Ответила женщина.

— Земля опустилась на девять метров. На верхнем плакате показано, где она была в 1925 году. На нижнем — куда она опустилась в 1977. Измерительная система не работает, так что двенадцать лет никто не измерял.

Я предположила, что она — его дочь, потому что у них были похожие черты и одинаковые ярко-голубые глаза.

Старик рассматривал мня с интересом. Я перевела взгляд на него.

— Вы говорите, что земля буквально провалилась на девять метров?

— Земля вряд ли поднимется, если только землетрясение не расколет ее пополам. Мой папа и папа моего папы обрабатывали эту долину с 1862 года. Моему деду было тринадцать, когда он впервые взялся за плуг. Младший мальчик из десяти. Они обрабатывали землю во время ужасной засухи 1880 года, и достаточно неплохо справились, насколько я слышал. В те дни здесь был рай на земле, и казалось, этому не будет конца.

Потом пришло правительство и предложило провести воду вон оттуда, сверху, сюда и дальше. Они называли это Государственный Водный Проект. Скорее, Стоячая Вода, если хотите знать мое мнение. Хорошо для роста. Хорошо для контроля за наводнениями. Они построили канал Дельта-Мендота на севере, Фрайант-Керн канал и калифорнийский акведук. Регулирование и орошение. Вода течет. Вода уходит. Снова приходит засуха, и воды нет.

— Папа, хватит. Леди не хочет слушать твое бормотание о конце света.

— Вообще-то, я бы хотела послушать, что он хочет сказать.

— Раньше грунтовой воды было много. Вода стекала с ледников высокой Сьерры. Дождь и еще дождь, и реки были полными. Сто пятьдесят лет назад воду отвели Народной плотиной из Кингз Ривер. Керн Ривер тоже отвели. Снова пришла засуха и воду тоже снова отрезали. Здешние фермеры были вынуждены обновлять старые помпы и копать новые колодцы. Никто не думал о последствиях. Но верхний водоносный слой истощился, и глубокий истощился. Земля провалилась, когда нечему стало ее держать. Девять метров, это факт.

— Уплотнение, вот как это называется, но это все одно и то же, — добавила дочь.

Я протянула ей два доллара, и она положила две связки спаржи в коричневый бумажный пакет.

— Откуда вы? — спросила она.

— Из Санта Терезы.

— А куда едете?

— В Бернинг Оукс.

— Я была там однажды. Не в восторге. Может быть, увидимся, когда поедете обратно.

— Всегда возможно.

* * *

Через тридцать минут я въезжала в Бернинг Оукс, где на щите было указано население: 6623 человека. Кто-то приписал внизу маленькими буквами “плюс-минус”.

Этот район раньше был известен своими запасами нефти и газа и даже теперь поставлял нефть. Еще местные рабочие места поставлял Исправительный институт — частная тюрьма с низким уровнем охраны. Сам город оказался больше, чем я представляла, покрывая 38 квадратных километров.

Я проехала двадцать кварталов в ширину и восемнадцать в длину, осматривая город. Там была единственная католическая церковь, Святой Елизаветы, построенная в стиле старых калифорнийских миссий, которые представляют собой беспорядочно построенные одноэтжные оштукатуренные здания, соединенные под зигзагообразной красной черепичной крышей. Все остальные церкви были аванпостами непопулярных религий.

Видимо, добрые граждане Бернинг Оукс не придерживались баптизма, методизма и пресвитерианства.

Жилые улицы были пять полос в ширину, так же щедро, как и проспекты, пересекающие центр. Домовладельцы, похоже, предпочитали заборы из простых или крашеных досок и аккуратные проезды, куда выставлялись мусорные баки. В придачу к трем паркам с мобильными домами, там были еще одноэтажные каркасные и оштукатуренные дома скромных пропорций.

Местами росли высокие пальмы, лохматые перечные деревья и опунции и стояли телеграфные столбы, удерживающие провода над головой.

Я остановилась на первой заправочной станции и обзавелась картой города, где были указаны местные достопримечательности. Там была библиотека, кинотеатр, четыре начальных школы, средняя школа, школа старших классов и общественный колледж. В придачу к нескольким супермаркетам, я отметила больницу, два магазина скобяных товаров, магазин корма для животных, музей сапог, кофейни, аптеки, шиномонтаж, три салона красоты, магазин тканей и магазин, торгующий атрибутами вестернов.

Я не могла понять, почему кто-либо мог захотеть жить здесь. С другой стороны, я не могла придумать, почему нет. Городок был чистым и ухоженным, там было больше неба над головой, чем сценических чудес на уровне земли.

Я предполагала, что когда Пит приезжал сюда прошлой весной, у него еще не было почтового пакета. Я не могла себе представить, как пакет попал к нему, если только он не встретился с отцом Ксавьером, и тот не передал пакет ему в руки.

Благодаря предварительной работе Пита, у меня была важная информация: имя и адрес священника и адрес отправителя в левом верхнем углу пакета.

Я поехала в библиотеку. Одноэтажное здание непонятного архитектурного стиля, наверное, было построено сразу после Второй мировой войны, когда в стране не хватало стали, и дома строили из чего попало.

Интерьер украшали огромные бумажные тюльпаны, расположенные ниже ряда окон под потолком, как будто цветы тянулись к свету. Пахло мучным клеем, который многие из нас любили есть в начальной школе. Группа приготовишек сидела на полу, скрестив ноги, а молодая женщина читала им книжку о медведе, который умел кататься на роликах.

Для этих малышей мир был полон чудес, и мишка на роликах был только одним из них.

Пенсионеры занимали удобные кресла вдоль дальней стены. Неудивительно, что остальное пространство было в основном занято рядами книжных полок, заполненных до отказа.

Я подошла к стойке, где библиотекарь сортировала книги и складывала в тележку, чтобы вернуть на полки.

Судя по именной табличке, ее звали Сэнди Клемпер. Кажется, она только что закончила институт; блондинка, немного за двадцать, в мятно-зеленом свитере поверх белой блузки и серо-зеленой твидовой юбке.

Она взглянула на меня с быстрой улыбкой.

— Могу я вам помочь?

— Я надеялась, что у вам есть справочники Хэйнс и Полк тридцатилетней давности. Я веду исследование о людях, которые жили здесь в конце пятидесятых — начале шестидесятых.

— У нас есть справочники, начиная с 1910. Генеалогия?

— Не совсем. Что-то подобное.

— Телефонные книги должны помочь. У нас есть газеты на микропленке, и вы можете взглянуть на записи о регистрации избирателей.

— Спасибо. Я буду иметь это в виду. Это только начало моего проекта, так что посмотрим, насколько мне повезет.

Она показала мне справочную секцию, где всю стену занимали полки с городскими справочниками, старыми телефонными книгами и историческими записями о заселении района.

— Дайте знать, если вам понадобится помощь, — сказала она и ушла, оставив меня работать.

Я нашла оба — и Хэйнс и Полк, за годы, которые меня интересовали: 1959, 1960 и 1961, вместе с телефонными книгами за эти же годы. Еще я взяла справочники за текущий год, чтобы проследить информацию.

Я надеялась найти кого-то, кто был знаком с Недом и Ленор в период до ее смерти. В разыскных делах сплетни — это как новенькая монетка. Если я смогу найти кого-то по данному адресу, кто жил там с 1961 года, мне очень повезет.

Я села за пустой стол и разложила свои книги. Начала со справочника Хэйнс за 1961 год и нашла по алфавитному указателю улицу Гленрок. Потом добралась до 400-х номеров домов. Жителями дома 461 были Элмер и Клара Дойл. Элмер владел бизнесом по чистке ковров. Клара была домохозяйкой. Я полистала справочник Полк за 1961 год и нашла по списку Дойлов, по тому же адресу и с номером телефона, который я записала.

Вернулась снова к Хэйнсу и записала фамилии соседей по обе стороны от Дойлов. Трой и Рут Сэлем в 459 и Тиволи Лафайет в 465. Поискала эти фамилии в телефонной книге за текущий год и нашла Клару Дойл, вдову, до сих пор живущую в доме 461. Ни Сэлемов, ни Лафайетов не было.

Из любопытства я вернулась к полкам и достала справочники за 1952 год, год конфирмации Ленор Редферн. Там было четыре фамилии Редферн. Мое внимание привлекли Лью и Марселла, которые жили в доме 475 по Гленрок, недалеко от Дойлов.

Я понятия не имела как, или почему Дойлы, муж или жена, отправили почтовый пакет отцу Ксавьеру, но я надеялась, что Клара просветит меня.

В справочнике Полк за 1961 год я нашла Неда и Ленор Лоувов в доме 1507 на Третьей улице. Из объявления о свадьбе Эйприл я знала, что Нед и его нынешняя жена, Селеста, жили в Коттонвуде, в десяти километрах к югу от Санта Терезы. Хэйнс за 1961 год подтвердил имя Неда Лоува и отметил, что он занимался торговлей, а его жена, Ленор, была домохозяйкой. Я записала фамилии ближайших соседей: Уилсоны, Чендлеры и Шульцы. Тарин Сиземор говорила, что Нед учился в местной школе, что могло быть дополнительным источником информации.

Мои финальные поиски касались фамилии Кэсл, в надежде найти родителей Ширли Энн.

Единственными Кэслами были Норма и Бойд на Тренд. Я поискала их в текущих справочниках и телефонной книге, но не нашла. Ну ладно.

Наверное, было нереально найти всех. Я вернула книги на полки, дружелюбно помахала библиотекарше и вышла на улицу.

23

Клара Дойл жила в одноэтажном каркасном доме c двухскатной крышей и рядом окошек, которые выходили на веранду. С улицы трудно было себе представить, что дом вмещал больше чем гостиную, кухню-столовую, спальню и ванную. Веранда, наверное, прибавляла несколько квадратных метров площади. Во дворе росли две очень высокие пальмы, каждая была окружена кольцом из белых камней. Зеленые листья формировали широкие перья на верхушке, а коричневые свисали вдоль ствола почти до земли. В Санта Терезе крысы нашли бы убежище в щелях, если бы специальные бригады не обрезали вовремя листья.

Дверного звонка не наблюдалось. Через стекло в верхней половине двери я видела женщину, сидевшую за столом в комнате и собиравшую пазл. Я постучала по стеклу, надеясь не испугать ее. Увидев меня, она отодвинула стул и встала. Она была высокой и плотной, с круглым лицом, седыми волосами и очками в большой красной пластмассовой оправе, которые делали ее глаза огромными. На ней было розовое в цветочек домашнее платье и передник. Она без колебаний открыла дверь.

— Да?

Я не могла поверить, что она такая доверчивая. Откуда она знает, что я не ворвусь в дом, не собью ее с ног и не заберу все ценности?

— Вы — Клара Дойл?

— Да, а кто же вы такая?

У нее был желтоватый набор крепких зубов, потемневших вдоль десен, но выглядевших так, будто она родилась с ними.

Я протянула ей свою визитку.

— Кинси Миллоун. Я приехала из Санта Терезы и надеялась, что смогу получить у вас информацию о Ленор Редферн. Ее семья жила на этой улице, в доме 475…

— Я знаю, где жили Редферны, но их нет уже много лет.

Она сунула мою визитку в карман передника.

— Почему вы пришли ко мне?

— Из-за этого.

Я достала почтовый пакет и развернула к ней, как будто собиралась читать сказку, показывая картинки.

— Вы узнаете это?

— Конечно. Как он попал к вам, если был отправлен кому-то другому?

— Мой коллега приезжал сюда из Санта Терезы год назад. Я думаю, что он встречался с отцом Ксавьером.

— Вы говорите о мистере Волинском, частном детективе.

— Вы знакомы с Питом?

— Он приходил ко мне, с вопросами о Ленни и ее муже, Неде. Я посоветовала ему поговорить с нашим священником.

— Откуда он узнал, что вы были знакомы с Ленор?

— У него был старый адрес Редфернов, и он начал стучаться в двери. Все старые соседи умерли или уехали, кроме меня. Он сказал, что наш разговор конфиденциальный, так что я не совсем понимаю, почему он рассказал вам.

— Он не рассказывал. Я нашла пакет в его личном имуществе.

Я заметила, как она настрожилась при слове “имущество”.

— Он умер?

— В августе.

— Что ж, мне очень жаль это слышать. Он был очень приятный человек.

— Я пытаюсь узнать, что привело его в Бернинг Оукс с самого начала. Он говорил что-нибудь об этом?

— Я до сих пор не понимаю, какое отношение это имеет к вам.

— Извините. Я дожна была объяснить. Вдова Пита — моя подруга. Она попросила меня помочь уладить его дела. Я надеялась передать это Эйприл, но хотела убедиться, что поступаю правильно. Я пришла к вам первой, потому что адрес отправителя был вашим.

Она немного подумала.

— Вам будет лучше зайти.

Она распахнула дверь, и я вошла в комнату. Она закрыла дверь за мной и вернулась к своему пазлу.

Столешница была большим листом фанеры, наверное, метр двадцать шириной, покоившимся на двух козлах. Стулья были расставлены вокруг неоконченного пазла, так что над ним могли работать сразу несколько человек. Льющийся в окна свет ярко освещал случайные фрагменты. Она, видимо, была пуристкой, потому что нигде не было видно крышки от коробки с законченной картинкой. Уже собранная часть была в черно-белых тонах. Когда я увидела тему, то наклонилась и посмотрела внимательнее.

Фигурки были маленькими; карикатурный ассортимент средневековых крестьян на фоне ландшафта, выполненного в мелких деталях. Кругом было оружие — копья, луки и мечи.

Еще — ящерицы и странные птицы. Обнаженные мужчины и женщины были разнообразно избиты, расклеваны и разрезаны пополам гигантскими ножами. Все кусочки на краю были на месте, и она заканчивала область слева, включая мужчину, насаженного на вертел и поджариваемого на огне.

— Надеюсь, вы не против, если я буду продолжать работу, пока мы разговариваем. Мои правнуки придут сюда после школы, и я обещала, что начну. Их терпение ограничено.

— Можно мне? — спросила я.

— Конечно.

Я отодвинула стул и села, положив пакет на пол у ног. Я была загипнотизирована ужасами на пазле.

— Что это такое?

— Я рассказываю им о семи смертных грехах. Двое старших слишком заняты, чтобы приходить, так что я делаю упор на младших. С подготовительного до третьего класса.

Я начала с объяснения, что такое Чревоугодие и Леность. Они понятия не имели, о чем я говорю, и им было все равно, даже когда я объяснила. Потом я нашла эти пазлы и теперь они не могут дождаться, чтобы помогать.

— На что я смотрю сейчас?

— Питер Брейгель старший сделал серию гравюр о семи смертных грехах. Этот — Гнев. Вы можете говорить об Алчности или Гордыне, что это плохо, но для детей это ничего не значит. Вечное проклятие абстрактно, так какое им дело? С другой стороны, они знают о вспышках раздражения и драках на школьном дворе, с царапаньем, кусаньем и битьем.

Еще они хорошо понимают, что такое наказание. Это ад, который они могут видеть своими глазами. Вы не представляете, какое удовольствие мы получаем.

Она искала определенный кусочек, поэтому я придержала язык.

— Где же ты, мой маленький чертик? — мурлыкала она про себя.

Я быстро оглядела окружение, что включало гостиную и часть кухни. Мебель была такого сорта, что я видела в центрах пожертвований: удобная и сильно попользованная. Ничего антикварного и даже коллекционного, кроме плиты, которая была четырехконфорочной О’ Кифи и Мерритт, с жаровней в центре, складной полкой, вставными солонкой и перечницей и часами, которые показывали правильное время. Генри отдал бы за такую все, что угодно.

Рассеянно, она сказала:

— Мне очень жаль было услышать о мистере Волинском. Он болел?

— Он был убит при попытке ограбления, — ответила я, не вдаваясь в детали. — Он предпринял попытки спрятать пакет, должно быть беспокоился, что он может попасть не в те руки. Вы не знаете, почему отец Ксавьер отдал его ему?

— Мистер Волинский сказал мне, что Эйприл живет в Санта Терезе. Наверное, он сказал отцу Ксавьеру то же самое. Он увидел свадебное объявление в газете, и это заставило его задуматься.

Она взяла кусочек пазла и вставила на место.

— Есть. Ха! Я не видела этот пакет много лет. Наверное, отец Ксавьер попросил его передать.

— Насколько хорошо вы знали Ленор?

— Ее семья посещала церковь Святой Елизаветы, как и мы. Я присматривала за Ленор, когда она была малышкой. Я звала ее Ленни. Когда она вышла замуж за Неда, я заботилась об Эйприл, если ей было тяжело. Я сама вырастила шестерых, и знаю, каково это бывает.

— Можно узнать, почему она использовала ваш обратный адрес, вместо своего?

— Она боялась, что пакет могут отослать обратно. Она не хотела, чтобы Нед узнал, что она отправила памятные вещи отцу Ксавьеру.

— Почему?

— Он не был католиком. Я уверена, она не доверяла ему передать Библию и распятие.

Иногда он впадал в ярость и уничтожал вещи.

— И часто это случалось?

— Чем дальше, тем чаще. У него не хватало терпения с ней. У нее бывали плохие дни.

Мигрени, отсутствие энергии, плохой аппетит. Она часто нервничала, и было ясно, что ей нужна помощь. К тому времени мои дети выросли, и я скучала без малышей. Нед часто уезжал, так что ей приходилось заботиться обо всем. Когда он был дома, она должна была ему прислуживать. Он щелкал пальцами, и она должна была прыгать.

— Вы думаете, у нее была послеродовая депрессия?

— Бэби блюз, как тогда это называли, хотя это было личным делом, и никто об этом не говорил. Ленни могла погружаться в черное настроение. В наши дни можно прочитать, как женщины убивают своих детей, но я не верю, что ей могло прийти в голову причинить зло Эйприл. Нед заявлял, что она грозилась, но я не верю ни одному его слову. Он был такой несчастный, говорил о том, как переживает, спрашивал моего совета, но все это делалось ради эффекта.

Я взглянула на нее, размышляя, сколько она захочет рассказать. Взяла кусочек пазла, в форме однорукого привидения, и попыталась найти для него место.

— Были какие-нибудь вопросы по поводу ее смерти? Мне сказали, что она покончила с собой.

— Она была католичкой. Преданной. Самоубийство — смерный грех. Если бы она убила себя, то отправила бы свою душу в ад.

— Так что, вы не верите, что она это сделала.

— Нет, не верю.

— Что, если она страдала от невыносимой эмоциональной боли?

— У нее был отец Ксавьер и ее вера. Еще у нее была я.

Я попробовала пристроить кусочек с левой стороны и поразилась, когда он встал на место.

— Какое это было время года?

— Весна. Еще одна причина, что в самоубийстве не было никакого смысла. Ее любимым праздником была Пасха, которая в тот год попадала на второе апреля. Она умерла в страстную пятницу, за два дня до этого. На той неделе мы вместе красили пасхальные яйца и прятали вокруг церкви, чтобы дети смогли их поискать в день праздника. Мы собирались печь печенье, и она искала рецепт. Она хотела испечь печенье в форме зайчиков, с розовой и голубой глазурью. Нед ненавидел все, связанное с праздником, но она не обращала внимания и единственный раз делала все по-своему.

— Как она умерла?

— Валиум. Передозировка.

— Сколько нужно принять валиума, чтобы получилась передозировка?

— Нед сказал, что она мешала его с водкой.

— Валиум продают по рецептам. Почему врач выписал его ей, если она была в таком состоянии?

— В те дни многие домохозяйки принимали валиум. Они называли его “витамин В”. Если вы на что-то жаловались, валиум был лекарством. Вообще-то, это ее семейный доктор посоветовал.

— Она оставила записку?

Клара помотала головой.

— Разве то, что она отослала вещи отцу Ксавьеру не говорит о том, что она замышляла самоубийство?

— Может, и замышляла, но я не верю, что она это сделала. Она боялась.

— Чего?

— Неда, естественно.

— Это может казаться естественным сейчас, но, наверное, не казалось тогда, иначе полиция расследовала бы этот случай как убийство.

— Это не обязательно. Он был умным. Начальник полиции был его дружком. Нед завел дружбу со многими полицейскими и делал щедрые пожертвования в их фонд. Он подготовил почву, рассказывая каждому, как он переживает из-за ее психической болезни.

— Личные взаимоотношения тут ни при чем. Неважно, каким умным или очаровательным был Нед в те дни. Мнение патологоанатома должно было основываться на результатах вскрытия.

— Я не говорю, что он что-то сделал, поэтому воздержусь от комментариев. По-другому было бы не по-христиански.

— Меня не надо стесняться. Я даже в церковь не хожу.

— Это стыдно, — сказала она мягко, присматриваясь, какой кусочек выбрать.

— Она была несчастна?

— Конечно. Развод был невозможен, по той же причине, что самоубийство. Супружество — это таинство. Мать Ленни была в бешенстве, когда узнала, что она беременна, и скандализирована, когда Ленни сказала, что хочет уйти от мужа.

— Правда? Ленор сказала матери, что хочет уйти?

— Она намекнула. В семье никогда не было разводов, и Марселла заявила, что Ленор не станет первой.

— Нед знал об этом?

— Если знал, то это Марселла ему рассказала. Она его обожала. Он к ней подлизывался, даже флиртовал. Я видела, что он делает, но Марселла принимала все за чистую монету, и это было не мое дело — вмешиваться.

— Просто предположение, но разве Ленор забеременела не из-за церковного запрета противозачаточных средств?

— Она забеременела потому что была наивной и неопытной. Нед сказал ей, что это не так просто. Я уверена, что он говорил что угодно, лишь бы получить то, чего он от нее хотел.

К тому времени, когда я ее просветила, было уже поздно.

— Как насчет Неда? Он тоже был несчастлив в супружеской жизни?

— Если и так, я была бы последним человеком, кому он рассказал.

— Вы верите, что он ее убил?

— Вы меня уже спрашивали.

— Просто интересуюсь, была ли у него причина от нее избавиться.

— Я не знаю, почему такой человек делает что-либо. Я сказала то же самое мистеру Волинскому. Все, что я предлагаю — это мое мнение.

— Достаточно честно. Давайте подойдем с другой стороны. Другие люди думали, что он ее убил?

— Я не знаю, что думали другие люди. Я слышала разговоры, но не буду повторять, потому что это не мое дело.

— Родители Ленор еще живы?

— О, нет. Марселла умерла от рака в 1976, ее муж — на год позже, от инфаркта.

— И никаких родственников не осталось?

— Две сестры, но они обе вышли замуж и уехали. Это было после ее смерти. Семья разрушилась. Я не знаю, где эти девочки. Отец Ксавьер может знать.

Я вспомнила о двух фотографиях, которые нашла.

— Я видела фотографию Ленор в день ее конфирмации. Ей должно было быть двенадцать или тринадцать.

— Одиннадцать с половиной. Я была там в тот день. Она была чудесным ребеном и чудесной молодой женщиной.

— Почему она покрасила волосы?

— Кто?

— Ленор. На фотографии ее с Эйприл. Я была поражена, какой несчастной она выглядит.

Она обесцветила волосы, и я подумала, не было ли это изменение признаком ее болезни.

Клара смотрела на меня с удивлением.

— Ленни никогда не красила волосы. Она всегда была брюнеткой.

— Только не на той фотографии.

— Я так не думаю. Тут должна быть какая-то ошибка.

Я достала из пакета фотографию Ленор и Эйприл в красной кожаной рамке и толкнула к ней по столу.

Клара едва взглянула на нее.

— Это не Ленни.

— Кто же тогда?

— Нед и его мать, Фрэнки. Эта фотография была сделана за два дня до того, как она ушла.

Я взглянула еще раз.

— Вы хотите сказать, что это мальчик? Я думала, что ребенок — это Эйприл.

— Она была копией Неда в этом возрасте, но это не она. Это он.

— Разве это не выглядит как маленькая девочка?

— Конечно. Даже когда мальчику было почти четыре, Фрэнки отказывалась его подстричь.

Только после того, как она ушла, отец отвел его к парикмахеру и велел все сбрить. Бедный малыш рыдал так, будто у него сердце разрывалось.

Я взглянула еще раз, все еще только наполовину убежденная, и вернула фотографию в пакет.

— Остался еще кто-нибудь, кто служил в то время в полиции? Потому что я хотела бы поговорить с кем-нибудь, кто хорошо помнит смерть Ленор.

— Я знаю джентльмена, который работал в офисе коронера. Стенли Мунс сейчас на пенсии, и не знаю, насколько он сможет помочь. Его сейчас нет, он поехал к дочери, но я могу спросить, когда он вернется. Я не думаю, что проводилось какое-то особенное расследование.

— Собирался ли Пит говорить с кем-нибудь, кроме вас и священника?

— Я знаю только об отце Ксавьере.

— Я бы сама хотела с ним поговорить. Это было основной причиной моего приезда.

— Он будет в церкви. Вы знаете, где это?

— Я проезжала мимо. Вы не возражаете, если я упомяну о нашем разговоре?

— Вам не нужно мое разрешение. У меня нет от него секретов. Он до сих пор каждую неделю слушает мою исповедь, хотя мои грехи так скучны, что он засыпает.

— У вас есть моя карточка. Если вспомните что-нибудь еще, позвоните? Можете оформить звонок на мой счет.

— В этом нет нужды. Я расскажу мистеру Мунсу о ваших вопросах, и посмотрим, вспомнит ли он ее.

24

До церкви Святой Елизаветы было десять минут езды. Учитывая тот факт, что у меня практически не было опыта общения с католической церковью, я не была уверена в том, как меня примут.

Я вышла из машины, с почтовым пакетом в руках, о котором я теперь думала как о пропуске. У меня был выбор между самой церковью, зданием администрации и зданием религиозного образования, которое включало приходскую школу Святой Елизаветы, от нулевого до восьмого класса.

Сначала я зашла в здание церкви, где дверь стояла открытой. Зашла в плохо освещенное фойе и обнаружила, что двойные двери в церковь закрыты. Я задержалась, чтобы захватить программу на эту неделю. Там были перечислены Пастор и Заслуженный Пастор, вместе с Отцом Ксавьером, ушедшим на покой, и отцом Рутерфордом, помощником по выходным. Мессы начинались каждый день в 7.45, две в субботу и две в воскресенье.

Крещения происходили в первое и второе воскресенье каждого месяца. Свадьбы могли быть назначены только при условии, что жених и невеста были уже зарегистрированы и являлись активными членами прихода Святой Елизаветы не меньше года.

Ясно, что здесь не было места скороспелым брачным авантюрам.

Я переложила пакет в левую руку и засунула четырехстраничную программу в сумку.

Вернулась на стоянку и заметила стрелку, указывающую на маленькое строение, которое я приняла за хозяйственное. Я чувствовала себя непрошенным пришельцем, кем, конечно, я и была, понятия не имея, как себя вести.

Я подошла к двери с надписью “Офис” и заглянула через стекло. Никого не было видно.

Попробовала ручку и убедилась, что дверь не заперта. Открыла ее и просунула голову.

— Алло?

Ответа не было. Я поколебалась и вошла. Внутри было довольно обычно. Кроме небольшого количества предметов религиозного искусства, это был офис как офис: два стола, стулья, шкафы для докуменов, книжные полки.

Я услышала приближающиеся шаги, и из короткого коридора справа появилась женщина.

Ей было за семьдесят, и гало из седых кудряшек у нее на голове напомнило мне рекламу домашнего перманента той поры, когда я была маленькой девочкой. В те дни перманент в парикмахерской стоил пятнадцать долларов, в то время как набор для домашнего перманента стоил два. Туда входил пахнувший серой крем и папильотки. Экономия сама по себе вдохновляла, особенно с учетом того, что добавочная порция стоила всего доллар.

Подруги моей тети Джин были без ума от перспективы наводить красоту дома. Тетя Джин фыркала по поводу этой идеи. По ее мнению, потратить даже долллар на продукт для красоты было расточительством. Как оказалось, она была единственной, у кого хватало терпения следовать инструкции, так что наш трейлер был источником целой армии мелко-кучерявых женщин, пахнувших тухлыми яйцами.

— Я ищу отца Ксавьера.

— Что ж, вы пришли в правильное место. Я — Люсиль Берриган, церковный секретарь. Он вас ждет?

На ней был темно-синий районовый брючный костюм и туфли на толстой подошве.

Я протянула ей свою визитку, которую она не стала читать.

— Вообще-то, у меня не назначена встреча, но я надеюсь, он сможет уделить мне несколько минут.

— Тогда вам нужно поторопиться. Он в саду, со своей шляпой от солнца, и похоже, собирается подремать.

— Может быть, мне лучше прийти потом? Я не хочу мешать.

— Сейчас нормально, если только я не смогу вам помочь… — Она взглянула на визитку, — мисс Миллоун.

— Я хочу его спросить о Ленор Редферн.

— Несомненно, нужно обращаться к нему. Он был близок к этой семье. Прекрасные люди.

Если вы интересуетесь хронологией, у нас есть документы о каждой свадьбе, крещении, конфирмации и похоронах, с самого начала века.

— Правда?

— Да, мэм. Заботиться о каждой семье — это одна из наших ролей.

— Я буду это иметь в виду. Если вы покажете мне, где отец Ксавьер, я больше не буду отвлекать вас от работы.

— Конечно.

Она поманила меня к окну и показала на старого джентльмена, в джинсах и черной рубашке с клерикальным воротничком. Он сидел на потемневшей деревянной скамье, вытянув ноги, и полотняная шляпа с широкими полями опускалась ему на лицо. Люсиль сделала мне знак следовать за ней, и я подошла к боковой двери, которая выходила на утрамбованную дорожку из земли и гравия. Сад был окружен закругленной кирпичной стеной, которая, похоже, была здесь не меньше сотни лет.

Я постояла немного, не решаясь прерывать его сон. Она сделала нетерпеливое движение, заставляя меня действовать. Это было очень похоже на жест тети Джин, когда мне было пять лет, и я стояла в очереди, чтобы увидеть Санта Клауса. В тот раз я разревелась и вообще отказалась с ним разговаривать. Меня расстроило, что у него были слишком влажные губы, а под носом была бородавка, похожая на зерно сгоревшего попкорна.

— Отец Ксавьер?

Его костлявые руки были сложены на талии, а губы выпячивались при каждом выдохе.

Ему, должно быть, было под девяносто, время жизни, когда все съеживается. Он был худым, таким узким в плечах и бедрах, что ему, наверное, приходилось покупать одежду в отделе для мальчиков.

Я прокашлялась.

— Отец Ксавьер?

— Слушаю.

— Извините за беспокойство, но у меня есть несколько воросов насчет Ленор Редферн и пакета, который она вам послала. Я надеялась, что вы сможете рассказать мне об обстоятельствах.

Я думала, что он формулирует ответ, но потом его губы открылись для выдоха с тихим звуком.

Я немного подождала.

— Просто в общих чертах, своими словами.

Ответа не было.

Я села рядом с ним на скамейку и посмотрела на часы. Было 12.17. Огляделась по сторонам, думая, как этот сад понравился бы Генри. Солнце жарко светило. Вокруг нас была хорошо утрамбованная земля. Вообще никакой травы. Растения делились на кактусы и суккуленты. Ни разбрызгивателей, ни шлангов. Там была купальня для птиц, но пустая.

Непуганая синица насладилась ванной в пыли и улетела. В воздухе пахло розмарином. Я бы сама с удовольствием подремала.

Я взглянула на окно офиса, где мисс Берриган исполняла сложную пантомиму, как разбудить священника, побуждая меня потрясти его за плечо. Я не могла этого сделать.

Приложила руку к уху, как будто бы не поняла. Она повернулась и посмотрела назад, что я истолковала как телефонный звонок, или кто-то еще вошел в офис с просьбой о помощи.

Я еще раз посмотрела на часы и обнаружила, что прошла целая минута.

Быстро взглянула на отца Ксавьера, чьи темные глаза были открыты. Его лицо было покрыто морщинами. Его зрачки почти поглощались мешками под и над глазами.

Он выпрямился, мельком взглянул на меня, а потом увидел пакет.

— Что это здесь делает? Мистер Волинский сказал, что проследит, чтобы Эйприл получила содержимое, как хотела ее мать. Он обещал, что передаст его.

— Пит был моим другом. Он умер в августе.

Отец Ксавьер перекрестился и поцеловал крест, висевший у него на шее.

— Прошу простить, если я был слишком резок. Я не ожидал увидеть этот пакет снова.

— Я нашла пакет в вещах, которые после него остались. Я собиралась передать вещи Эйприл, но хотела сначала разобраться в ситуации. Я приехала из Санта Терезы, в надежде, что вы объясните.

— Конечно. Вы хорошо поступили, что приехали, и я расскажу, что смогу.

— Насколько я понимаю, Пит нанес вам визит год назад. Почему он хотел с вами встретиться?

— Думаю, ему нужна была информация о прошлом.

— О Ленор?

— Нет, нет. Он расспрашивал о Неде. Что-то связанное с судебным делом. Он верил, что у Неда были серьезные психологические проблемы, которые могли проявиться раньше. Он спрашивал о его детстве и его семье.

— Вы помните, что ему рассказали?

— Это было немного. Я не был с ними лично знаком. Нед не был католиком. Это маленький город, но не настолько.

— Вы знали Ленор?

— О, да. От крещения до первого причастия, и потом — до самой смерти.

— Я понимаю, что она послала вам эти вещи, потому что хотела, чтобы у Эйприл была ее Библия и четки.

— Да, как память. Вы знаете, что Ленор покончила с собой.