— Алексей Валерьевич, вы не надели… Костюм должен быть другой… Алексей Валерьевич!
— Мы будем, в конце концов, репетировать или нет? — спросил Вольский, подходя к группе, состоящей из Касьянова, Головни, Бельгарда и Ирины. Скользнув взглядом по ее волосам с наколкой из перьев, он нахмурился. — А корона где? Одетта — королева лебедей, между прочим…
— Мы убираем короны и диадемы из спектакля, — проговорил Касьянов больным голосом.
— Да? И почему же? Лично мне диадема танцевать не мешает. — Вольский ухитрялся произносить каждое слово с таким вызовом, что даже человек, которого ситуация никак не касалась, почувствовал бы себя задетым. Возможно, мелькнуло в голове у Опалина, это всего лишь поза, но и она многое говорит о том, кто ее избрал.
— С художественной точки зрения вся эта мишура ничего не меняет, — сказал Касьянов, не сообразив, что сам предоставляет собеседнику довод против себя.
— Тогда тем более можно ее оставить, раз не меняет.
— Нельзя. И почему ты в этом колете? На нем даже пуговицы не хватает. Для тебя сшили новый, так что, будь добр, надень тот, который принесла Надежда Андреевна.
Но Вольский, судя по выражению лица, добрым быть вовсе не собирался.
— Мне и так хорошо, — ответил принц со свойственным всем настоящим принцам бессердечием. — А пуговицу можно новую пришить.
— Алеша, это распоряжение руководства.
— Да? — Вольский взял из рук Надежды Андреевны красный колет и придирчиво осмотрел его. — Ну честное слово, Палладий, не могу же я танцевать в одежде, у которой не хватает рукава!
И с этими словами он отодрал один рукав.
— И со вторым рукавом совсем плохо, — безжалостно добавил Вольский.
С треском отлетел второй рукав, после чего танцовщик бросил колет в сторону Надежды Андреевны. Она стояла как оплеванная. Изувеченная одежда красной тряпкой лежала у ее ног.
— Если диадема тебя так волнует — на, держи. — Вольский снял диадему и, насмешливо кривя губы, протянул ее Касьянову. Балетмейстеру поневоле пришлось взять ее, и вид у него при этом был преглупый. — Где мой арбалет?
Здоровяк Вася, который раньше посыпал сцену канифолью, подошел к Вольскому и подал ему арбалет. Надежда Андреевна нагнулась, подбирая с пола колет. Ее губы дрожали.
— Алеша, тут товарищ из МУРа интересуется, не ты ли ухлопал Павлика Виноградова, — вкрадчиво проговорил злой волшебник, он же филин, и Опалин убедился, что роль свою Кнерцер играет не просто так. — А то его уже несколько дней нигде нет.
— Я хотел бы задать вам несколько вопросов, — буркнул Опалин, чувствуя досаду из-за вмешательства постороннего.
— У меня нет времени на эти глупости, — отмахнулся Вольский, перекладывая арбалет из руки в руку. — Я же просил сделать полегче… — начал он, обращаясь то ли к Касьянову, то ли к заведующему балетной труппой.
— Хорошо, я позвоню на Петровку, и вас туда доставят на допрос. — Опалин повернулся и сделал шаг к выходу.
— Позвольте, позвольте! — заволновался Бельгард. — Какой допрос, зачем допрос? Алексей Валерьевич неудачно выразился, я уверен, он готов ответить на любые ваши вопросы. Тем более что музыканты еще не собрались…
Все музыканты уже находились на своих местах, как и дирижер, но никто и не подумал возражать старику.
— Алексей, я прошу тебя… — нервно начала Ирина, переводя взгляд с хмурого лица Опалина на Вольского.
— Поговори с ним и покончим с этим, — сказал Головня.
— Вы мне сбиваете весь настрой, — мрачно проговорил Вольский. Он швырнул арбалет реквизитору, который едва успел его поймать, и подошел к Опалину. — Послушайте, я не знаю, что там произошло с Виноградовым. Что вы хотите от меня узнать?
— Вы с ним ссорились?
— Ну вам же наверняка все уже рассказали. — Вольский недобро усмехнулся. — Он пытался мне дерзить, я его поставил на место. Вот и все.
— Вы ему угрожали?
— И не думал. — Опалин недоверчиво прищурился — он был уверен, что собеседник пытается выдать желаемое за действительное. — Ну хорошо, в последний раз я сгоряча ляпнул, что еще одно слово — и я его придушу. Это преступление?
— Где вы были вечером шестнадцатого октября? — спросил Иван, не отвечая на вопрос.
От него не укрылось, что Вольский сразу же перестал улыбаться.
— Зачем вам это?
— Здесь я задаю вопросы, — сказал Опалин негромко.
Ему случалось произносить эту фразу и раньше, и он умел подать ее так, что собеседник не то чтобы покрывался потом, но уж точно начинал сильно нервничать. Однако Иван не учел, с каким человеком ему приходится иметь дело. Вольский вскинул подбородок и с вызовом отчеканил:
— А если я забыл?
— Советую освежить память, — ответил Опалин.
— Непременно, — с еще большим вызовом парировал его собеседник. — Как только вспомню, сразу же дам вам знать. Я могу идти?
— Пока — можете, — многозначительно проговорил Иван.
Вольский несколько мгновений глядел на него, потом закусил губу и отошел. Ирина сделала к нему движение, но он вскинул руку, показывая, что сейчас не стоит его трогать. На лбу его вздулась косая жила, глаза потемнели.
Опалин не слишком часто сталкивался с творческими людьми, однако сейчас ему было ясно, что перед ним человек хоть и яркий, но с явными психопатическими чертами. Вдобавок ко всему он единственный имел с убитым серьезный конфликт, а его нежелание говорить, где он находился вечером 16-го числа, навлекало на него серьезнейшие подозрения.
Помня о своем обещании рассказать коменданту, что он узнает, Опалин отправился к Снежко и в общих чертах обрисовал сложившуюся картину.
— У тебя будут неприятности, — объявил комендант без всяких околичностей.
— Что, у него друзья наверху?
— У него-то нет, но Седова ради него в лепешку расшибется. Смотри, Ваня, я тебя предупредил.
— Я думал, она его больше не любит, — удивился Иван.
— Кто их разберет, этих баб. — Комендант почесал подбородок. — Я бы не стал так утверждать. Маршал маршалом, но я, знаешь, видел, как она на Вольского смотрит. Он бы ее пальцем поманил, она бы за ним побежала, да только ему лень. Понимаешь, о чем я?
— Ничего, если завтра мои ребята придут, поговорят с теми, кого я не успел опросить, и заполнят кое-какие бумажки? — спросил Опалин. — А то мне надо уже возвращаться.
— Только сначала позвони, я распоряжусь, чтобы их пропустили, — ответил Снежко. — Ну, бывай.
Они обменялись рукопожатием, и Опалин ушел.
Подняв воротник и засунув руки в карманы, он покинул здание театра и дошел до фонтана, на котором сидел старый сизый голубь. Его перья топорщились на холодном октябрьском ветру.
Опалин постоял немного, глядя на квадригу, на которую падал снег, достал папиросу и чиркнул спичкой.
— Друг, дай прикурить, — обратился к нему прохожий.
Прежде чем ответить, Иван окинул говорящего внимательным взглядом, но в прохожем не было ничего настораживающего. Веселый разбитной мужичонка, по виду обычный работяга, сбоку в верхней челюсти не хватает двух зубов.
— Да прикуривай, конечно…
— Спасибочки! — Работяга просиял и жадно затянулся своей папироской. Махнув рукой в сторону Аполлона, важно добавил: — Старый знакомый!
— Да ну? — усомнился Опалин.
— Канеш! В семнадцатом, значит, юнкера в Кремле засели, ну а мы были в театре! Я пулемет, значицца, на крышу затащил и за мужиком этим бронзовым прятался. Очень удобно было, и точка отличная… Они по нам палили, а мы — по ним, но победа осталась за нами!
Опалин всегда тешил себя мыслью, что за словом в карман не лезет, но тут просто растерялся. Человек, с которым он говорил, в 1917-м был красноармейцем, делал революцию, и все же легкость, с которой он рассказывал о стрельбе по Кремлю из здания театра, вызывала у Ивана нечто вроде внутреннего протеста.
Пока он собирался с мыслями, мужичок весело сказал: «Спасибо за огонек, друг!» — и скрылся в толпе. Опалин докурил папиросу и пешком отправился к себе на Петровку, по пути раздумывая о том, какие странные встречи иногда подбрасывает судьба.
Глава 12. Против течения
Что делать вам в театре полуслова И полумаск, герои и цари? Осип Мандельштам
Маша открыла дверь своим ключом, вошла в коридор коммуналки и стала возиться с замком, который, как всегда, не поддавался и изнутри закрывался с трудом. На кухне по-змеиному шипели и клокотали примусы, а в нескольких шагах от входной двери на телефоне с блаженным выражением лица повисла 16-летняя соседка, которая живописала какой-то Тоньке, как ходила в кино с каким-то Витькой, и фильм был такой ужасно хороший, и Витька ужасно милый, и…
— Машка, привет! — крикнула она, на мгновение отвлекшись на вошедшую соседку.
Из ближайшей комнаты выглянул усатый гражданин сурового вида, который, не обращая внимания на Машу, объявил поклоннице телефона:
— Все болтаешь и болтаешь, не надоело? Сколько можно уже?..
Маша не стала ждать, чем это кончится, и быстрым шагом прошла в конец коридора. Тут была маленькая комнатка, в которой она жила вдвоем с теткой Серафимой Петровной — той самой, которая работала пачечницей в Большом театре.
Утопая в волнах розовой ткани, Серафима Петровна наметывала очередную пачку. Хозяйка комнаты казалась рыхловатой малоподвижной женщиной лет пятидесяти. Она немного сутулилась и убирала в пучок темные седоватые волосы, но глаза у нее были молодые и поразительно ясные. Даже из-под очков было видно, как они блестят.
Если там что-то и было, то ему приделали ноги, и я опять досадовала на себя за нерасторопность. Уже второй раз в ходе этого расследования опаздываю – и второй раз важная информация уплывает от меня.
— О! Машенька, — воскликнула она, и чувствовалось, что она по-настоящему, неподдельно рада видеть племянницу. — Ужинать будешь? А я тут опять работу на дом взяла. — Она показала на ткань. — В «Лебедином озере» вальс невест, все в пачках разного цвета, прелесть что такое… А одну пачку надо заменить. Будет тебе заодно рубашечка розовая, — добавила она на первый взгляд не вполне логично.
Начав снова укладывать вещи и упаковывать коробки, я автоматически еще раз все перепроверяла. В одну коробку – одежду, а по краям игрушки. В другую – школьные тетрадки, дневники, табели и зачетки. Раскладывая все это по разделам и тщательно упаковывая, в результате прикосновения к затаенным фактам биографии Элизабет Гласс я словно заразилась свойственной ей приверженностью к порядку и прилежанием. Потом еще раз пролистала журналы, потрясла книги, подняв их за корешки. Груда вещей и бумаг на кровати постепенно таяла. Здесь было несколько личных писем, и я, преодолевая невольный стыд, все же прочитала их. Некоторые – от тетушки из Аризоны. Часть – от девушки по имени Джуди, судя по всему, подруги по колледжу. Ни в одном из писем я не встретила на единого упоминания о каких-нибудь интимных сторонах ее жизни, из чего сделала вывод, что она очень скупо делилась на эту тему с другими или у нее вообще не было в жизни таких историй. Полное разочарование. Наконец я перешла к последней стопке книг. Любопытная подборка: Леон Урис, Ирвинг Стоун, Виктория Холт, Джорджетт Хейер, несколько более экзотических изданий, по-видимому, рекомендованных на занятиях литературой в колледже. Вдруг какое-то письмо, служившее, очевидно, закладкой, нехотя выскользнуло из томика под названием \"Гордость и предубеждение\". А я-то уж собиралась упрятать его в коробку. Письмо было написано четким почерком темно-синими чернилами на обеих сторонах листа. Без даты. Без конверта. Без марки.
— Вы со своим шитьем однажды совсем зрения лишитесь, — проворчала Маша, ставя сумку на стул. — А поужинала я у Сергея.
Я аккуратно взяла письмо за уголок и медленно прочла его, чувствуя, как в предвкушении важного открытия по коже бегают маленькие щекочущие мурашки.
Она сняла шапочку и варежки, расстегнула заячий полушубок, и когда тетка сделала движение, чтобы встать и помочь ей раздеться, решительно покачала головой.
* * *
— Как Сергей Васильевич? — спросила тетка светским тоном, возвращаясь к шитью.
— Прекрасно, — ответила Маша больным голосом. Она сняла заграничного вида модные сапожки, стряхнула с полушубка снег и повесила его на плечики, после чего прошла в угол и рухнула лицом вниз на стоящую там кровать.
\"Дорогая Элизабет... Пишу, чтобы рассеять твои невеселые мысли, когда ты вернешься домой. Я понимаю, как тяжело тебе переносить эти разлуки, и желал бы по мере сил облегчить твои страдания. Ты несравненно чище меня и в своих чувствах намного более искренна, чем я сам могу себе позволить, Но я действительно люблю тебя и не хочу, чтобы у тебя оставались на этот счет сомнения.
— Маша, Машенька, — забеспокоилась тетка, — что с тобой?
— Ничего. — Лежащая немного повернула голову, чтобы ответить. — Умереть хочется.
— Опять? — огорченно спросила тетка, и чувствовалось, что она уже привыкла к подобным заявлениям и что в прошлом они звучали не раз. — Да что же такое…
Ты была права, когда называла меня консерватором. Я полностью признаю свою вину, Ваша честь, и вовсе не свободен от переживаний по этому поводу, болезненно реагируя на частые обвинения в собственном эгоизме, хотя тебе и могло показаться иначе. Я бы хотел это подчеркнуть и уверен, что мое признание представляет важность для нас обоих. Отношения, сложившиеся сейчас между нами, мне очень дороги, и я вовсе не исключаю возможности – пожалуйста, поверь мне – перевернуть, если понадобится, для тебя всю свою жизнь. С другой стороны, мы оба должны твердо верить, что сумеем преодолеть все нелепости повседневной жизни только в том случае, если будем оставаться вместе. В данный момент ситуация крайне обострилась, и на первый взгляд самым очевидным решением для нас обоих было бы бросить все и попробовать зажить какой-нибудь другой жизнью, если бы только мы не знали друг друга так долго и так хорошо. Я не вправе рисковать женой, детьми и карьерой в пылу минутного увлечения, хотя тебе известно, как трудно мне подчас устоять перед искушением. Прошу, не торопи меня.
— Да вы поймите, это не жизнь, это недожизнь какая-то! — с ожесточением заговорила Маша, поворачиваясь на бок. — На работе одни и те же убогие разговоры, опять кто-то напутал в расписании, а я виновата. Даже Сотников — ничтожество, таперишка паршивый — и тот мне выговаривает! Репетиция ужасная, все волшебное Касьянов пытается убрать… Алексей не в духе, ничего у него не клеится. Глядя на него, Ирина тоже скисла — у нее же все выходит только тогда, когда он в ударе… Потом Сергей позвал на машине кататься… — Она шевельнулась, недобро усмехнулась. — Ну, у этого всегда все хорошо и радостно. Многих сейчас высылают из Ленинграда, они по дешевке имущество распродают… Он там покупает и тут перепродает втридорога. Ампирный гарнитур, которому во дворце место, за двести рублей отхватил… Но главное не это. Он Брюллова картину купил, представляешь? За двадцать шесть рублей пятьдесят копеек. Правда, из-за глупости продавцов… там подпись была рамой закрыта. И вот теперь Брюллов будет висеть на стене у этого… у этого… — Она все искала слов и не находила. — Греть его сердце, как он выразился. Сердце греть, ах, какие нежности…
Любовь мою не выразить словами, я страшно боюсь тебя потерять – по сути, это тот же эгоизм. Мне вполне понятно твое нетерпение, но, пожалуйста, не забывай, как много стоит в этом деле на кону – и для тебя, и для меня, Если можешь, будь терпима к проявляемой мной предосторожности. Люблю тебя. Лоренс\".
Тетка, отложив розовую пачку, поверх очков внимательно смотрела на Машу.
* * *
— Ты из-за Брюллова так расстроилась? — тихо спросила Серафима Петровна.
— Из-за всего. — Маша отвернулась к стене и стала водить пальцем по обоям. — И за Брюллова обидно, да. Картина с великокняжеской короной на обороте, из дворца какого-то… А досталась ему. За что? За то, что он удачливый спекулянт и брат-профессор прикрывает его… его художества?.. Я, говорит, его продавать не стану. Пусть висит, пусть мне все завидуют, со временем такие картины только растут в цене… Барышник и мерзавец. Ну а я-то кто, раз я с ним? Я кто, скажи мне?
Я не знала, как же все это понимать. Внезапно до меня дошло, что дело здесь не просто в том, что я не верила в связь Лоренса с Элизабет, а в том, что не желала в это верить. Да и сейчас не была уверена на все, сто процентов. Но откуда взялось подобное предубеждение? Это была такая добродетельная, такая удобная точка зрения.
— Маша, перестань, — уже сердито проговорила Серафима Петровна, вновь принимаясь за шитье. — Сергей Васильевич — приличный человек, и квартира у него отдельная… Ну не нравится он тебе, осталась бы с Вольским. Ей-богу, не угодишь на тебя… — Она остановилась, пораженная неожиданной мыслью. — Постой, сегодня в театр какой-то энкавэдист приходил. Уж не он ли тебя так накрутил?
— Он из МУРа, — ответила Маша, но по ее голосу нельзя было понять, что она думает об Опалине.
И она так хорошо укладывалась во всю цепочку известных мне фактов. Я еще раз внимательно перечитала письмо, осторожно придерживая его за самый уголок, и откинулась на спину. Что же со мной происходит? Конечно, я переутомилась, слишком много мотаясь последние дни. Но что-то подсознательно беспокоило меня, и вовсе не было уверенности, что причина именно в этом письме, а не во мне самой, моем собственном характере – словно яркая внутренняя вспышка вдруг осветила то, что я тщательно старалась не замечать. Теперь оставалось выяснить, было письмо настоящим или поддельным. Понемногу я приходила в себя. Достав большой конверт из прочной светло-коричневой бумаги, я поместила туда письмо, стараясь при этом не заляпать его своими отпечатками пальцев и заранее предчувствуя реакцию Кона Долана, которому это письмо явно придется по душе, потому что подтвердит его худшие подозрения о развитии событии в те далекие дни. Неужели именно этими сведениями и располагала бедняга Шарон Нэпьер? Возможно, она могла бы поделиться дополнительной информацией на эту тему, если бы только прожила подольше.
— Это еще что такое?
Я завалилась на кровать как была, в полной амуниции. Все тело ныло, а в голове царил кавардак. Кого же она собиралась шантажировать, если и вправду все знала?
— Московский уголовный розыск.
— И что уголовному розыску делать в Большом театре?
Похоже, именно это она и замышляла. За что ее и прикончили. В Лас-Вегасе кто-то все время следил за мной, зная, что я собираюсь с ней встретиться, и понимая, что она сообщит мне нечто ошеломляющее. Разумеется, пока я не располагала доказательствами, но чувствовала, что уже вплотную приблизилась к истине и сама сильно рискую. Мне как-то резко захотелось домой. Чтобы укрыться в безопасности в своей маленькой уютной норке. Целых восемь лет все было спокойно, и вдруг началось сначала.
— Он по делу приходил. Павлик Виноградов, из кордебалета… Пропал он.
Если Никки невиновна, то, выходи! дело, все это время истинный убийца спокойно отсиживался, а сейчас вдруг зашевелился, почуяв опасность разоблачения.
— И что с Павликом? — рассеянно спросила Серафима Петровна, перекусывая нитку.
На мгновение передо мной мелькнуло лицо Никки и неожиданный злой блеск, вспыхнувший у нее в глазах, полных холодной, нечеловеческой ярости. Именно она разворошила все по новой. Нельзя отбрасывать вероятность, что Шарон Нэпьер шантажировала именно ее и знала нечто такое, что могло послужить доказательством причастности Никки к убийству Либби Гласс. И поскольку Шарон исчезла из виду, то Никки могла специально нанять меня, чтобы выследить ее и одним выстрелом решить все вопросы. Не исключено также, что Никки последовала за мной и в Шерман-Оукс, одержимая навязчивым желанием отыскать в вещах Либби что-нибудь, подтверждающее связь той с Лоренсом Файфом. В этой картине еще недоставало отдельных фрагментов, которые должны занять свое место в схеме и придать событиям окончательную стройность.
— Я же говорю: пропал. — Маша повернулась на спину и глядела теперь в потолок.
Все-таки у меня должно хватить сил и опыта, чтобы найти необходимый ключ к разгадке...
— Тебе что-то об этом известно? — на всякий случай осторожно осведомилась тетка.
Глава 18
— Ничего. Он мой телефон взял… — Маша вздохнула. — А я теперь думаю: может, зря его дала?
Ровно в шесть утра, так и не заснув, я вскочила с кровати. Во рту ощущался неприятный привкус, и я решила почистить зубы. Потом приняла душ и переоделась.
— Павлик взял телефон?
Я стосковалась по бегу трусцой, но была слишком измотана, чтобы отважиться на пробежку по самому центру Сан-Висенте да еще в такой ранний час. Быстро собрав все вещи, я уложила в футляр пишущую машинку и сунула листки с отчетом в портфель. Снова загрузила коробки в машину и бросила чемодан в багажник. В служебном помещении уже горел свет, и я заметила, что Орлетт как раз закончила выкладывать свежие, пышные пончики из картонной коробки на большое пластиковое блюдо и накрыла его прозрачной куполообразной крышкой. Рядом уже закипала вода, предназначенная для приготовления стандартного и безвкусного быстрорастворимого кофе. Когда я входила в контору, Орлетт слизывала с пальцев сахарную пудру.
— Да какой Павлик, — вспылила Маша, — вы меня слушаете вообще?
– Господи, сегодня ты поднялась чертовски рано, – заметила она. – Может, хочешь позавтракать?
В разговоре она то и дело переходила с «вы» на «ты», сама того не замечая.
Я помотала головой. При всей своей терпимости к незамысловатой и простой пище пончики я бы есть не стала.
– Нет уж, благодарю, – сказала я. – Мне пора выметаться.
— Ну вот, еще один поклонник, — удовлетворенно заметила тетка. — А ты все страдаешь.
– Что, в такую рань?
— Конечно, страдаю, — без малейшего намека на иронию подтвердила Маша. — У меня нет ничего общего с людьми, которые меня окружают. От их разговоров, рассуждений, мыслей меня тошнит… И вообще от всего.
Я молча кивнула, потому что слишком устала, чтобы отвечать. Похоже, она усекла, что сегодня ей не удастся со мной потрепаться. Поэтому просто заполнила счет, и я подписала его, даже не проверив. Как правило, она всегда ошибается в расчетах, но сейчас мне было не до того. Я села в автомобиль и направилась в Шерман-Оукс.
— Друзей тебе надо завести, — решительно объявила Серафима Петровна. — Ты же в театре работаешь… Не могут ведь все вокруг быть плохими!
Увидев, что на кухне Грейс горит свет, я обошла дом и постучала в окошко. Через пару секунд она уже вышла к боковому входу и открыла мне дверь. Этим утром она выглядела совсем миниатюрной и тщательно одетой – на ней была вельветовая юбка-клеш и кофейного цвета водолазка. Она старалась говорить вполголоса:
— Могут, — уверенно ответила Маша, — еще как могут! Театр — скажете тоже! Насмотрелась я на них… Нужник с колоннами! Кто же в нужнике станет друзей заводить?..
– Раймонд еще не вставал, но могу предложить кофе.
— Ох, Маша, Маша! — вздохнула Серафима Петровна, качая головой. — И Сергей Васильевич тебе плохой, и Алексей Валерьевич… И театр — нужник…
– Благодарю, к восьми утра я приглашена на завтрак, – солгала я, даже не задумавшись. Что бы я ей ни сказала, все тут же будет передано Лайлу, а мои планы его совсем не касаются – так же как и ее. – Просто заскочила вернуть вам коробки.
– Вам удалось найти что-нибудь? – спросила Грейс Она встретилась со мной взглядом и часто заморгала, уставившись сначала в пол, а потом куда-то влево от меня.
— Ну простите меня за то, что я такая, — огрызнулась Маша, садясь на кровати и поправляя волосы. — Почему я должна радоваться этим объедкам жизни вместо полноценной жизни? Которой у меня нет и никогда не будет…
– Мы сильно опоздали, – ответила я, стараясь не замечать розовый румянец, вспыхнувший у нее на щеках.
— А надо радоваться, — вполголоса заметила тетка, вертя пачку и укладывая ткань в пышные складки. — У других вообще никакой жизни нет, сама знаешь… В могилках лежат, и даже без креста. Ох, горе…
– Что поделаешь, – пробормотала она, прикрыв горло рукой. – Я... х-м-м... уверена, что это был не Лайл...
Она завздыхала, зашмыгала носом, но вскоре овладела собой и продолжила ловко нанизывать складки. Ткань трепетала и лилась меж ее пальцами.
— Да, — сказала Маша каким-то странным голосом. — Они уже отмучились. А я еще мучаюсь. Вот и вся разница.
– В данном случае это не играет особой роли, – сказала я, несмотря ни на что чувствуя себя перед ней виноватой. – Я сложила все насколько могла аккуратно. Если не возражаете, сейчас перенесу коробки в подвал и оставлю рядом с контейнером. Вероятно, вы захотите его починить, после того как поправят заднюю дверь.
Серафима Петровна промолчала.
— Если твой новый поклонник звонить будет, что ему сказать? — внезапно спросила она.
Грейс кивнула и поднялась, чтобы открыть дверь в подвал, а я направилась к машине, наблюдая по пути, как она возвращается на кухню, шаркая мягкими домашними тапочками. У меня было ощущение, что я бесцеремонно вторглась в ее спокойную жизнь, которая из-за моего вмешательства стала только тяжелее. Она пыталась помочь мне в меру своего понимания, но результаты оказались плачевными. Оставалось лишь развести руками, потому что ничего здесь больше поделать было нельзя. Я за несколько рейдов разгрузила машину и уложила все коробки в поврежденный контейнер, подсознательно все еще отыскивая признаки пребывания Лайла. Подвал был залит холодным серым светом зарождающегося дня, но, кроме разбросанных досок и разбитого подвального окна, никаких следов вторжения я не обнаружила. Последний раз направляясь из подвала наверх, я лениво обшарила взглядом все вокруг в поисках окурков, следов крови и даже – чем черт не шутит – оброненной визитной карточки злоумышленника. Выйдя по бетонным ступенькам наружу, я взглянула вправо, на поросший клочковатой травой двор, провисшую проволочную ограду и заросли кустарника. Отсюда я могла рассмотреть и соседнюю улицу, где взломщик, судя по всему, ставил свою машину.
— Что? — рассеянно отозвалась Маша.
— Ну, этот… из розыска. Что ему отвечать? Что тебя нет дома? Если надо, я скажу.
Было еще раннее утро, и солнце озаряло окрестности ровным неярким светом. Со скоростного шоссе на Вентуру до меня доносился мощный рев автомобилей, мелькавших сквозь разрывы растущих вдоль дороги деревьев. Земля около дома была слишком твердая, чтобы сохранить отпечатки следов. Обходя дом слева по пешеходной дорожке, я с любопытством отметила, что кто-то уже оттащил в сторону злополучную газонокосилку. На память о стремительном ночном полете и торможении руками по острому гравию у меня остались впечатляющие двухдюймовые царапины на ладонях. А я даже не вспомнила про бактин, понадеявшись, что и на этот раз сумею избежать гангрены, всевозможных инфекций или заражения крови – всего того, чем меня в детстве так пугала тетушка, стоило мне поцарапать коленку.
Маша задумалась. Она явно колебалась.
Усевшись в машину, я поехала назад, в Санта-Терезу, задержавшись лишь в Таузенд-Оукс, чтобы позавтракать.
— Если Сергей Васильевич узнает, что у тебя еще кто-то есть, ему вряд ли понравится, — добавила тетка.
В десять утра я была уже дома и, плотно завернувшись в одеяло, проспала на диване почти весь остаток дня.
Но упоминание заветного имени подействовало вовсе не так, как она рассчитывала.
* * *
— Вот что, я ни от кого прятаться не собираюсь… Если я дома, зовите меня к телефону. Если меня нет, просто говорите, когда я вернусь, и спрашивайте, что мне передать…
В 16.00 я отправилась с визитом к Никки, в ее дом на побережье. Когда я позвонила ей и сообщила, что уже вернулась, она пригласила меня на стаканчик вина. Я еще не решила, какую часть из собранных сведении ей сообщу – если вообще захочу чем-нибудь поделиться, – или, вернее, что пожелаю утаить, учитывая грызущие меня на ее счет подозрения. В конце концов решила действовать в зависимости от ситуации. В любом расследовании для меня наступает критический момент, когда все предположения, расчеты и версии сгущаются в своего рода туманность, закрывающую путь к истине. Поэтому я собиралась довериться интуиции.
— А я думала, мне наврали, что он симпатичный, — словно рассуждая сама с собой, проговорила Серафима Петровна.
Дом Никки располагался на отвесном океанском берегу. Сам участок был небольшой, не правильной формы, с трех сторон окруженный мощными эвкалиптами. Здание удачно вписывалось в живописный ландшафт: густые кроны лавров и тисов, кусты розовой и красной герани вдоль дорожек, края которых были посыпаны кедровой корой, еще сохранившей свой натуральный цвет. Волнистая черепичная крыша напоминала очертаниями океанскую зыбь. На фасаде выделялось огромное овальное окно, окруженное по бокам двумя полукруглыми проемами поменьше, причем все были не зашторены. Трава на лужайке имела такой нежно-зеленый цвет, что казалась почти съедобной, а стволы эвкалиптов были все в мелких стружках, словно в завитках. Беспорядочными стайками по лужайке разбежались белые и желтые ромашки. В целом создавалась картина легкой запущенности, и искусно, но ненавязчиво поддерживаемое ощущение первозданной и дикой природы гармонично дополнялось густым ароматом океана и отдаленным грохотом накатывающих на берег волн. Воздух был пропитан влагой и запахом соли, ветер колыхал длинные верхушки травы. Если дом в Монтебелло производил впечатление солидности, некоторой угловатости и верности традициям, то этот коттедж отличался весьма прихотливой и изысканной архитектурой – смелые пропорции, большие окна разнообразной формы и величины, всюду некрашеное дерево. В верхнюю половину входной двери был вмонтирован изящный витраж с рисунком, напоминавшим стилизованные тюльпаны, а звук дверного звонка походил на бой курантов.
Маша аж подпрыгнула на месте.
Никки быстро подошла к двери. На ней был длинный легкий халат нежно-огуречного цвета со свободными рукавами и вырезом, обшитым круглыми большими блестками. Волосы на сей раз были убраны со лба и собраны сзади в пучок, обвязанный светло-зеленой бархатной лентой. Выглядела она вполне умиротворенной: лоб разгладился, серые глаза смотрели ясно и спокойно, а слегка приоткрытый рот с тронутыми розовой помадой губами создавал впечатление скрытой душевной радости. Ее прежняя вялость исчезла, уступив место неподдельной живости. Я захватила с собой альбом с фотографиями, который просила передать Диана, и протянула его Никки, как только она закрыла за мной дверь.
— Так я и знала! Театр! Чихнуть невозможно без того, чтобы все всё узнали… — возмутилась она, сверкнув глазами, и сделалась еще краше, чем была.
– Что это? – поинтересовалась она.
– Диана собрала снимки для Колина, – объяснила я.
— По мне, так лучше внешности, чем у Алексея Валерьевича, и быть не может, — упрямо продолжала Серафима Петровна. Не то чтобы ей нравилось испытывать терпение племянницы — просто она видела, что разговоры о личных делах наилучшим образом отвлекают Машу от мрачных мыслей. — Но раз говорят, что этот тоже симпатичный, я не спорю. Только я бы, Машенька, на твоем месте не разбрасывалась. Ну сама посуди: кто Сергей Васильевич и кто этот… как его… У Сергея Васильевича и квартира, и положение, и деньги, и брат — профессор…
– Пойдем к нему, – предложила она. – Он сейчас делает хлеб.
— Вы невыносимы, честное слово, — проворчала Маша и, подойдя к тетке, поцеловала ее сбоку в голову. — Ничего же еще не произошло. Сергей, кажется, настроен серьезно, но… — Она поморщилась. — Если бы он мне предложил расписаться, я… словом, не уверена, что я бы согласилась. Даже несмотря на то, что развестись сейчас проще простого, для этого достаточно одного заявления…
Я последовала за ней через весь дом. Здесь не было ни одной прямоугольной комнаты, все помещения как бы перетекали одно в другое, связанные между собой сверкающими полами светлого дерева и яркими пушистыми паласами. Везде много окон, растений, застекленных крыш. Камин в гостиной, выложенный из огромных серо-коричневых булыжников, скорее напоминал вход в пещеру. Деревянная лестница у дальней стены вела наверх, в мансарду, откуда, должно быть, скрывался роскошный вид на океан. Оглянувшись, Никки радостно мне улыбнулась и положила альбом с фотографиями на журнальный столик.
— Ты еще в загс не сходила, а уже о разводе толкуешь, — вздохнула Серафима Петровна, беря другую иголку и вдевая в нее нитку. — Чем тебе Сергей Васильевич не нравится? Ну, старше он, да, сколько ему?
Полукруглой формы кухня была обставлена мебелью из натурального дерева и белого пластика. Здесь тоже было полно пышных и ухоженных комнатных растений, а из окон на все три стороны открывался вид на широкую веранду и дальше на океанские просторы, в это время слегка размытые и окрашенные в жемчужно-серые оттенки.
— Тридцать восемь.
— Ну не совсем же старик, — заметила тетка. — Да, на то, чем он занимается, в мое время смотрели косо, но… ты же сама понимаешь: сейчас все совсем иначе.
Колин сидел ко мне спиной и сосредоточенно замешивал тесто для хлеба. Его волосы такого же бледного, почти бесцветного оттенка, как у Никки, симпатично завивались на шее в такие же шелковистые колечки.
— Нет, — отрезала Маша. — Понятие порядочности со временем не меняется, иначе надо признать, что… А, что тут говорить…
— Съешь лучше пирожок, — посоветовала тетка. — Вон они, на тарелке лежат. Я нарочно для тебя оставила.
Его движения были спокойными и уверенными, и руки с длинными цепкими пальцами явно знали, что им делать. Он подбирал края теста, заправлял их внутрь и снова переворачивал. Колин находился в самом расцвете своей юности, уже начиная вытягиваться, но еще не приобретя соответствующую угловатость. Никки коснулась его рукой, и он мгновенно обернулся, моментально окинув всю меня взглядом. На секунду я замерла. На меня глядели огромные, с легкой косинкой глаза болотного цвета, опушенные густыми темными ресницами Лицо было узкое, с острым подбородком и маленькими прижатыми ушками. Вместе с шелковистой челкой, падающей на лоб, оно создавало просто потрясающий эффект. Они оба словно сошли со сказочной иллюстрации – хрупкие, прекрасные и неземные. Взгляд у него был миролюбивый, погруженный в себя и довольно смышленый. Такой взгляд обычно бывает у кошек – мудрый, отсутствующий и печальный.
— У меня жизнь рушится, а вы ко мне с пирожками пристаете, — проворчала Маша. — С чем хоть пирожки-то?
Пока мы с Никки переговаривались, он наблюдал за нашими ртами, безмолвно шевеля губами, что придавало ему довольно эротический вид.
– Похоже, я просто влюбилась в него, – заметила я, рассмеявшись. Улыбнувшись в ответ, Никки быстро и элегантно сделала пальцами знаки Колину. Лицо у него тут же осветилось улыбкой – более взрослой, чем полагается в его годы. Я почувствовала, что краснею.
– Наверное, не стоило ему это переводить, – промямлила я. – Может, нам лучше уединиться где-нибудь?
— С рисом и яйцами.
– Я сказала, что ты мой первый друг, которого я встретила после заключения. И что нам надо немного выпить, – успокоила она меня, продолжая жестикулировать пальцами и не отрывая взгляда от лица Колина. – Большую часть времени мы не пользуемся знаками. Просто я решила сама немного вспомнить эту азбуку.
— Съесть один, что ли? — пробормотала Маша. Она взяла пирожок, меланхолично откусила кусочек, потом съела его целиком и потянулась за следующим. Серафима Петровна глядела на нее с умилением.
Пока Никки откупоривала бутылку вина, я наблюдала, как Колин готовит хлеб. Он предложил мне поучаствовать, но я покачала головой, предпочитая наблюдать за его сноровистыми руками, которые словно по волшебству придавали куску теста необыкновенно ровную и гладкую поверхность. Неожиданно он издал несколько грубых и довольно неприличных звуков, никак на них не отреагировав.
Никки подала мне холодное белое вино в изящном бокале на тонкой ножке, а сама пила минеральную воду перье.
Глава 13. Информатор
– О чем я и мечтала, – сказала она, заметив мой взгляд.
Ты знаешь, что здесь, в театре, кулисы имеют уши.
А. Грин, «Таинственная пластинка»
– Ты выглядишь намного более расслабленной, чем раньше, – заметила я.
Пока в неказистой комнатке с желтоватыми обоями две женщины обсуждали достоинства и недостатки оборотистого Сергея Васильевича, некий гражданин со скрипичным футляром неслышной кошачьей походкой пробирался через лабиринт старых московских переулков. Целью его движения был стоящий на отшибе особнячок, на котором красовалась вывеска «Склад». Слово «красовалось», впрочем, будет тут не вполне уместно, потому что вывеска была старая, порядком заржавевшая и вдобавок ко всему раскачивалась на ветру, жалобно поскрипывая.
– О да. Чувствую себя прекрасно. Мне так хорошо с ним здесь. Я буквально хожу за ним по пятам, будто домашняя собачка, – совсем не даю парню покоя.
Едва скрипач вошел во двор особнячка, откуда ни возьмись перед ним возник высоченный дворник.
Руки ее двигались автоматически, и я наблюдала, как она синхронно переводит ему наш разговор, не прерывая беседы со мной. Это вызывало у меня легкое недовольство: почему я сама не могу общаться жестами так же, как она? А мне было что сказать ему лично и о чем расспросить – прежде всего как он воспринимает полную тишину в своей голове. Это напоминало мне своего рода игру в шарады; при этом Никки использовала все средства – тело, руки, мимику, а Колин время от времени отвечал ей. Иногда Никки на секунду запиналась, припоминая нужное слово, глядя на сына и подсмеиваясь над своей забывчивостью. В такие моменты его улыбка светилась великодушием и безграничной любовью, так что я невольно прониклась завистью к установившейся между ними дружеской и таинственной атмосфере доверия и подтрунивания друг над другом, где Колин занял положение учителя, а Никки – ученика. Невозможно было и представить Никки с каким-нибудь другим ребенком.
— Евгений Львович Холодковский, — тихо проговорил скрипач. — У меня условлено…
Колин переложил гладкий кусок теста в миску, поверхность которой предварительно смазал маслом, и прикрыл все чистым белым полотенцем. После этого Никки провела его в гостиную и показала подарок Дианы. Колин присел на краешек дивана и наклонился вперед, упершись локтями в колени и разложив перед собой на журнальном столике альбом с фотографиями. Лицо у него было спокойное, но глаза смотрели пристально и внимательно, буквально впиваясь в каждый снимок.
Мы с Никки вышли на веранду. День уже клонился к вечеру, однако солнце еще светило довольно ярко и было тепло. Облокотившись на перила, она глядела на рокочущий внизу океан. В некоторых местах прямо у поверхности я заметила бурые языки водорослей, флагами развевающиеся среди бледно-зеленых волн.
— Проходите, — буркнул дворник, посторонившись.
– Никки, ты никому не говорила насчет того, куда и зачем я отправилась? – спросила я у нее.
Евгений Львович расправил плечи, стряхнул снег с каракулевого воротника и, миновав входную дверь, стал подниматься по высокой и чрезвычайно крутой лестнице, которая вела на второй этаж. Здесь, на площадке, находились три двери, две из которых были наглухо заколочены, а из-под третьей сочилась тоненькая полоска света. Постучав, Евгений Львович услышал изнутри «Войдите!» и немедленно воспользовался приглашением.
– Абсолютно никому, – ответила она испуганно, – А почему ты спрашиваешь?
Тогда я поведала ей о всех событиях последних дней – о смерти Шарон Нэпьер, о моих встречах с Грегом и Дианой, о письме, которое нашла в вещах Либби Гласс. Я относилась к Никки с инстинктивным доверием.
Комната, в которой он оказался, была неуютна, гола и практически пуста, если не считать орехового стола с телефонным аппаратом, двух стульев от разных гарнитуров и неизвестного гражданина в форме с петлицами, который смотрел на вошедшего холодным неприветливым взглядом из-под пенсне. Обладатель петлиц был светловолос, обыкновенного телосложения, непримечательной внешности и скорее молод, менее тридцати лет на вид. Евгений Львович поглядел на него с удивлением.
– Ты могла бы узнать его почерк?
— А где Анато…
– Разумеется, – ответила она.
Но ему даже не дали договорить имя.
— Заболел, — лаконично ответил незнакомец. — Теперь я вместо него. Вы Холодковский, верно? Опаздываете, товарищ. — Он выразительно указал на часы на своем запястье.
— Я задержался в театре… — начал скрипач, облизывая губы.
— В другой раз постарайтесь прийти вовремя. — Незнакомец явно не был настроен слушать его извинения. — Присаживайтесь, товарищ Холодковский.
Евгений Львович сел на свободный стул, на колени положил футляр со скрипкой, подумал, снял свою шапку пирожком, отряхнул ее и водрузил поверх футляра.
Я достала из сумочки желтый конверт, аккуратно извлекла из него письмо и развернула перед ней. Быстро взглянув на листок, она произнесла:
— Ну, чем вы нас порадуете сегодня? — спросил человек с петлицами.
– Да, это писал Лоренс.
— Простите, товарищ… — начал скрипач, конфузливо улыбаясь. — Я не расслышал, как вас зовут.
— А я и не говорил, — отрубил товарищ. — Зовите меня Иван Иванович. Ну?
– Хочу, чтобы ты его прочла, – сказала я. – Меня интересует, совпадает ли его содержание с тем, что тебе подсказывала интуиция.
Ее взгляд неохотно коснулся бледно-голубой страницы письма. Дочитав до конца, она растерянно посмотрела на меня:
Скрипач растерянно моргнул, но, поняв, что спорить бесполезно, поторопился изобразить на лице улыбку, которая, впрочем, вышла немного растерянной.
– Никогда бы не поверила, что все было так серьезно.
— Я нашел в театре еще одну контрреволюционно настроенную личность, — бойко заговорил скрипач. — Это Николай Михайлович Чехардин, наш арфист. Мне он уже давно казался подозрительным. Правда, он всячески уклонялся от разговоров на политические темы, но я всегда чуял, что он скрытый троцкист. И вот сегодня…
– По крайней мере его связи с другими женщинами этим не отличались.
Иван Иванович зевнул.
– А как насчет Шарлотты Мерсер?
– О, это настоящая шлюха. К тому же алкоголичка. Как-то она позвонила мне, после чего я ее возненавидела. Должно быть, ты с ней уже беседовала.
— Сегодня он дал тебе по морде, — грубо оборвал он излияния скрипача. — Прямо в театре. Что, бабу не поделили? А?
Скрипач открыл рот. Он был готов поклясться, что никто, ни один человек, не видел, как арфист дал ему пощечину. И вот, не угодно ли, его собеседник уже осведомлен о том, что было всего несколько часов тому назад, хоть и сделал слишком поспешные выводы по поводу причин происшедшего.
Аккуратно свернув и убрав письмо в конверт, я сказала:
— Иван Иванович, я… Позвольте мне объяснить. Я, так сказать, выработал свою манеру… Я говорю о том, о чем другие предпочитают молчать. Но я-то знаю, что у них на уме… вызываю их на откровенность, так сказать… И таким образом я уже помог вам… то есть вашему ведомству… помог выявить разных… контрреволюционно настроенных…
– Только не совсем понятен такой переход – от Шарлотты Мерсер к Либби Гласс. Словно скачок через пропасть. Мне казалось, у него был более тонкий вкус.
Тут Евгений Львович увидел устремленные на него злые глаза, и окончание фразы замерло у него на губах.
Никки пожала плечами:
— Грубо работаешь, — сказал Иван Иванович с жалостью, которая чересчур уж смахивала на презрение.
– Из-за болезненного тщеславия его было нетрудно соблазнить. Шарлотта ведь тоже... по-своему интересна.
— Ну… я стараюсь…
– Неужели и она обращалась к нему за помощью в деле о разводе? Именно так они и познакомились?
Скрипач лихорадочно размышлял, какую линию поведения выбрать, чтобы она расположила к себе его неприятного и, как понимал Евгений Львович, опасного собеседника, но пока выходило так, что он раздражал Ивана Ивановича все сильнее и сильнее.
Никки помотала головой:
– Нет, мы просто часто общались с ними. Ведь судья Мерсер был своего рода покровителем Лоренса. Не думаю, что он что-либо знал об их связи, – такое известие просто убило бы его. Пожалуй, это единственный приличный судья, которого я встречала в своей жизни. Сами знаете, что большинство из них собой представляют.
— Вы, товарищ, зря думаете, что я наговариваю из-за личных причин… Чехардин догадался, что я все говорю не просто так… Потому он меня и ударил.
– Мы коротко побеседовали с ней, – сказала я, – но не вижу, с какой стороны она может быть причастна ко всем событиям, о которых я тебе только что рассказала. Тот неизвестный был очень хорошо осведомлен о моих планах и где-то раздобыл эту информацию. Кто-то ведь преследовал меня в Лас-Вегасе. Убийство Шарон не могло просто случайно совпасть с моим предполагаемым визитом.
— Если бы он догадался, в жизни бы он тебя не тронул. — Иван Иванович усмехнулся. — По-моему, ты мне врешь.
К Никки подошел Колин и развернул на перилах открытый альбом с фотографиями. Потом ткнул пальцем в одну из них и что-то нечленораздельно, гортанно промычал. Мне еще не доводилось слышать его голос, более низкий для двенадцати лет, чем я ожидала.
Евгений Львович растерялся.
– Это день окончания Дианой средней школы, – объяснила ему Никки.
— Я… что вы… как я могу!
Колин бросил на нее быстрый взгляд и, не закрывая альбома, поднес указательный палец к губам и быстро подвигал им вверх и вниз.
Никки нахмурилась:
— Тогда расскажи мне что-нибудь поинтереснее. Кто тебе в морду дал и за что — это твое личное дело, и нечего нас в него мешать. Ну?
– Кто именно тебя интересует, милый?
Скрипач попытался собраться с мыслями.
Колин поднес палец к фотографии группы людей.
— Зять дирижера, наш новый тромбонист… Я выяснил, что у него брат — фотограф. То есть важно не это, а то, что он занимается изготовлением порнографических снимков… Он приглашал позировать девушек из кордебалета и кое-кого из хора. Вот…
– Ну, здесь стоят Диана, Грег и подруга Дианы, Терри, а рядом мать Дианы, – медленно и четко произнесла Никки, сопровождая свои слова жестикуляцией.
Иван Иванович, не отвечая, постукивал пальцами по столу.
Лицо Колина осветила недоуменная улыбка. Он поднял руку, коснувшись большим пальцем сначала лба, а потом подбородка.
— Откуда такая информация? — наконец спросил он.
Никки тоже рассмеялась в ответ, пребывая, казалось, в легком замешательстве.
Евгений Львович, потея от усердия, ответил, что он услышал это в балетной канцелярии, от Вари Пашковской, а Маша Арклина сказала, что, должно быть, кто-то копает под дирижера, потому что многие хотели бы видеть его директором, а Дарский и его люди не прочь от него избавиться.
– Нет, Нана вот здесь, – объяснила она, показав на снимок на обороте того же альбомного листа. – А это мать Дианы, а не папина мама. Понял? Мать Грега и Дианы. Ты не помнишь Нану? О Господи, откуда же ему помнить! – Вспыхнув, Никки обернулась ко мне. – Она ведь умерла, когда ему был только год. – И она снова взглянула на сына.
— Пашковская, Пашковская, — пробурчал человек в пенсне, притворяясь, что вспоминает, — это не дворянская ли фамилия?
— Нет, что вы! У нее до сих пор родственники в деревне живут, а отец ее переписывал ноты для театра… Я лично его знал.
В голосе Колина послышалось недовольное бурчание.
— А отец Арклиной чем занимался?
Я задумалась, как же изменится у него характер, когда он повзрослеет. Он опять поднес большой палец ко лбу и к подбородку. Никки снова бросила озабоченный взгляд в мою сторону:
– Он все время называет Гвен \"мать моего папы\". Как мне объяснить ему понятие \"бывшая жена\"? – И она так же терпеливо принялась показывать ему все на пальцах.
— Не знаю. Она никогда о нем не упоминала. — Евгений Львович заерзал на стуле. — Ее тетка работает в театре, ну, сумела и племянницу пристроить. Я слышал, родители Маши были крестьянами, да померли от эпидемии. Только вот не очень-то она на крестьянку похожа. Запястья тоненькие-тоненькие, не чета крестьянским, и пальцы длинные — на рояле, наверное, восемь клавиш возьмет. И еще: слышал я как-то, как она с теткой разговаривает, все на «вы» да на «вы». Кто же сейчас на «вы» с членами семьи говорит? За крестьянами такого точно не водится.
Слегка наклонив голову, Колин (как-то неуверенно посмотрел на мать. Он, похоже, хотел услышать от нее дополнительные разъяснения. Так и не дождавшись, забрал свой альбом и пошел в дом, не отрывая взгляда от лица Никки. Он еще что-то показал жестами и покраснел. Судя по всему, ему не хотелось выглядеть передо мной дураком.
— А вы, оказывается, наблюдательный человек, Евгений Львович, — заметил Иван Иванович с тонкой усмешкой. Уловив, что к нему вновь стали обращаться на «вы», осведомитель приободрился.
– Через минуту мы вместе с тобой посмотрим фотографии, – пообещала она ему жестами, одновременно переведя фразу и для меня.
Задумавшись, Колин медленно прошел в гостиную через стеклянные раздвижные двери.
— Нет, ну я стараюсь, конечно… Прилагаю все силы. И вот еще что интересно: был у нее роман не роман, но отношения с главным сердцеедом нашим, Алексеем Валерьевичем. Ну, у него кого только не было — но только Маша единственная, кто сама дала ему от ворот поворот. Все вокруг думали, что он ее бросил, но я точно знаю, что это неправда. Она дала ему отставку — а? Обыкновенная девочка из канцелярии! Я так думаю, строго между нами, конечно, что не такая уж она обыкновенная. Тетка ее тоже, когда говорит о прошлом, то и дело путается в деталях. То она никуда не ездила за пределы Московской губернии, то побывала и там, и сям. То у нее была сестра, после которой и осталась Маша, то вдруг говорит, что никаких сестер, одни братья. Как хотите, но это очень подозрительно.
– Извини, что прервала тебя, – сказала Никки.
— Как фамилия тетки? — спросил человек в пенсне.
– Все в порядке, мне пора ехать, – успокоила я ее.
— Кускова. Серафима Петровна Кускова ее зовут. То есть по документам, а так-то кто знает, кем она может оказаться…
– Можешь остаться на ужин, если хочешь. Я приготовила огромную кастрюлю говядины по-бургундски. С хлебом Колина это настоящее объедение.
— А племянницу?
— Арклина Мария Георгиевна. Да, по моим сведениям, у нее и жених имеется. Младший брат профессора Мерцалова из института мозга. — По выражению лица Ивана Ивановича скрипач понял, что собеседника чрезвычайно заинтересовала эта информация, и решил рискнуть. — Я вот думаю, — доверительно начал он, — а может быть, она через брата к профессору подбирается? Такая известная личность, уважаемый человек… Он для многих должен представлять интерес.
– Благодарю, но мне сегодня еще многое надо успеть, – откланялась я.
Никки проводила меня до дверей, машинально переводя жестами наш последний обмен любезностями, хотя Колина рядом не было.
Иван Иванович метнул на скрипача быстрый взгляд и поправил пенсне.
— Ну, с этим мы сами разберемся, кто к кому подбирается и зачем, — сухо бросил человек с петлицами. — Что-нибудь еще у вас есть?
Забравшись в машину, я еще несколько секунд посидела, обдумывая причину недоумения Колина. Что-то мне здесь показалось не так. Какая-то очередная загадка.