен так, что иначе нельзя.

Всегда нам близки те гипотезы и теории, которые оправдывают наши слабости и пороки. Не мы такие, жизнь такая.

Чехов наморщил лоб.

Да, она попала в капкан, из которого нет выхода, но разве это повод откусывать ногу собственному ребенку?

— Что-то не помню… Фельетончика вашего о скверах, к сожалению, тоже не читал.

Все-таки надо домой. Надежда Георгиевна поднялась, отряхнула пальто и вдруг подумала, что они с мужем счастливы в браке, но живут в разных мирах. Алексей существует в идиллической семье, где все друг друга обожают, а она – как рабыня и бесправная служанка. Он счастлив естественно, непринужденно, а она – ценой колоссальных усилий.

Веселый господин протяжно свистнул.

Тут Надежда Георгиевна увидела такое, что сразу вынырнула из воспоминаний, а сердце тревожно заколотилось. По гравиевой дорожке, пересекающей двор, медленно шла дочь, а рядом с нею вышагивал не кто иной, как Дима Шевелев.

— Да ты что, Антоша… В самом деле в знаменитости продираешься? За литературой не следишь, бывших друзей не признаешь… Оттого и вид у тебя такой… туберкулезный! А я, брат, тебе одну штукенцию притащил. Замечательная повесть. Сам и писал, милый Антуан, собственными руками. Прочти и скажи свое вещее слово. Может, в «Русское богатство» пристроишь.

Надежда Георгиевна бросилась навстречу дочери:

– Аня!

Антон Павлович со вздохом взял пожелтевшую, растрепанную, видавшую виды рукопись и развернул ее.

– О, мама, привет! А мы с Димой ходили Мийку поминали…

— Она у вас… гм… не обработана.

– Здравствуйте, Дима, – процедила Надежда Георгиевна.

— Как не обработана? Врешь, брат, до последней запятой обработана!

Он, поздоровавшись, улыбнулся, блеснул прозрачными глазами.

— Да вот тут… первая же фраза: «К высокому гроту подъехал мужчина, который зиял темным загадочным отверстием…» Кто зиял?

«Высокий и широкоплечий, – подумала Надежда Георгиевна мрачно, – не уступит в стати Мостовому».

– Мама, я пригласила Диму на чашку чаю, можно?

— Конечно, грот. Всякий по смыслу догадается. А я уже вижу, брат, что ты подкапываешься. Нехорошо, Антоша… Неискренно! Конечно, с таким отношением к товарищу — никакое «Русское богатство» не напечатает. Ну, бог с тобой! У меня есть к тебе другая дружеская просьба… дай мне пятьсот рублей!

Она кивнула, и все трое направились домой.

— Как — пятьсот рублей?

Муж отсутствовал, что ж, в преддверии защиты это не удивительно, Надежда Георгиевна не собиралась волноваться и предполагать худшее. Во-первых, не верилось, что ее порядочный и любящий супруг способен с кем-то закрутить, а во-вторых, нагуляется и вернется. Если мужчинам это необходимо, пусть действует, а мы не станем трепать нервы ни себе, ни ему. Только все наверняка гораздо прозаичнее – муж отвозит в такси своего подгулявшего академика или вычитывает его статью. Все-таки есть плюс, что она не пошла в аспирантуру, – научная карьера, оказывается, требует известной доли лакейства и почему-то забирает много денег. Все время приходится кого-то умасливать, отвозить-привозить, делать подарки и так далее.

— Взаймы. Потом сосчитаемся.

Впрочем, сейчас не самое подходящее время для таких размышлений, если учесть, кто сидит у нее на кухне! Надежда Георгиевна стремительно переоделась в домашнее платье, поправила прическу и вылетела к гостю. Аня как раз накрыла чай.

— Да у меня такой суммы, право, нет…

– Мама, а можно дать Диме какие-нибудь папины носки? Он промочил ноги на кладбище…

— Полно врать-то! Небось в год зарабатываешь в пять раз больше. Ну, нет пятисот, дай триста. Я тебе оставлю мою рукопись… За нее всякий издатель даст в десять раз больше!

– А ты? Хотя какой смысл спрашивать, в твоих-то сапогах наверняка!

— Уверяю вас… У меня при себе рублей тридцать-сорок есть. И на те я должен жить всю неделю. Впрочем, половину — могу.

– А вот и нет! Дима меня не пустил к могилке, заставил ждать у входа.

— Эх, Антоша! Засушила тебя слава! Мелок ты стал: товарищам завидуешь, в денежных отношениях потерял широту русской души… Жмешься, брат! А ведь все равно — кашляешь, кашляешь, да и помрешь скоро… Кому свои миллионы оставишь?

«Какой ты, Дима, молодец, когда не нападаешь на женщин!» Надежда Георгиевна принужденно улыбнулась, достала из буфета мед для профилактики простуды и отправилась за чистыми носками.

Веселый господин похлопал меня по плечу, как бы призывая в свидетели своего утверждения, покачал головой и, обиженный, исчез так же неожиданно, как явился.

Шевелев переоделся, скомкал мокрые носки в кулаке, но Надежда Георгиевна отобрала их. Постирает и вернет.

Больше мы с ним не встречались…

– Спасибо.

II

Когда в печати появились воспоминания Куприна, Бунина и Горького — о Чехове, веселый господин решил, что настала его очередь.

Надежда Георгиевна думала, раз они ходили на кладбище, то за чаем станут вспоминать Мийку, поэтому сама завела разговор о нем, но ее не поддержали.

«Что ж… — подумал он… — Недаром Ванька Арепьев частенько говорил, что у меня бойкое перо. Попробуем!»

Аня с Димой только молча переглянулись, и Надежда Георгиевна поняла, что, возможно, ей и простили, что она когда-то отказала Мийке в прибежище, но считают недостойной разговаривать о нем.

Веселый господин отодвинул начатый фельетон о непозволительном отношении отцов города к водопроводному вопросу и начал:

Дочь явно хотела, чтобы мамаша оставила ее наедине с Шевелевым, но Надежда Георгиевна не собиралась делать этого ни при каких обстоятельствах. Она начала пустой светский разговор, а минут через двадцать сказала, что необходимо высушить Димины ботинки. Пусть Аня возьмет фен и поскорее этим займется.

Воспоминания о Чехове

– Доченька, мне нужно несколько минут поговорить с Димой наедине.

– Слушаю вас, Надежда Георгиевна, – улыбнулся Шевелев, когда Аня убежала, а из коридора раздалось завывание фена.

Должен сказать, что Чехова я знал очень близко… Начинали мы с ним в одной газете, и я по-приятельски даже называл его Антошей.

– Дима, скажите, вы знали Светлану Гольцеву? – без обиняков спросила Надежда Георгиевна, внимательно глядя на собеседника, чтобы оценить его реакцию. За годы работы педагогом она научилась чувствовать, когда ей врут, по крайней мере хотела в это верить.

Только Дима не смутился, а спокойно и прямо встретил ее взгляд:

«Эх, ты, — говорю, — Антошка-картошка!»

– Да, знал. Я ухаживал за Светой, но она трагически погибла.

Надежда Георгиевна решила не отступаться:

Зная его близко, должен сказать, что дружественная критика окружила его совершенно незаслуженным ореолом и каким-то идолопоклонническим отношением…

Мало кому известно, что слухи о доброте и деликатности Антона Петровича были сильно преувеличены. Наоборот, покойный писатель к своим бывшим товарищам по работе относился с невыносимым пренебрежением, еле узнавал их при встрече.

Кроме того, угасший писатель был скупенек и часто, позванивая в кармане сторублевками, отказывал в займе даже своим близким нуждающимся друзьям.

Отличительной чертой незабвенного покойника была грубость, доходящая порой до наглости… Так, например, пишущий эти строки был свидетелем того, как Антон Павлович раскритиковал прекрасную повесть маститого писателя, который находился тут же. Нужно ли говорить, что эта грубая критика была совершенно несправедлива, являясь результатом болезненной зависти к более талантливым коллегам чахоточного писателя…

Покойный, конечно, понимал, что его нудные, тягучие измышления, лишенные элементарного знания жизни, сразу тускнели и терялись рядом с прекрасными, полными жизненной правды произведениями маститого автора. «Чего же спят наши отцы города, не обращая внимания на позорное состояние городской канализации».

К числу отрицательных свойств дорогого всем покойника нужно отнести также его известную близким приверженность к алкоголю и полнейшее неуменье отличать свое от чужого. (Пишущий эти строки хорошо помнит, как незабвенный писатель обменял свои старые калоши на его новые и спрятал однажды, якобы по рассеянности, вместо носового платка — совсем новенькую салфетку.)

В будущем автор настоящих воспоминаний о Чехове постарается глубже и полнее очертить физическую и моральную физиономию писателя, так безвременно угасшего (настолько безвременно, что он забыл возвратить автору этих воспоминаний серебряный портсигар и три рубля денег, похищенных тайком знаменитым певцом русских сумерек)…

Крайние течения

Сотрудник московского журнала «Весы», декадент Эллис, уличен в похищении листов и порче книг в публичной библиотеке. (Газетная хроника)
I

— И вам не стыдно? — укоризненно спрашивал судья, смотря на стоявшего перед ним Декадента, — ну, скажите: пара ли она вам?

— Она из хорошей семьи, — ответил, моргая глазами, Декадент. — Отец ее был предводителем стада, и потом жил несколько лет на городской конюшне, и мать получила на выставке медаль.

Друзья некоторое время походили по разным магазинам в ожидании, когда настанет время идти в отель, на встречу с Биллом. И неожиданно они увидели Йо-Йо.

— Да, но ведь она же — коза!

Он ехал на старой машине тети Полли и дал резкий гудок, когда какая-то пожилая дама перебежала дорогу. Четверо друзей стали молча подталкивать друг друга. Заметит он их или нет? Они почти хотели, чтобы негр их заметил.

— Коза, господин судья.

Так и случилось. Сначала негр увидел Филиппа, потом – Джека с попугаем на плече, а следом и обеих девочек, которые стояли позади братьев. Он был так поражен, что забыл повернуть руль и чуть было не наехал на полицейского.

— Так как же вы так?! А?..

– Эй, ты! Смотри, куда едешь! – сердито прикрикнул на него страж порядка.

— Я не из расчета, господин судья. Я по любви.

Йо-Йо пробормотал извинение и снова уставился на ребят.

– Не убегайте! – взволнованно прошептал Джек. – Ему не удастся поймать нас, ведь он не может бросить машину. Пойдем себе дальше и не будем обращать на него никакого внимания.

— Что же вы нашли в ней хорошего? Коза — козой и останется. Вот вы говорите, что хотите узаконить вашу любовь браком. Намерение в своем первоисточнике — почтенное. Не спорю. Но подумали ли вы о тех тяжелых осложнениях и инцидентах, которые должны возникнуть потом? Вы из хорошей семьи, у вас есть престарелые родные… Того ли ожидали ваши папа и мама, когда растили вас и качали на коленях, маленького, с кудрявой головкой, о такой ли партии для своего первенца думала ваша уважаемая матушка? Уж не говоря о том, что ваш брак, как противный каноническим правилам, будет только гражданским, подумали ли вы о том, что будет, если ваши родственники, ваши друзья захотят познакомиться с вашей… супругой? Сможете ли вы ввести ее в порядочное общество равноправным членом и не заставит ли она своим бестактным поведением краснеть вас, с первых же шагов ее светской жизни? Я понимаю, конечно, вы скажете: я молод, я ее перевоспитаю, с милым рай в шалаше, ну… и прочее там… Хорошо-с! А о старости… О старости своей подумали ли вы, молодой человек?! Кто вам — хворенькому, седенькому, слабенькому подаст напиться?! Кто поправить вам подушку и даст в чайной ложечке лекарство? Коза? Коза пригреет вас, приголубит, утешит и облегчить в жизненных неудачах и передрягах?

Оживленно болтая, они шли по улице, делая вид, что не заметили негра. Когда он несколько раз их окликнул, ребята притворились, что не слышат.

Йо-Йо не верил своим глазам. Как они умудрились добраться до города? Они не могли сюда добраться ни автобусом, ни поездом, ни на лошади. Велосипедов у них не было. А пешком – слишком далеко. Вот загадка!

На глазах престарелого судьи стояли слезы.

Негр решил припарковать машину и спросить у них, как они сюда попали. Он побежал следом за ребятами, но в этот момент они как раз подошли к солидному отелю, где их должен был ждать Билл Смагс, и поднялись по ступеням ко входу.

Декадент плакал навзрыд.

Йо-Йо не решился преследовать их в отеле. Он остался стоять у подножия большой парадной лестницы, озадаченно глядя им вслед. Непонятно было, как эти сорванцы оказались в городе, но то, что они зашли в самый дорогой отель в городе, представлялось Йо-Йо еще более таинственным.

— Что же мне делать, господин судья? Теперь я и сам вижу, что она мне не пара.

Он вздохнул и присел на ступеньку. Ничего, он подождет, пока они выйдут, возьмет их в охапку, запихнет в машину, отвезет домой и расскажет тете Полли, где он нашел ее питомцев. Едва ли она будет в восторге от того, что дети тратят с трудом заработанные деньги в дорогих отелях, где они смогут купить разве что бутерброд.

— Гоните ее от себя!

А ребята тем временем, смеясь и болтая, поднимались по лестнице. Билл Смагс уже ждал их в холле. Он объяснил девочкам, где они могут умыться и причесаться. Когда те вернулись, они все вместе направились в ресторан.

— Она будет очень страдать, — прошептал Декадент, сморкаясь в носовой платок. — Мы так любили друг друга…

Угощение было отменным. Четверо друзей уплели за обе щеки все, что им подали, включая огромные порции мороженого.

— Вы должны ее возненавидеть!

– Ой, Билл, это было просто сказочно! – сказала Дина, с трудом переводя дыхание и откидываясь назад в удобном кресле. – Настоящий праздничный обед. Огромное спасибо!

— Спасибо, господин судья. Возненавижу. А тут еще у моего приятеля была собака… Очень красивая. Ее звали — Леди. Если бы…

— Нельзя, — твердо сказал судья. — Тоже нельзя. Гнать и ненавидеть!

– Наверное, вы – миллионер, – проговорила Люси, когда увидела пачку разноцветных купюр, которую Билл достал из бумажника, чтобы расплатиться с официантом. – Силы небесные, я так наелась, что теперь не могу встать!

— Тут еще кошку на днях я одну видел, — признался Декадент. — Препикантное создание!..

Джек вспомнил про Йо-Йо. Интересно, ждет негр их появления или нет? Мальчик встал и выглянул в окно, из которого видна была парадная лестница. Так и есть, Йо-Йо продолжал терпеливо сидеть на нижней ступеньке! Джек, ухмыляясь, подошел к друзьям.

— Ни-ни! Гоните от себя всякие соблазны… Поселите в своем сердце вместо любви — ненависть.

– А у отеля есть еще один выход? – спросил он у Билла.

— Поселю, господин судья, — обещал растроганный Декадент.

– Да, – удивился тот, – а почему ты спрашиваешь?

II

– Да потому, что добряк Йо-Йо караулит нас у парадной лестницы.

— И вам не стыдно? — укоризненно спрашивал судья, смотря на стоявшего перед ним Декадента. — Ну, скажите, разве для воспитанного молодого человека подходящее занятие — давить кошек веревками и травить собаками?

Билл понимающе кивнул.

— А мы потом этих собак кипятком обливали, — попытался оправдаться Декадент.

— Тоже нехорошо. нет в вас меры. То вы хотите козу осчастливить предложением руки и сердца, то собаку кипятком шпарите. Ведь собака вам ничего дурного не сделала?

– Мы потихоньку улизнем через боковой выход, – сказал он. – Пошли! Все равно уже пора возвращаться. Вы купили все, что вам было нужно?

Декадент подумал.

– Да, – дружно отозвались ребята и пошли следом за ним.

— Ничего.

Он провел их через боковой выход отеля, и они оказались на тихой улочке. Потом все уселись в автомобиль Билла и, счастливые, что провели такой замечательный день, пустились в обратный путь.

— Так зачем же вы ее кипятком обливаете?

Билл вел машину быстро, и скоро они уже были недалеко от Роки-Ледж. Билл высадил их, и ребята поспешили домой, чтобы успеть туда раньше Ио-Йо.

Негр приехал часом позже и выглядел злым и усталым. Он поставил машину в гараж и вошел в дом. Первое, что он увидел, была компания четверых друзей, которые безмятежно играли у подножия скал. Раздосадованный и недовольный, он уставился на них, не находя слов. Что-то тут не так! Ну да ладно, он все равно выведет их на чистую воду! Этой четверке не удастся водить его за нос! Никогда!

— Да, теперь я и сам вижу, господин судья, что это было лишнее.

ЙО-ЙО СНОВА В ДУРАКАХ

— Вот видите. А зачем кошек давить? Существо она чистенькое, никому вреда не приносит, а, наоборот, в хозяйстве полезное — мышей ловить — за что же ее убивать?

Йо-Йо все ломал себе голову над тем, как ребятам удалось добраться до города. Они могли дойти туда только пешком, но для этого им понадобилась бы уйма времени. Значит, они нашли кого-то, кто подвез их туда на автомобиле. Надо это выяснить!

Негр решил не спускать с них глаз. Он все время находил себе какое-нибудь дело, чтобы быть поблизости от четверки друзей. Они отправлялись на побережье, и он тоже шел туда, чтобы собирать топливо для печки. Если они оставались дома, он тоже никуда не выходил. Когда ребята поднимались на утес, негр, словно тень, следовал за ними. Он порядком надоел четверым друзьям.

— На-днях у тети моей, — оживился Декадент, — во какую мышь поймала!

– Он будет преследовать нас до тех пор, пока не узнает про Билла Смагса и про его лодку и машину, – сказала Люси. – Сегодня мы из-за Йо-Йо не можем выбраться к Биллу, и если так пойдет дальше, мы и завтра не сможем сходить к нему в гости.

— То-то и оно. И тетенька ваша, наверное, ее любит, молочком за это, печенкой кормить. А вы взяли ее, да веревкой удавили! Покличет ваша тетушка свою Машку: Машенька, Машенька, где ты? Ан, нет Машеньки… На веревке удавлена… Померла! Не нужно ей уже ни молочка, ни печеночки…

Избавиться от докучливого негра не было никакой возможности. Он был достаточно хитер, и хотя он явно следил за детьми, придраться к нему было трудно. Наконец ребята потеряли терпение. Однажды поздно вечером девочки поднялись на башню к Джеку и Филиппу, чтобы обсудить, что им делать дальше.

Старый судья прослезился.

– Придумал! – друг воскликнул Джек. – Я знаю, как нам от него отвязаться, а вдобавок еще и как следует надуть.

Декадент тоже плакал.

– Ну и как? – заинтересовались все.

– Мы пойдем в пещеру, – предложил Джек, – потом через люк спустимся в подземный переход, а оттуда – прямо в подвал. И пока Йо-Йо будет ждать нас на берегу, мы выскользнем из дома, поднимемся на утес и отправимся к Биллу.

— Не буду больше, господин судья.

– Прекрасная идея! – загорелся Филипп.

— То-то и оно. Вы бы лучше книжки читали, чем животных мучить…

Девочки сначала засомневались, потому что мысль о путешествии по подземному переходу не очень им понравилась. Но потом они вспомнили, что у них, как и у их братьев, были фонарики: где, как не в темном переходе, лучше всего их проверить?

— Буду книжки читать, господин судья, — пообещал Декадент.

Итак, на следующий день все они, включая Кики, отправились на берег. Йо-Йо следовал за ними по пятам.

III

– Оставь ты нас в покое, Йо-Йо, – взмолился Филипп. – Мы идем в пещеры, ничего там с нами не случится, не бойся!

– Госпожа Полли наказала мне строго-настрого, чтобы я не спускал с вас глаз, – отозвался негр.

— И вам не стыдно? — укоризненно спрашивал старый судья, смотря на стоявшаго перед ним Декадента. — Что дурного сделали вам книжки в Публичной библиотеке, что вы из них выдирали страницы?

Он уже не раз повторял эти слова, но ребята знали, что это только отговорка. К тому же негру доставляло удовольствие позлить их. Вот он и совал повсюду свой нос.

— Я полюбил чтение, господин судья.

Друзья пошли в пещеры, а Йо-Йо ходил неподалеку и собирал хворост. Ребята пролезли через люк в подземный переход, включили свои новенькие карманные фонарики и пустились в обратный путь, к дому.

— Так зачем же страницы выдирать?!

Девочки чувствовали себя не очень уютно: спертый воздух и запах плесени вызывал тошноту, а когда они ощутили, что здесь трудно дышать, им стало страшно.

— Я не все. Несколько страничек… И то в толстых книжках. Если тоненькая — я понимаю, что нельзя. Она оттого еще тоньше будет. А толстая — что ей сделается?

– Возвращаться назад – бессмысленно, – попытался подбодрить сестру Филипп и слегка подтолкнул ее. – Мы уже прошли половину пути. Не унывай, Дина! А то ты нас задерживаешь.

— Ну, поставьте вы себя на место другого читателя… Приходите вы, берете книгу, разворачиваете, ан от 16-й до 86 страницы — и нет!

– Не толкайся! – огрызнулась она. – Когда хочу, останавливаюсь, не твое дело!

– Эй, перестаньте ссориться, – сказал Джек. – Вы бы, наверное, выясняли отношения даже на корабле, который идет ко дну, или на самолете, который вот-вот разобьется. Перестань, Дина, иди вперед, не будь дурой!

— Как нет? Есть! — возразил Декадент, полез в карман и вынул несколько измятых листков. — Вот они!

Дина была готова поссориться и с Джеком. Но внезапно Кики закашлялся так похоже на Йо-Йо, что ребятам показалось, будто негр нашел подземный переход и идет за ними. И все, даже Дина, поспешили вперед.

— Так это у вас! Поймите, у вас, потому что вы их тайком вырвали… А возьмите вы другого читателя… Ну, ученого какого-нибудь, профессора, скажем, медицины. Нужно ему пополнить какой- нибудь пробел в теории, которая приведет его к открытию лекарства, скажем, от чахотки, поедет он в Публичную библиотеку, возьмет нужную книгу и — что же! Необходимые страницы вырваны. Что тогда получится: средство от чахотки не открыто, больные будут умирать по прежнему, — и все это сделали вы!

– Ничего страшного, это всего-навсего Кики, – успокоил их Джек, когда попугай кашлянул еще раз.

Декадент заплакал.

— Когда вы так хорошо все объяснили, то я, действительно, вижу, что был неправ. Я больше не буду, господин судья! Но что же мне делать, посоветуйте!?

Казалось, они никогда не дойдут до конца перехода. Но наконец они увидели у себя над головами деревянную крышку люка и направили на нее лучи своих фонариков.

— Боюсь вам и советовать, — сказал судья. — Советовал вам гнать от себя козу, вы стали давить кошек, посоветовал читать — вы стали драть страницы… Разве вот что… начните писать что нибудь!

Они надавили на нее, она заскрипела и открылась. Сначала в подвал вскарабкались мальчики, потом помогли Люси и Дине. Они поставили крышку на место и подошли к двери подвала. Пирамида из ящиков, стоявших рядом с дверью, обрушилась, ребята открыли дверь, снова поставили ящики на место и пробрались на кухню. К счастью, там никого не было.

— Это невозможно! — рыдая, воскликнул Декадент.

Потом они быстро поднялись на утес, стараясь идти так, чтобы их не было видно с берега. Они шли быстро, чтобы поскорее добраться к своему другу, Биллу Смагсу. Вспоминая про Йо-Йо, который напрасно ждал их у пещеры, они только посмеивались про себя.

— Почему?

Билл занимался своей лодкой. Он помахал ребятам рукой и сказал:

— Я уже пишу! В «Весах»!!

– Привет! Почему вас не было вчера? Я без вас скучал.

– Из-за Йо-Йо, – объяснил Джек. – Он все время ходит за нами, как тень. Похоже, он догадывается, что у нас появился друг, у которого есть автомобиль. Вот он и хочет разнюхать, кто это.