Вместе с запиской мне был передан кошелек, в котором оказалось пятьсот динаров.
Пределы щедрости
У Хотама спросили:
— Видел ли ты когда-нибудь кого-либо щедрее себя?
— Да, — ответил он.— Однажды я спешился у дома раба-сироты. У него было всего-то десять голов овец. Он тут же зарезал одну овцу, сварил ее и принес мне. Мне понравился кусочек мяса. Съев его, я сказал:
— Клянусь Господом, это было очень вкусно.
Юноша тут же вышел и зарезал подряд всех своих овец, вырезал из каждой туши понравившуюся мне часть, зажарил и подал мне. Я же об этом ничего не знал. Когда я вышел во двор, оседлал коня, вдруг увидел перед воротами много крови. Я спросил:
— Что это такое?
— Юноша зарезал всех своих овец, — ответили мне. Я пожурил его за это и сказал:
— Почему ты так сделал!
— Слава Богу, тебе понравилось что-то из моей собственности. Жадность — позорнейшая черта для араба.
У Хотама спросили:
— Что ты отдал ему взамен?
— Триста рыжих верблюдов и пятьсот овец, — ответил он.
— Так ты оказался щедрее его, — сказали ему.
— Увы! Он отдал мне все, что имел, я же дал ему немногое из того, что имею, — ответил Хотам.
Бедняк отдаст лепешки половину, Делясь по-братски крохою одной. Дороже это жеста властелина, Что делится с другим своей казной.
Поэт и щедрый Маан
Некий поэт пришел к порогу дома Маана ибн Заиды с мольбой о помощи. Несколько дней он простоял там, но его не приняли. Тогда он стал просить садовника:
— Подай мне знак, когда Маан выйдет в сад и сядет у воды.
Подошло то время, и садовник предупредил просящего о выходе Маана. Тот на дощечке написал двустишие:
О ты, Маана щедрость, пред Мааном Замолви за меня, — ведь больше некому!.. —
и пустил в воду. Когда дощечка доплыла до Маана, он велел поймать ее. Прочитав стихи, Маан потребовал к себе поэта и дал ему десять кошельков золота, а ту дощечку положил под свой ковер. На второй день он вынул дощечку из-под ковра, прочитал ее и призвал поэта, и дал ему еще десять тысяч дирхемов. На третий день он поступил так же. Поэт испугался, как бы Маан не пожалел о содеянном и не отобрал свое золото, и убежал. На четвертый день Маан вынул опять дощечку и велел позвать поэта, но того не нашли. Тогда Маан сказал: — В моих силах было так его одарить, чтобы в моей казне не осталось ни одного динара и ни одного дирхема, но у него не было желания иметь столько.
Кто щедрый?— Тот, кто прост перед просителем, Принесшим сердце, упованья полное, — И столько он отдаст, что не вмещается В мечте просителя, уже исполненной!
Находчивый бедуин
Некий бедуин в честь приезда одного из благородных предводителей арабов сложил касыду и прочел ее вождю. Концовка же ее была такова:
Длань протяни мне, что с изнанки привыкла раздавать Дары без счета, а снаружи — лобзанья принимать!
Тот великодушный протянул ему руку; когда бедуин поцеловал ее, тот шутя сказал:
— Твои усы поцарапали мою руку.
— Лапе могучего льва могут ли повредить толстые иглы ежа?— ответил бедуин.
Эти слова очень понравились этому предводителю, и он сказал:
— Твой ответ мне больше пришелся по душе, чем твоя касыда, — и приказал выдать бедуину вознаграждение: за касыду тысячу дирхемов, а за ответ — три тысячи.
Славословиями поднятый до небес, увы, Если цену слов не знает, — низок неприлично! — Слов знаток постиг различие истины и лжи, И хорошее от лучшего для него отлично.
О любви
Между двумя мудрецами шла беседа о любви. Один сказал:
— Свойство любви — всегда приносить мучения и беды, а влюбленный всегда мучается и страдает.
Другой возразил:
— Замолчи, ты, видимо, никогда не испытывал сладости примирения после ссоры и ни разу не познал вкуса соединения после разлуки. Никто в мире не чище и нежнее, чем чистые душой в любви, и нет грязнее никого, кто далек от мысли о любви.
В красоте мужского сердца — отсвет зарева любви: Если сердце безобразно, красоту не чтит оно! Пусть несведущий запомнит изреченье многомудрых: Где породу чтит порода, — душ родство утверждено.
Халиф Абу Бакр и невольница
Праведный Друг — да будет им доволен Господь — во времена своего халифства как-то прогуливался по улицам Медины. Проходя мимо дверей одного дома, он услышал громкий плач. Плакала женщина, читая стихи, а из глаз ее лились горячие слезы. Содержание стихов было таково:
О, прекраснее луны твой бессмертный лик, Солнца образ перед ним прятаться привык... До того, как мать вскормила молоком меня, Я уж кровь свою пила — алость губ твоих...
Слова стихов запали в сердце халифа — да будет доволен им Господь, — и он постучался в дверь. Вышла та, что пела эти стихи.
— Ты свободная или рабыня?— спросил он ее.
— Рабыня, — ответила она.
— Для кого ты читала эти стихи и по ком проливала слезы?— спросил халиф.
— О халиф, преемник Пророка, прости меня!— воскликнула она.
— Я ни шагну с этого места, пока не узнаю тайну твоего сердца, — сказал халиф.
Невольница тяжко вздохнула и назвала имя одного из юношей рода Хашима. Лучший Друг — да будет им доволен Господь — пошел в мечеть, позвал пред свои очи хозяина рабыни и купил ее у него, заплатив сполна ее цену. Затем отослал ее к любимому.
Сердце! Кто может твой образ любви скрыть от тебя? — Тот, кто безжизнен для жизни и чужд утех преходящих... Только страданье — одно средство к удаче и путь, — Плачь, чтобы жгло состраданье сердца всех проходящих!..
Рабыня-певица и влюбленный юноша
Рабыня-певица, прославившаяся красотой своего пения и нежностью исполнения, была к тому же необыкновенно прекрасна. Однажды она сидела около своего хозяина и играла на сазе, и пела. Юноша, сердце которого разрывалось от любви к ней, а голова кружилась от страсти, стоя за беседкой, слушал ее пение, весь обратившись в слух и покачиваясь в такт напеву.
Счастлив, кто сердце отдав, образ не видит, но звуки Ловит, слова разобрав — там, за стеною разлуки...
Неожиданно хозяин невольницы выглянул из беседки и увидел юношу. Он позвал его к себе, посадил рядом с собой за уставленную яствами скатерть и начал рассказывать всякие истории и высказывать различные суждения. Юноша слушал его рассеянно и не отрывал глаз от рабыни. Она ужимками задавала ему вопросы, он отвечал на них движением бровей, она загадывала загадки, встряхивая своими локонами, он отгадывал их своей улыбкой.
Что есть на свете желанней свиданий, Встречи влюбленных во вражеском стане? Речью бровей и очей — для объятий Ищут уловки и повода кстати!..
Так как беседа очень затянулась, то через некоторое время хозяин невольницы вышел по своим человеческим нуждам и оставил вдвоем этих влюбленных, так мечтавших об этом. Когда они остались наедине, то их влечение друг к другу еще более усилилось. Невольница первая нарушила молчание и сказала, обращаясь к юноше:
Богом клянусь, чьи навеки рабы Люди и призраки явно и тайно, Ты мне милей всех на свете людей, Виденных мной и в делах, и случайно!
Услышав эти слова, юноша почти закричал:
И сердце, и глаза мои — твой дом, Цвет всех красивых — в облике твоем. Я сердце преклонил! — А не склонилось бы, Оно лишь камень — знай о сердце том!
Невольница на это сказала:
— В мире у меня единственное желание, обнявшись вдвоем, испить из уст друг друга сладость любви.
— Я тоже об этом мечтаю, — ответил юноша, — но что я могу поделать, ведь Всевышний изрек: «В тот день друзья станут врагами друг другу, кроме тех, кто благочестив», то есть на следующий же день после Страшного суда всякая дружба для друживших превратится во вражду, кроме дружбы благочестивой, воздержанной, которая станет сильнее. Я не хочу, чтобы завтра был нанесен ущерб нашей любви и наша дружба обернулась враждой.
Сказав так, он закончил беседу и удалился, произнося стихи:
Любви мгновенной любящим не надо, Двухдневная любовь несет досаду... Ту избери, с которой жить до смерти, В ней обретешь спасенье и усладу.
Судьба невольника
Один ученый муж рассказывал:
«Когда у меня собирались друзья и я сеял в сердцах слушавших меня семена доброты, всегда на этих собраниях обслуживал нас старый слуга, аккуратно и вовремя исполнявший свои обязанности. И каждый раз он начинал вздыхать и плакать — и слезы эти были бесконечны.
Однажды я позвал его в укромное место и спросил у него причину этого. Он ответил так:
— Я когда-то занимался торговлей рабами и рабынями и этим зарабатывал себе на жизнь. Как-то я купил маленького невольника за триста динаров:
Уста, как сахар! Лик — луна, сверкающая свысока, — И сахар не отмыть пока кормилице от молока!
Я много трудился, воспитывая и обучая его искусству похищения сердец и утешения их. Когда лицо его озарилось желанием любви, его, как Юсуфа, я отвел на базар и стал покупателям восхвалять его облик и поведение. Вдруг я увидел стройного воина на коне, сидевшего в седле словно кумир, который, подъехав к нам, краешком глаза рассматривал моего невольника. Он спрыгнул с коня, подошел к невольнику и спросил:
— Как тебя звать, откуда ты родом, каким искусством владеешь и что умеешь делать?
Затем повернулся ко мне и спросил о цене невольника. Я сказал:
— Хотя его красота блестит, как новенький динар, все же его цена тысяча полновесных динаров высшей пробы.
Он ничего не ответил и незаметно для присутствующих протянул руку к руке невольника и что-то вложил в нее. После того как всадник ускакал, я узнал, что это было сто динаров высшей пробы.
На второй и третий дни он поступил так же, и сумма, данная им невольнику, достигла трехсот динаров. «Он сполна заплатил цену невольника, — сказал я сам себе, — не иначе, как его влечет к этому невольнику, но дать столько, сколько я сказал, не может». Когда он уезжал, я поспешил за ним так, чтобы он не заметил меня, и узнал, где он живет. С наступлением вечера я поднялся, нарядил того невольника в нежные, красивые одежды, обрызгал душистыми благовониями и пошел к дому того юноши.
Я постучал в дверь, он сам открыл ее и вышел. Он был поражен, увидев нас, и воскликнул:
— Воистину, мы принадлежим Богу и к Нему возвращаемся.— Затем спросил: — Что вас привело сюда и кто вам указал путь?
Я сказал:
— Несколько царевичей хотели купить этого невольника, но мы не договорились о цене. Я испугался, что могут похитить его ночью, и потому хочу оставить его у тебя, чтобы он эту ночь спокойно проспал под твоим покровительством.
— Войди и ты в мой дом, — промолвил юноша, — и оставайся с ним.
— Я не могу остаться здесь, у меня есть срочные дела, — ответил я и оставил ему невольника.
Возвратившись домой и закрыв дверь, я сел на постель и стал думать о том, как пройдет у них сегодняшняя ночь и чем закончится их встреча. Вдруг я услышал звук открывающейся двери, а вслед за ним на пороге появился мой невольник, плачущий и дрожащий.
— Что с тобой случилось, что произошло при беседе с тем юношей, что ты вернулся в таком состоянии?— спросил я.
— Тот юноша умер и отдал душу любимому Богу, — ответил невольник.
— Господи, помилуй меня, — воскликнул я, — как это произошло?
— Когда ты ушел, — начал рассказывать раб, — он завел меня во внутренние покои и принес для меня различные яства. Когда я поел и помыл руки, он постелил для меня постель, умастил меня мускусом, обрызгал розовой водой и уложил спать. Затем присел у моего изголовья, притронулся пальцами к моей щеке и сказал:
— О Господи, как он прекрасен, как мил и привлекателен и как противно то, чего я желаю, и в стремлении к этому страдает моя душа, хотя возмездие Всевышнего за это сильнее всего, и человек, охваченный этой страстью, несчастнее всех.
Затем воскликнул:
— Воистину, к Нему мы возвращаемся.
И еще раз притронулся к моей щеке и проговорил:
— Клянусь, он настолько прекрасен, что будит столько надежд, упований. Но целомудрие и чистота более прекрасны, а воздаяние, обещанное за них, более полно.
После этих слов он упал. Я стал его трясти, но он был уже мертв и ступил на путь вечной жизни.
— Я плачу, когда вспоминаю того юношу, — сказал старик.— Никогда я не забуду его чистоты, добродетельности, мягкости характера, ясности ума и нежности, никогда не померкнут перед моим взором красота его качеств и совершенство его достоинств. Пока я жив, я буду идти этой же дорогой, когда придет время умирать, мне хотелось бы умереть так, как он».
Если уйдет он, кто был благостней целой Вселенной, — Горестней целой Вселенной я горько заплачу... Сердце из глаз моих в прах точит кровавые слезы: Так, собираясь в могилу и сам, — только заплачу!
Смерть влюбленных супругов
Юноша по имени Салил из известного своим великодушием одного из арабских племен прославился своей красотой и воспитанностью: ни в битвах со львами, ни в схватке с храбрецами он не проявлял слабости и малодушия.
Полюбил он дочь своего дяди по отцу. Он был охвачен страстью к ней, мучился и страдал, пока достиг цели и испил все тяготы любви, пока удостоился чести увидеть красоту возлюбленной.
Еще не успокоился он от радости соединения с любимой, еще из кубка соединения с ней выпил не больше глотка, как вознамерился он переехать с того места на другое и на новом месте найти покой. Посадил он ту луноподобную в паланкин и повез туда, куда влекло его сердце. Пройдя один дневной переход, достиг он приятной, радующей глаз местности. Он остановился, спешился и спустил на землю паланкин.
Вдруг он увидел тридцать приближающихся всадников. Он вскочил, опоясался оружием, сел в седло и поскакал им навстречу. Когда те приблизились, он понял, что это его враги и они хотят его убить. Он стал сражаться против них, многих из них убил, но и сам получил тяжелые раны. Тогда он вернулся к своей жене и сказал:
Новость грозная приходит: враг убить меня готов. Сядь... Гляжу я с сожаленьем в глубину твоих зрачков. Чтоб желанного добиться от тебя другой не мог, Кровь твою пролить я должен. Нет исхода! Рок суров.
Она ответила:
— Клянусь Господом, если ты не прольешь мою кровь, то я сама пролью свою кровь и смешаю ее с твоею. Но лучше, если ты предупредишь и снимешь эту тяжесть со своего сердца.
Салил встал и запел эту песню:
Бесчестным небом, злым, пустым в его гордыне Я побежден, прижат спиной к могильной глине, А ту, чью жизнь моя любовь хранит в пустыне, Я должен сам убить своей рукою ныне.
А потом он рассек мечом ту шею, к которой ревновал воротник ее платья и плакал от зависти к ожерелью, обвивавшему ее. Итак, в одно мгновение он потушил ту свечу, озарявшую мир, и, омыв свое запачканное пылью лицо в ее крови, краснолицый, опять поскакал навстречу тем черным душам. Он убил нескольких из них, наконец, и сам сложил свою голову. Как только об этом услышали родичи Салила, они, раздирая на себе одежды и вырывая волосы, устремились к этому месту. Они увидели обоих влюбленных в крови, привезли на кладбище племени и похоронили в одной могиле.
С почтеньем ложе им в земле устроили двоим, Чтоб не унижены ничем, без горя и стыда, Проспали вместе хорошо весь долгий смерти срок И встали радостно вдвоем в день Страшного суда!
История великой любви и дружбы
Хорошо воспитанный юноша по имени Аштар влюбился в прекрасную девушку, которую звали Джайида, дочь одного из вождей племени. Постепенно связь и дружба между ними становилась все теснее и сильнее, но они скрывали свою тайну от чужих и близких и стремились по силе возможности ее не обнаружить.
Но недаром говорят:
Что любовь, — то словами открыть невозможно, Но двум сотням завес ее скрыть невозможно!
В конце концов тайна их раскрылась и была выведена из укрытия сокровенности на общее обсуждение.
Между двумя родами вспыхнула вражда, пролилась кровь, и род Джайиды свернул свои шатры и поселился в других краях. Когда боль разлуки стала невыносимой от длительности, а страсть — непреодолимой, однажды Аштар одному из своих друзей сказал:
— Можешь ли ты поехать со мной и помочь мне увидеться с Джайидой, ибо моя душа в мечтах о ней дошла до предела и для меня день из-за разлуки с ней превратился в ночь.
— Слушаюсь и повинуюсь, — ответил друг, — все, что ты скажешь, сделаю и все, что прикажешь, поспешу исполнить.
Оба поднялись, подготовили своих верблюдов к пути, сели и поехали. И ехали они сутки и еще день и только к вечеру достигли тех краев. Остановились они в горном ущелье недалеко от стойбища Джайиды, уложили на отдых верблюдов, и Аштар сказал своему другу:
— Отправляйся в становище искать ту пропавшую верблюдицу, но ни с кем не говори обо мне, кроме такой-то невольницы, пасущей ее овец и являющейся наперсницей ее тайн. Передай ей от меня привет, принеси от нее весть о Джайиде и укажи ей место нашей стоянки.
Друг Аштара рассказывает:
— Я поднялся и пошел к стоянке Джайиды. Первым человеком, встретившимся мне, была та самая невольница. Я ей передал привет от Аштара и спросил о Джайиде.
— Джайиду выдали замуж, и муж ее держит в строгости и насколько возможно оберегает от общения с посторонними, — поведала невольница, — Но вы увидитесь с ней. Ко времени вечернего намаза будьте в той роще, что расположена за таким-то холмом.
Я быстро вернулся и сообщил обо всем Аштару. Мы поднялись и, осторожно ведя за собой верблюдов, до условленного времени добрались к указанному месту.
Сидели при дороге мы, рыдая и стеная, Единственную ждали мы, — как долго ждать, — не зная... И вдруг хальхалей тихий звон послышался... Вставайте! Четырнадцатидневная взошла луна земная!
Аштар вскочил и устремился к ней навстречу, приветствуя ее, поцеловал ей руку. Я отвернулся от них и пошел в другую сторону. Они окликнули меня:
— Иди сюда, ничего недозволенного между нами нет, и кроме беседы ни о чем другом мы не помышляем.
Я вернулся, все уселись, и потекла у них беседа о прошлом и будущем. В конце Аштар сказал:
— Я надеюсь, что этой ночью ты будешь со мной и лик моей надежды не омрачишь когтями разлуки.
Джайида ответила:
— Клянусь Господом, это никоим образом невозможно, и для меня нет тяжелее этого дела. Неужели ты желаешь повторения прежних событий, и чтобы круговорот дней вновь обрушил на меня те муки и страдания, которые я уже испытала.
Но Аштар сказал:
— Клянусь Господом, не отпущу тебя и из своих рук не выпущу полу твоего платья.
Скажи грядущему: «Приди!» —
Идущему: «Да будет!»
— Хватит ли терпения у твоего друга, — спросила тогда Джайида, — исполнить все, что я скажу? Я поднялся и произнес:
— Все, что ты скажешь, — я выполню и буду тысячу раз благодарен судьбе за это, даже если мне придется отдать жизнь.
Тогда она сняла с себя одежды и протянула их мне, молвив:
— Надень их, а свою одежду отдай мне. Затем продолжала:
— Отправляйся и как-нибудь проберись в мой шатер и сядь за завесой. Придет мой муж, принесет чашку молока и скажет: «Это твой ужин». Ты не спеши ее брать, немножко замешкайся. Тогда он даст тебе ее прямо в руки или поставит на землю и уйдет, и до утра не вернется.
Все я сделал так, как она сказала. Когда пришел ее муж и принес чашку молока, я решил пококетничать и не стал брать ее. Тогда он решил поставить чашу на землю, я же захотел взять ее из его рук и задел ее. Чаша перевернулась, молоко пролилось, а муж Джайиды пришел в ярость и, сказав: «Она еще со мной дерется», протянул руку, достал плеть из кожи оленя, длиной от его шеи до хвоста, тяжелую, как лапа сильного зверя.
Потолще эфы, а длиной — гадюка, Ее талант — изображенье змей, Доска для рисованья — плоть несчастных... И это — все, что сказано о ней!
Оголив мою спину, как брюхо барабана, он начал стегать по ней размеренно и беспрестанно, словно барабанщик в барабан в день битвы. Я не мог кричать, ибо боялся, что меня выдаст мой голос, и терпенья моего уже не было, так как мне казалось, что от его ударов лопается кожа на моей спине. Я дошел до того, что готов был кинжалом перерезать ему горло и пролить его кровь, но подумал про себя: «Опять вспыхнет такая вражда, что устранить ее никто не будет в силах», и я терпел. Об избиении меня мужем Джайиды узнали ее мать и сестра. Они вбежали, вырвали меня из его рук, а его самого вытолкали из шатра.
Скоро мать Джайиды вернулась, думая что я — это ее дочь. Я начал плакать и стонать, укрыв голову одеждой и повернувшись к ней спиной. Она обратилась ко мне:
— О дочь моя! Побойся Бога и не делай того, что не угодно нраву твоего мужа, ибо волосок с головы твоего мужа лучше тысячи Аштаров. Кто такой Аштар, что из-за него ты так мучаешься и пьешь эту чашу страданий?!
Затем она встала и добавила:
— Я пошлю к тебе твою сестру, чтобы она в эту ночь была твоей утешительницей и наперсницей твоих страданий.
Приблизительно через час пришла сестра Джайиды и начала плакать, проклиная избившего меня. Я ничего не говорил ей, и она улеглась рядом со мной. Когда она успокоилась, я протянул руку и, крепко зажав ей рот, сказал:
— Так как сестра твоя сейчас с Аштаром, то вместо нее я принял все эти побои. Ты об этом молчи, иначе и вы будете опозорены, и я.
Сначала ее обуял дикий ужас, затем он сменился расположением ко мне, и до рассвета она все вспоминала это происшествие и смеялась. Как только стало рассветать, вернулась Джайида. Увидев меня не одного, она испугалась и произнесла:
— О, кто это рядом с тобой?
— Твоя сестра, — ответил я.— Хорошая у тебя сестра.
— Как она очутилась здесь?— спросила Джайида.
— Спроси это у нее, а у меня нет времени, — ответив так, я взял у нее свою одежду и отправился к Аштару. Оба мы оседлали своих верблюдов и пустились в обратный путь. В пути я рассказал ему о своих злоключениях. Он оголил мою спину, увидел раны от плети и долго просил у меня прощения, а в конце сказал:
— Мудрецы изрекли: «Друг нужен в день беды, так как в дни радости их немало».
В горький день, когда беда гнетет, Друг придет — и боли меньше стало. В горький день для сердца нужен друг, В радости друзей всегда немало.
Халиф и раб-певец
Когда Рашид прибыл в Куфу, один из его вазиров пошел на невольничий рынок. Ему предложили молодого раба, который своим пением мог заворожить даже птиц. Вазир сообщил Рашиду об этом, и тот велел купить этого невольника.
Когда халиф со своей свитой выехал из Куфы, все услышали, что невольник беспрерывно плачет и поет одно и то же:
О ты, проливший кровь мою мечом тоски о милой! Ведь обезумевшего кровь бесцельно лить не станешь... Разлуки день меня сломил... Что ж месяцы и годы? Мое отчаянье поняв, меня хулить не станешь...
Это дошло и до Рашида. Он призвал к себе этого невольника, начал его расспрашивать и узнал, что в Куфе он оставил свою возлюбленную.
Халиф сжалился над рабом и освободил его от рабства. На это вазир заметил:
— Жаль, что освободили столь сладкоголосого. Рашид на это ответил:
— Жаль столь высоко воспарившего держать в рабстве.
О Ты, кому все люди подневольны, Даришь рабам свободу произвольно. Освободи того, с разбитым сердцем, — Он раб любви, и этого довольно.
Увядшая любовь
У красавицы, от любви к которой потеряли голову тысяча мудрецов и в квартале которой от голосов тысяч влюбленных постоянно стоял шум, прошла пора молодости и свежести и наступила осень увядания.
И влюбленные свернули ковер пирушек и развлечений с ней и перестали приходить к ней.
Одному из них я сказал:
— Ведь это все та же красавица, что и была, — те же глаза и брови, те же уста, а стан ее стал еще выше, а тело — пышнее. И как же это бессовестно и бесстыдно, какая это неверность и непостоянство, что ты подобрал подол бесед с ней и прекратил водить дружбу?
— Увы, — молвил он, — что ты говоришь? Тем, что похищало мое сердце и сводило меня с ума, была душа в стройном теле, в нежности кожи и приятности голоса. Теперь душа рассталась с этим телом. Как же мне любить мертвое тело, и что за нужда воспевать увядшую розу?!
Роза с шипами на стебле сухом бросила сад... Что делать? Шах ведь уехал — а стражи при ком ночь сторожат? Что делать? Клетки красивы, но птицу верни — в ней волшебство красоты! С клеткой пустой, если птицы в свой дом не прилетят, что делать?
Красавец и остроумный брадобрей
Некий красавец, красота которого стала увядать и темнота бороды стала застилать белизну лица, заметил, что те, кто раньше искали случая побеседовать и посидеть с ним, удалились от него, а те, кто любил его, отвернулись.
Он понял, что преградой для них стали несколько волосков, пробившихся у него на щеках и подбородке, и это подобие сети отвратило от него птиц их сердец.
Он тут же призвал брадобрея и сказал ему:
— Я схожу с ума от того, что друзья покинули меня, и горько плачу от того, что остался без поклонников. Ты сними с меня эту завесу и разорви эту сеть.
Брадобрей был остроумным человеком, любящим шутку, и скорый на выдумку. Он водил бритвой по щекам юноши и напевал эти стихи:
Отрока прелесть уже отошла — время прошло... Брить подбородок и щеки, дружок, лучше не будем! Станет на терку похожа, увы, кожа лица, — Будет, как память, царапать сердца любящим людям!
Ложный путь
Некий влюбленный терпел обиды от своего обожаемого и, ревнуя его к соперникам, мечтал лишь об одном:
— Когда же у того прекраснолицего пробьется борода, и он перестанет гордиться своей красотой?! Тогда уж я смогу не воздерживаться от услуг для него и успокоюсь в открытых беседах с ним.
Слышал я, что когда его мечта исполнилась и свежесть красоты того юноши поблекла, этот обожатель, подобно другим, перестал домогаться его расположения и даже не глядел на него.
Ему тогда сказали:
— Это же противоречит тому, что ты говорил?
— Откуда мне было знать, — ответил он, — что такая мелочь отобьет у меня охоту к нему, волосок разорвет цепь моей привязанности к нему.
С перьями сравнил разумник бороду — (В словаре читал когда-то я), — Птица красоты с их доброй помощью Улетит в гнездо небытия! Уже в побегах задеревеневших Нет юности... Сумей же с ней расстаться! Два первых волоска на подбородке Подобны двум оставшимся у старца.
Любовь дервиша
Как-то дервиш влюбился в жестокосердную. Он бегал за ней повсюду, проливал слезы и постоянно вздыхал по ней, но от нее он не удостоился даже мимолетного взгляда. Ему сказали:
— Любимая тобою женщина живет с пропойцами и спит с падшими. Она не водит дружбу с дервишами и отвергает верующих. Подобные ей самой — желанны ей, дружбой удостаивает она равных себе. Ничего для тебя нет худшего, чем домогаться ее подола. Лучше займись своими делами.
Когда услышал дервиш эти наставления, засмеялся и сказал:
Мне от возлюбленной дар — только мученье любви... Пусть ее дивный расцвет видит счастливейший кто-то: Это — розарий! — Шипам рад собиратель шипов, Жадно взыскующий роз розы срывает без счета!
Юноша среди дервишей
Некоего юношу аркан желаний увлек в общество дервишей, и он стал центром их круга.
И стал он кыблой — этот лик — для них, Искавших Бога, отвратясь от Бога, Их нанесло — носителей футы, — Как мух на мед, на сладость слов и слога!
Каждый желал видеть в нем своего друга и каждый стремился завоевать его расположение, и в конце концов из-за этого соперничества между дервишами начался разлад и поднялись споры.
Любящим даже случается драться друг с другом порой, — Славя кумир, в похвалы красоте ударяются... Что ж?.. Ведь, когда вкруг Каабы идут пилигримы, Больно плечами порой в тесноте ударяются!..
Старец ханаки, также носивший такой же колпак из войлока, то есть не скрывавший, что и он живет теми же желаниями, пригласил юношу к себе и раскрыл уста для наставлений:
— О дорогой мой сын, — начал он, — о прекрасный юноша! Не будь дружен со всяким, как сахар с молоком, и не попадайся на бечеву обмана любого подлого человека. Ты — зеркало, в которое смотрится Бог. И очень жаль, что ты открываешь свой лик каждому.
Чтобы кто-то водил тебя на поводу, — не давайся! Тем, кто в келью твою принесут суету, — не давайся... Если зеркалом чистым свое сознаешь ты лицо, — Не пускай к нему ржавчину — в руки стыду не давайся!
Когда прекрасный юноша выслушал эти наставления, ему стало горько, омрачилось его лицо, он поднялся и под каким-то предлогом покинул ханаку и несколько дней не появлялся там.
И старец, и мюриды ханаки от горя разлуки с ним не находили себе места. И стеная от того, что юноша покинул их, алмазами ресниц сверлили жемчужины горя и отчаяния и просили прощения и милосердия, признавая свое бессилие:
Вернись, о юноша! Никто не властен над тобой.— Сиди С кем хочешь, а когда пройти предпочитаешь, — проходи! Пусть разума и веры ты обман, — Вернись утешить! Тешит и дурман... Сядь, огорченный видом наших ран, Сядь ради всех, кто братьям в братья дан!
Юноша внял мольбам дервишей и сменил гнев на милость, вернулся к дружбе с теми одинокими, так безутешно и горько скорбевшими о разлуке с ним.
Для счастья с любимой четыре условия нужно, Как знак милосердья в награду за все, что случилось: Увидеться снова, поверить в надежную верность, С капризом смириться и снова ей сдаться на милость.
Анекдот об Асмаи, Харуне и бедуине
Однажды Асмаи сидел за трапезой у Харуна. Вспомнили о студне из фруктовых соков. Асмаи сказал:
— Многие бедуины никогда не видели такого студня и даже не слышали о нем.
Харун сказал:
— Ты должен доказать свое утверждение, иначе это будет ложью.
Вскоре случилось так, что Харун поехал на охоту и Асмаи был с ним. Вдруг увидели бедуина. Харун приказал Асмаи:
— Приведи его ко мне.
Асмаи подошел к бедуину и сказал:
— Тебя просит к себе повелитель правоверных, повинуйся! Бедуин удивился:
— Разве у правоверных есть повелитель?
— Да, конечно, — ответил Асмаи. Бедуин сказал:
— Я не верю в него! Асмаи обругал его и сказал:
— Ах ты, рожденный от блуда!
Бедуин рассвирепел, схватил Асмаи за грудки и стал его трясти, ругаясь, из стороны в сторону. Харун же смеялся. После этого бедуин подошел к Харуну и сказал:
— О повелитель правоверных, как представил тебя этот человек, взыщи с него по справедливости за то, что он меня обругал.
Харун ответил:
— Отдай ему два дирхема!
— О Господь великий! — воскликнул бедуин.— Он меня обругал, и я же еще должен дать ему два дирхема.
— Да, — сказал Харун, — так я решил. Бедуин повернулся к Асмаи и сказал:
— Ах ты, дважды рожденный от блуда! Теперь приготовь по решению повелителя правоверных мне четыре дирхема.
Харун так смеялся, что повалился на спину.
При возвращении они бедуина взяли с собой. Когда бедуин вошел во дворец Харуна и увидел все великолепие и величие его, поприсутствовал на пиру повелителя, то он представился бедуину кем-то очень великим.
Он подошел поближе и сказал:
— Да будет мир над тобой, о Господи!
— Замолчи, — воскликнул Харун, — что ты говоришь! Тогда бедуин сказал:
— Да будет мир над тобой, о наместник Господа!
— Что ты такое говоришь?— сказали ему сердито окружающие.— Он повелитель правоверных.
Тогда бедуин обратился к Харуну со словами:
— Да будет мир над тобой, о повелитель правоверных.
— И над тобой пусть будет мир и покой, — ответил ему Харун.
После этого бедуина усадили, расстелили скатерть, и он отведал всего. Под конец принесли студень из фруктовых соков.
— Я уверен, что он не знает, что это такое, — сказал Асмаи.
— Если это так, — сказал Харун, — то ты получишь полный кошелек денег.
А бедуин протянул руку и стал есть этот студень с таким видом, что было видно — это блюдо он ест впервые. Харун у него спросил:
— Что это такое?
— Клянусь тем Господом, который сделал тебя халифом, — ответил бедуин, — я не знаю, что это, но Всевышний в Коране изрек: «И плоды, и финик, и гранат». Финик есть в наших местах, потому я думаю, что это — гранат.
Тогда Асмаи воскликнул:
— О повелитель правоверных, ты теперь должен мне два кошелька денег, ибо этот бедуин не знает ни студня из фруктовых соков, ни граната.
Харун повелел дать Асмаи два кошелька денег, а бедуина одарил так, что тот стал богат.
Кто щедрый?— Тот, кто на ларцы с дирхемами Не вешает замки, трясясь над золотом! — И что б он ни услышал, — шутка, истина — Для щедрости веселой станет поводом.
Анекдот о халифе и бедуине
Как-то сидел халиф за полуденной трапезой, и перед ним стояло блюдо из жареного барашка. В это время пришел во дворец из пустьши бедуин, и халиф пригласил его к себе. Бедуин сел и с аппетитом начал есть. Халиф сказал:
— Что с тобой? Ты так раздираешь этого барашка и так свирепо ешь его, будто его мать тебя бодала.
Бедуин ответил:
— Он предназначен для еды, но ты так жалостливо смотришь на него и так переживаешь, что я его раздираю и поедаю, будто его мать вспоила тебя своим молоком.
Господин столь жалостлив к своему имуществу, Что и нитку милует, камешек проведает... А коснись ягненочка, иль, неладно, ярочки, — Матерью и первенцем собственными жертвует! ...Вот предлагает господин жаркое из барашка И хлеб.— И пусть вкушает гость его великолепье! Но лучше в челюстях его пробей хоть сотню брешей, — Чем ты проделал бы одну зубами в этом хлебе... И чем желудок твой пустой наполнить, было б легче Ему ударов от тебя стерпеть хоть сто... Вот жребий!
Анекдот о глупых и умных
Бахлюлю как-то сказали: