– Но знаем точно, что живы. А найти не смогли, потому что…

– Иван Степанович! – вдруг перебила Маша. – Товарищ Скворцов! Мы тут… – она замолчала, набираясь смелости, – столкнулись кое с чем.

Председатель собирался было придвинуть Маше чай, но остановился, так и не коснувшись стакана.

– С чем? – ровным голосом перепросил он.

– Там на болоте… мы видели то, что убило магов, – выпалила Маша, так и впившись взглядом в лицо председателя: знает или нет.

– И что это? – неторопливо размешивая в стакане сахар, спросил Скворцов. Но сахарная заверть дернулась. Маша бросила взгляд на побелевшие от напряжения пальцы председателя, сжавшие ложечку. Что-то ему точно известно. Может, и не все, но уж всяко больше, чем двум свежеиспеченным магам.

– Может, вы знаете, Иван Степаныч? – пошла ва-банк Машка. – Что ж тут у вас на мшарищах-то делается? Такое ни в одном определителе не найти! Никакая нечисть лесная или болотная под описание не подходит!

Ложечка в руке председателя мерно позвякивала. Он все мешал и мешал свой чай, мешал и никак не мог остановиться.

– Вы… это самое… которое не из определителей… сами видели? Как выглядит-то?

– Мы… – начал было Игорь, но Рыжая пнула его под столом, и он вовремя осекся.

– Как выглядит? – Маша с прищуром смотрела на подобравшегося, напряженного Скворцова. – На человека похоже, только… с крыльями, – вдруг добавила она по наитию.

Разумеется, о том, что существо выглядело так в диапазоне, доступном магическому зрению, товарищ Угарова умолчала. Игорь смолчал тоже, вторично получив по голени.

– Как человек? – растерялся Скворцов. – С крыльями? О боже мой… – вырвалось у него совсем недостойное твердокаменного коммуниста и бывшего красного командира, «проклятых попов» шашкой рубавшего.

– Как человек, – кивнула Маша. – С крыльями. Вы про это ничего не знаете, а, Иван Степанович?

Скворцов не ответил. Сидел, играя желваками на скулах и сжимая подстаканник.

– Кто там на болоте такой может быть? Что двух магов-офицеров задрал и бросил? Не сожрал, как нечисти такого рода положено. А оставил. А, Иван Степанович? – Машка чувствовала, как закипает внутри злость. Пережитое на болоте давало о себе знать. Пальцы дрожали, в животе сжался комок. Знал Скворцов. Знал и смолчал. Да еще и на болото отправил. А если бы она удара не сумела б отвести? Вырвала бы тварь ребра ей или Игорю…

– Вы знали, что те двое магов в болота пошли, Иван Степанович?

Врать Скворцов умел плохо.

– Да откуда ж мне знать-то? Я простой исполкомовец, мне госбезопасность или там милиция не докладывают. Только если чего-то от города нужно, стены в отделении побелить или там… Я их лично никуда не посылал, начальник горотдела капитан Мальцев – вы его на дворе видели – тоже. И вообще, дорогие мои… – председатель пожевал губами, собираясь с мыслями: – Понимаешь, Мария, тут такие обстоятельства, что всего не скажешь. Просто не могу сказать. Дело выходит сложное и не нашего, кармановского, масштаба. Понимать должны, что есть вещи, о которых нам с вами лучше и не думать. Не нашего ума дела.

– Не нашего ума? – Машка едва не подскочила, ярость сдавила горло, – Куда уж нам. Нас с Игорем можно в болото к дряни какой-то послать. Авось не задерет. Но знать не положено.

– Маш, зря ты так, – начал было Игорь, – у Иван Степаныча приказ… наверное.

Скворцов молчал.

– Приказ? – набросилась Машка на Игоря. – Если бы приказ, наверху бы знали. Магов бы не прислали парой. Тут бы уже дивизия стояла…

– Не присылали сюда этих магов ни МГБ, ни милиция, – проворчал Скворцов. – Мне они не докладывают, но в таких-то делах, того, шила в мешке не утаишь.

– А ведь я их вспомнил, магов этих, все думал, откуда знаю, – вдруг невпопад выпалил Игорь. – С нашего факультета они, предвоенного выпуска. Сдвоенного, когда разом два последних курса выпускались. Я про них в многотиражке читал, когда к пятилетию Победы списки составляли, мол, ребята Т-факультета на фронтах Великой Отечественной. И с кафедры… предельной диагностики. С кафедры Виктора Арнольдовича.

Взгляд, которым Маша удостоила Игоря, казалось, говорил – ну, Игорь, ну, голова!

– Мне фамилии сразу знакомыми показались, – продолжал тот. – Вспоминал, вспоминал, ну и вспомнил.

– Молодец, – мрачно и зло сказал Скворцов. И замолчал.

– Значит, не расскажете? – проговорила Маша. Скворцов опустил глаза, но отрицательно качнул головой:

– Не могу, Марья, хоть режь. Секретное дело. Вы ж фронтовики, понимать должны, что я тут по рукам и ногам связан.

– Не можете, понимаю. Но поутру надо снова будет туда идти, – глядя искоса, закинула удочку Маша. – Те шестеро – они ведь где-то там, на болотах. Живые. Вытаскивать надо. А армейцев или там милиционеров – не требуется. Нарвутся на это чудо… а вдруг там оно и не одно?

Скворцов пожал плечами, мол, сами знаете.

– В Москву сообщать надо, не иначе, – пытаясь звучать солидно, заявил Игорь.

– У Москвы своих забот хватает, – буркнул председатель. – Ежели от них решения ждать, так пропавших точно не выручим.

Машка и Игорь, уже смирившиеся было с тем, что тайна так и останется тайной – с приказом не поспоришь, – с удивлением увидели, как затравленно бегают глаза председателя, как побелело его лицо при слове «Москва». Не знают в столице, что в Карманове происходит. Иначе не ерзал бы так на стуле Скворцов.

– Недоговариваете вы, товарищ председатель, – Игорь строго воззрился на смешавшегося Ивана Степановича. Умел Игореха в свои годы быть, когда нужно, и суровым, и грозным, и про моральный долг человека и коммуниста напомнить. – Людей под угрозу ставите. Если в болотах такая чуда сидит и вы про это знали, обязаны были колючей проволокой все оплести, чтобы и близко б никто не сунулся!

– Будешь ты меня, сопляк, учить, как о людях думать! Стыдить будешь? – прорычал Скворцов и добавил чуть теплее: – Или, может, ты, Маша? Вот такую тебя на руках нянчил. А теперь подросла Машура – и показания с меня снимать будет.

– Может, и буду! – Маша гневно сверкнула глазами. Тяжелый, каменный взгляд словно ударил председателя. Тот чуть подался в сторону, переступил – чиркнул по полу под столом протез. – Меня партия не для того учила, чтобы я на безобразия глаза закрывала! Жалобы всюду писать стану, так и знайте, гражданин Скворцов, и в обком партии, и в Москву, в комитет партийного контроля, и Виктору Арнольдовичу самому тоже напишу! Он-то должен будет узнать, что двое его учеников тут головы сложили!

– Должен узнать, как же! – взорвался председатель, вдруг вскакивая. Деревяшка яростно стукнула по ни в чем не повинному полу. Стаканом Иван Степанович грохнул об стол, чай выплеснулся на зеленое сукно. – Вот и пусть узнает! А обкомом ты меня, Угарова, не пугай. Ни в тридцать третьем, ни в тридцать седьмом, ни даже в сорок первом труса не праздновал, так что и теперь штаны не намочу. Больше вышки не дадут, дальше Колымы не отправят.

– Зря вы так, Иван Степанович, – постарался примирить всех Игорь. – Раз уж мы здесь, это уже не «не нашего ума дело». И вы правда… сказали б нам, как есть. О том, чем тут дело пахнет, мы потом с вами потолкуем. А заблудившихся все равно искать надо, есть на болотах чудовище, нет ли. А поскольку оно там есть и двоих магов убило – надо искать как можно скорее. Прямо с утра, по свету. Только мы теперь с Ма… с товарищем Угаровой вдвоем пойдем. Нам автоматчики ни к чему.

– Ага, ни к чему, – кажется, Скворцов тоже искал возможности отступить, не теряя лица перед дерзкой рыжей девчонкой. – А если они ранены? Если идти не смогут? Если помощь срочно оказать потребуется? Или вы как, в «пределах базового курса» сумеете?

– Если надо, то сумеем, – Игорь не отвел взгляд.

– Нет уж, – отмахнулся председатель. – Морозов вам тогда не помешал и теперь не помешает. А про магов этих – забудьте, как коммунистов прошу. Вы, что смогли, сделали. Теперь они не будут «без вести пропавшими» числиться, похоронят их по-человечески, семьи пенсии получат за утрату кормильца…

Маша вдруг приподнялась, в упор глядя на Скворцова и быстро складывая пальцы рук в странные фигуры. В просторном кабинете вдруг ощутимо запахло озоном.

– Э-э, Угарова! – предгорисполкома вдруг разом покрылся потом. – Ты мне это брось! Ты что ж удумала, на меня, ответработника, со своей магией лезть?! Не знаешь, что за такое бывает?

– А меня тоже дальше Колымы не пошлют, – Машка от досады закусила губу. – Защита у вас хороша, а вот врете вы, гражданин председатель, неумело. Вас даже на детский утренник Бабу Ягу играть бы не взяли. Вот и нам вы лжете почем зря, за кресло боитесь, хоть и пыжитесь тут, хоть и храбритесь. Ладно, гражданин Скворцов, мы с товарищем Матюшиным уходим уже. Разговаривать с нами, сказать, как оно по правде было, вы не хотите. Что ж… на поиски мы все равно пойдем. Даже и сами. Пусть лучше нам скажут, что с трупами делать. Денекротизирующимися.

– Не сердитесь, Иван Степанович, – Игорь примирительно развел руками. – Но история и впрямь странная донельзя. Если секреты какие здесь есть, государственные, о которых и в столичных верхах не всем знать положено, – так ведь мы все, маги-выпускники, не просто гражданские специалисты, но и офицеры. И вместо паспортов у нас – офицерское удостоверение личности. И допуск на каждого из нас оформляли. Нам-то сказать вы все можете. А, Иван Степанович? Ну, ведь не случайно вы у Виктора Арнольдовича нас двоих запросили, так? Небось после пропажи тех двух чародеев и запросили. Что они там делали, зачем полезли – предполагать не буду, но пропали они без вести, и не стали вы бить во все колокола, а тихонечко попросили помощи у старого друга своего еще по Гражданской, товарища Потемкина. Если хорошо подумать, что ж получается? Если б те двое магов особое задание выполняли, от МГБ, скажем, или от милиции, или еще от кого – так была б здесь уже целая дивизия. Двое вот так исчезнувших опытных волшебников – не шутка. Значит, не в командировке они тут были, а неофициально, по собственному почину. И тоже никому ничего не докладывали.

На Скворцова было жалко смотреть. Председатель как-то враз сник, осунулся и постарел на добрый десяток лет. Сложись иначе, не стали бы они так мучить старика, все-таки свой человек. Сколько лет всему Карманову поддержка и защита. Но тут – не о Карманове речь. Не только о Карманове.

– Эх, ребятки… сядь, Маша, не сверкай на меня глазами. Одно дело делаем, нам с вами тут ругаться не с руки. Не по-советски это, ребята, не по-коммунистически. Что в болотах у меня какие-то дурные дела творятся, я знал. Нет, люди до сих пор не пропадали. А только про те леса зловещие слухи поползли, и сами, по доброй воле, туда даже самые заядлые грибники соваться не решались. Лешие, опять же, совсем с ума спрыгнули.

– Мы такого ничего не слышали, – с сомнением протянул Игорь.

– Не успели просто… – Скворцов глядел в пол. – Да и опять же, бабий треп – в него и в самом Карманове не все верили. Пошло это, дорогие мои, еще с войны, с осени сорок первого. Вы вот знали, например, что товарищ Потемкин, Виктор Арнольдович, был здесь в те дни, когда немцы к Карманову подступали? По глазам вижу – нет. Не знаете… бой тут был жаркий, только нам не видимый. Кто там сражался, как – не ведаю, только остановили тогда фрицев на дальних подступах, такого шороху нагнали, что на нас они уже и не полезли. Арнольдыч, помню, весь белый тогда вернулся, лица нет, сам чернее тучи.

Маша с Игорем все обратились в слух. Иван Степаныч тяжело сгорбился, подпер ладонью голову, словно не осталось сил держать, и говорил негромко, хрипловато, обращаясь главным образом к зеленому сукну стола, потемневшему от разлитого чая.

– Я ж его давным-давно знаю, Витю… с восемнадцатого года, когда в одном эскадроне оказались… беляков вместе крошили… лихо он воевал, ничего не боялся, ни пули, ни снаряда, ни заклятья… хоть и крутенек был, ох, крутенек! Сабелькой любил помахать, после боя-то, ох, любил… По тем-то временам, пока Лев Давидович, главком тогдашний, в силах оставался, с рук не только что сходило, а и хвалили, и в пример ставили, и ордена вешали… Это сейчас по головке б не погладили, а если по правде – так и к стенке могли поставить… за эксцессы, как говорится, хе-хе…

Только вот не шибко задержался он у нас, Виктор Арнольдыч-то, приятель мой… заметили его дар да и в Москву с фронта отозвали. Институт закончил, потом Академию и в гору пошел. Он – в гору, а я… в госпиталь, там ногу отрезали, и хорошо еще, что только по колено. Ну, а потом уж сюда. Опять же другу Вите спасибо – хоть и молод был, а уже его отличали. Он и замолвил словечко… Что ж, говорю себе, товарищ коммунист Скворцов, будешь бороться за счастье трудового народа теперь тут, в родном Карманове. Кто ж мог подумать, что до нового нэпа доживем, мы, старые революционеры?! Впрочем, не про то я… про сорок первый речь же шла…

Так вот, вернулся тогда Виктор сам не свой, снега белее, словно мальчик-кадет, впервые мертвого увидевший. Трясло его всего, лицо до кости, почитай, сожжено, вместо бедра – кровавая каша, осколки костей торчат. Уж не знаю, как выдержал, как добрался – крепка, видать, его магия, не зря и генералом сделался, и профессором, и деканом… Вернулся и говорит, мол, Иван, немцев мы остановили, но ценой такой, что лучше бы про нее никому и не знать. Вот тут я старого Витю и вспомнил, красного кавалериста… что-то знакомое проглянуло, хотя, с другой стороны, конечно. Сделал он там что-то такое… за пределом, за чертой, словно двадцать лет назад, в Гражданскую, когда белую сволочь к Новороссийску гнали… Только тогда он лишь ухмылялся да сабельку вытирал-острил, а теперь словно ума лишился. Ты, Иван, только не говори никому. А то и мне несдобровать, и тебе. Я ему – а меня-то ты чего приплетаешь? А он мне, мол, твой городок, тебе еще небось и орден повесят за героическую оборону, а мне, мол, теперь с таким жить, что лучше тебе, простой душе, о том и не задумываться. А у самого на глазах слезы стоят.

Игорю и Маше казалось – весь мир сейчас исчез, остался только этот стол под зеленым кустом, дурацкий казенный графин с треснувшей пробкой да пятно от пролитого чая – а над ними хрипло выкашливает, выворачивает наизнанку душу человек, молчавший целый десяток лет. И о чем молчавший!

– Короче, сказал Виктор, полковник Потемкин, генерала-то ему уж много после дали – сказал товарищ полковник, что полегли в наших болотах самые лучшие маги, те, на кого столько надежд было, на кого впору молиться было. Нас защищали. Защитить не смогли, только задержали зло. Запечатали, и для того, чтобы это зло остановить, пришлось такую магию в ход пустить, что, узнай о ней в Москве, Колыма курортом покажется. Осталась смертоносная колдовская дрянь там на болоте: ни убрать, ни убить, ни усыпить. Мол, у немцев сильные маги там оказались. В общем, друг Иван Степаныч, запоры там надежные. Сам ставил. А ежели что случится – дай мне знать. Я ему – о чем ты, какое «дам знать», война же! А он усмехнулся только – помирать буду, ту усмешку вспомню, трупы ходячие веселее да живее усмехались – и говорит, ничего, мол, ты мне только напиши, вот номер полевой почты, а дальше письмо меня быстро найдет, мол, везде и всюду. Да я и сам приглядывать буду, говорит. За то, что я отныне погибшим должен, мне век не расплатиться.

И долго так оно все и было. Немцев от Карманова отбросили, потом фронт встал, потом фрицы на Сталинград поперли… но то уже далеко от нас было. Жизнь своим чередом пошла, хоть и военным. Ну да нам не привыкать. Сперва-то я болота того боялся, как огня, а потом смотрю – ничего там такого не делается, тишь да гладь, ну и стал забывать о нем. Других забот хватало. Шутка ли, вся война прошла – а ничего этакого у нас не приключилось. Я уж подумывать стал, не ошибся ли друг Виктор Арнольдыч, столько лет минуло… Ан нет, не ошибся, чертяка, все верно сказал. Слухи поползли… нехорошие. Но до поры до времени одни только слухи. Люди не пропадали, зла никакого не творилось, а в лесах у нас каких только чудес после войны не водилось. Даже некрофаги.

В общем, когда слухи стали уже и до меня добираться, позвонил я другу Арнольдычу. Было у нас условлено, как весть подавать, ежели что… он пообещал «человечков послать». Вот и послал, – Скворцов с горечью кивнул на окно, где давно воцарилась ночная тишь; спецмашина с двумя трупами давно уехала. – Они ушли да и не вернулись. Я опять к Арнольдычу, – он хрипло прокашлялся, залпом опрокинул в рот остывший чай. – Вот и вся история. Дурацкая, верно? Ну, так в жизни оно все так, нарочно не придумаешь. Прислал вас Виктор. Не знаю, почему. Может, верит в вас крепко. Знает, что остановите вы эту гадость. На вас одна надежда. Я ведь не о себе. Родной дом, семьи свои защитить прошу. Ведь не чужие вы здесь. И Витя в вас не на пустом месте так верит…

В голосе председателя слышалась такая мольба, такая горечь и отчаяние, что Игорь покраснел и опустил глаза. Стыдно стало за старого фронтовика.

Маша зябко повела плечами. Чем-то жутким повеяло от рассказа председателя, жутким и замогильным – нет, не денекротизированными трупами, чем-то иным, еще страшнее.

– И-иван Степанович… – Игорь тоже откашлялся, собираясь с мыслями. – Дело, конечно, небывалое, но мы…

– Вы, мои дорогие, сперва с теми двумя бедолагами сделаете, что положено, – Скворцов с усилием провел ладонью по лицу, словно норовя стереть все следы недавней слабости. – Их в городской морг отвезли, я распорядился. Что бы ни говорил Виктор, к нему отправлять не будем. Сами справитесь. Под мою ответственность. А заодно посмотрите поближе, может, мысли какие в голову придут, что тут у нас на болоте за нечисть фашистская осталась. А что такое денекротизация, можете мне не рассказывать. Воочию видел. Учинил друг Витя один раз такое, в Гражданскую…

У Игоря глаза полезли на лоб, Маша тихо ойкнула, зажимая рот ладонью, – совсем не похоже на бойкую Рыжую.

– А что было делать? Беляки нас тогда жали, к Орлу подходили, уже на окраинах бой шел. Конный корпус генерала Шкуро нас обходил, кабы не Виктор – хана всему полку нашему, да и дивизии тоже. Вот он и сделал… потом еще смеялся надо мной, мол, как ты думаешь, кого беляки в атаки психические гоняют? Ну я-то знал, что никаких не трупаков, так ему и сказал… Так что давайте, друзья мои. Двое мертвых магов ой чего натворить могут, сами знаете.

Они знали.

– «Козлик» мой внизу стоит, он вас и отвезет, – Скворцов тяжело поднялся, приволакивая протез. Скррр… скрррр… не слыхать больше бодрого постукивания. – А с пропавшими…

– С пропавшими – мы их завтра снова искать пойдем, – непререкаемо изрекла Маша. – Пока их тоже не сожрали.

– Запретить не могу, – уныло сказал председатель. – И посылать тоже не могу. Сами решайте. Только знайте, если во все колокола бить, в область сигналить или там в Москву – то дело скорее не сделается. Контор у нас много, все они большие, писать любят. Да и те чародеи, что голову здесь сложили, разве заслужили такой срам – из героев в преступники, в чернокнижники? Может, хватит сил без шума управиться: у вас сила и знания, Арнольдыч хорошо натаскивает, а у меня – запасы кое-какие есть, а в случае чего – могу и за ниточки нужные потянуть…

Игорь вздохнул и потупился. Да, не изжиты у нас еще пережитки прошлого в сознании отдельных советских граждан…

– Мы пойдем, – в очередной раз повторила Маша. – Только Виктору Арнольдовичу знать дадим. Раз уж знаем теперь, что к чему, может он с нами по душам поговорить. Да хоть бы объяснил, почему сам до сих пор с этим не разобрался. У него же силища не в пример нашей.

– Сравнила, матушка? – пробормотал председатель. – За таким магом, как Виктор, – пригляд особый. А тут, сама видишь, дело непростое… Да и еще он мне говорил как-то, мол, надо из всего пользу извлекать, даже коль трагедия случилась. Уроки чтобы усвоили, значит. В лаборатории-то этакий ужас не воспроизведешь, не сделаешь, немцы, когда мы уже к Берлину подступили, так и не рискнули самое жуткое из арсеналов на нас выпустить, понимали, что тогда уж точно пощады никому из них не будет. Говорил, мол, ученый истинный только тогда чего-то стоит, когда умеет любое происшествие на пользу стране обратить. Вот он и обратил, мол. Дескать, следит он за тем, что делается, как замки удерживаются, и через то будет науке нашей, обороне державной большой прибыток. Мол, что нужно, мы сделаем. Ты мне только, Иван, верь, как в Гражданскую верил, когда плечо к плечу рубились.

– И Отец нас, значит, прислал… – пробормотал Игорь, глядя в пол.

– Прислал, – кивнул председатель. – Значит, справитесь. Не ошибается он. Согласны?

* * *

Вернувшись из морга, остаток ночи Игорь с Машей провели дома, заставляя себя если не уснуть, то хотя бы расслабиться – как на фронте перед боем. С телами недооживших магов пришлось повозиться, но процедура прошла на удивление штатно, от и до, как по прописям.

Придя домой, успокоили, как могли, родных. Мол, ничего страшного, пропавшие живы, просто добраться до них не так легко, мол, в самые дебри забились, грибники неистовые, в самую топь. Осторожно поспрашивали, не слыхал ли кто чего про те места, – матери пожимали плечами, мол, да, болтали бабы на базаре, что нечисть там шалит, ну так они про это всегда болтали, образованному человеку во все такое верить даже и неприлично. После войны много чего жуткого по дебрям случалось, лешие и прочие обитатели во время боев чуть с ума не сошли – чего ж теперь удивляться-то? И хотя случались после войны в заречных лесах трагедии, но случались они по причинам понятным, хоть и горьким, главным образом от неразорвавшихся вовремя мин или снарядов. Чтобы кто-то погиб, нечистью задранный, – нет, давно уже не бывало.

– Мы-то, доча, только по местам проверенным ходим, по тропам надежным. Много там не возьмешь, зато домой вернешься целым и невредимым. А эти, видать, пожадничали, в неоткрытое полезли.

Скворцов встретил их возле горисполкома – подтянут, выбрит, освежен одеколоном. Собран. Вместо костюма с галстуком – полувоенный френч с портупеей, на ней – пистолетная кобура.

Не пустая.

Рядом вместе со своей командой вышагивал и лейтенант Морозов, и выглядел он – краше в гроб кладут. Ночью точно глаз не сомкнул, и это самое меньшее.

– Ну, удачи вам, ребята, – сердечно простился председатель. – Маша, Игорь, на два слова. Вы уж не серчайте на меня, товарищи маги. Такое уж дело вышло, – он развел руками. – Помните, что я вам вчера говорил. Про товарищей наших, десять лет назад смерть геройскую принявших. За Родину, за народ трудовой… не надо их имена полоскать. Что они за черту шагнули – так не нам их судить. Что немцы такого в ход не пустили – то их фашистское дело. А наши вот пустили. И победили! Хотя и сами полегли!

– А вы-то, Иван Степаныч, тех, что полегли, знали? Или что они там сотворили?

– Нет, Маша, не знал, – вздохнул председатель. – А уж чего сотворили… Виктор мне тоже в деталях не открыл. Сказал лишь, что такое даже фашисты в ход пускать боятся. Возмездия опасаясь. Знаете, как с газами? В империалистическую-то, в Первую германскую, травили друг друга без устали, а в Отечественную – уже нет. Больно газы страшными сделались. Глазом моргнуть не успеешь, а полстраны в кладбище обратится, твою собственную армию не исключая. Таскали мы всю войну противогазы, таскали, да, к счастью, обошлось все. Так что… счастливо сходить, невредимыми вернуться. И пропавших найти!

– Найдем, товарищ председатель, – хмуро и решительно сказала Маша, не глядя на Скворцова.

– Вот и славно. Это по-нашему, по-большевистски… Морозов! Готовы?

– Так точно, – в тон Маше, хмуро бросил лейтенант. – Товарищ председатель! А может, все-таки…

– Не может! – оборвал его Скворцов. – Все, хватит время терять! В добрый путь. И возвращайтесь. Пожалуйста.

…Знакомая тропа. Встает над лесом утро, ясное, чудесное, мирное. Вот почти такое же, как второго мая, когда окончательно стихли выстрелы в Берлине и младший лейтенант Игорь Матюшин, расписавшись на рейхстаге, глазел на почерневшие от копоти Бранденбургские ворота.

Засечки остались, никуда не делись, так что нужное место найдем и без кошки.

– Лешаки смотрят, – вполголоса проговорила Маша, вглядываясь в окружавшую их чащу.

Игорь молча кивнул. Лесная нечисть (или, вернее, нелюдь – особого вреда от леших не было, а порой удавалось и существенной помощи добиться) напряженно ждала.

– Боятся. Хотя та бестия из болота своего едва ли вылезала.

– Скорее заманивала, – кивнула Маша. – Но нам туда соваться нужды нет. Потерявшихся там нет, это точно. Едва ли они ночью бродили. Скорее пытались на одном месте отсидеться.

– Давай еще разок по Курчатову пройдемся. Только уже с поправками на эту тварь болотную.

Обогнув по широкой дуге роковое болото, вышли на старое место. Черное кострище, оставшиеся мелкие окопчики. Лейтенант Морозов мрачно велел своим занимать позиции, на Игорево удивление только отрезал, мол, у меня приказ.

Тщательно, не торопясь, ставили защиту. Четыре уровня, все по учебнику, как положено. Прежде всего надлежало прикрыть милиционеров – как Игорь с Машей и предсказывали, проку от тех не было пока никакого. Магам творить заклятие, а это значит – раскрываться. Тут излишняя защита может даже помешать – как тяжелые доспехи не помогли псам-рыцарям на льду Чудского озера.

Второй раз Курчатов шел уже легче, хотя почти бессонная ночь и проведенный обряд над погибшими чародеями не могли не сказываться. Вновь забеспокоилась, забилась болотная тварь, но теперь уже Маша знала, как с ней справляться. Ничего у тебя не получится, прости. Если ты от фашистов осталась, то радуйся, пока мы с тобой не покончили. Если ты наша, от того самого «заступления за черту», то… то прости, но покончить с тобой нам тоже придется. Потом, как потерявшихся разыщем.

Спираль разматывалась; Игорь, как и прошлой ночью, умело скидывал норовившие захлестнуть Маше шею незримые петли. Болотная тварь притихла, сидела, прижавшись к самому дну, и ни гугу, словно поняв, что дело пахнет керосином.

Обнаружились и лешаки – попрятавшиеся, затаившиеся за кочками и кустами, напряженно ждущие исхода. Раскручивающееся заклятие словно высветляло весь лес, делая его цвета сепии[4], точно на старой-престарой фотографии. Отыскивалось всякое. Немецкая авиабомба, глубоко ушедшая в болотное дно и до сих пор сочащаяся чужой холодной магией; какой-то идол, додревнее городище, поглощенное жадной топью, – поиск по Курчатову не должен был бы являть ничего подобного, но привычные пределы и ограничения опрокидывались сегодня одно за другим.

Не страшно, страх вытеснен азартом. Машу захлестывал пьянящий, кружащий голову восторг – от собственного могущества, почти всесилия. Сейчас, вот сейчас, вот еще чуть-чуточку – и пропавшие наконец проявятся, заклятие сработает, как ему и положено, они выберутся из леса… и все станет хорошо. Совсем хорошо.

Все шире и шире захват спирали, Маша словно парит над болотами и чащей, поднимается выше, выше, к самому солнцу. Яркий день, лучи словно пронзают мутную воду трясин, заставляя зло бежать в ужасе, забиваясь в норы и под коряги. Никто не встанет на пути всепобеждающего света, все недоброе бессильно. Сейчас, сейчас, еще немного, еще совсем чуть-чуть…

В золотое солнечное сияние словно ворвалось иссиня-черное пушечное ядро, почти как в «Петре Первом». Плавно раскручивающаяся спираль сорвалась, внутри Маши это отозвалось жутким режущим скрипом, железо по стеклу или патефонная иголка, с хрипом и визгом проехавшаяся поперек грампластинки.

Чернота не допускала до себя ее магию. Отталкивала, отпихивала, не давала хода. Там, внизу, за краем болота, за лесной завесой. И она была не одна.

Сознания Маша не потеряла, но ощущения были – словно от сильнейшего удара под дых. Согнувшись в три погибели, она повалилась на влажный мох.

– Маша! Что… – Игорь кинулся к ней. – Петля?! Петля, да?

Это была не петля, но у Маши получалось только хрипеть. Ее собственная воля продолжала бороться, удерживая грозившее вот-вот пойти вразнос заклятие поиска.

Яркий день стремительно темнел – словно мраком наливался сам воздух; так бывает, если в стеклянный графин с водой опрокинуть целый пузырек чернил.

Что-то хрипло не то крикнул, не то каркнул Морозов; один из его людей полоснул очередью по вдруг зашевелившимся кустам, потом еще и еще, вмиг расстрелял магазин, с бранью отбросил, лихорадочно пытаясь вставить новый.

Стали стрелять и остальные, без команды, кто куда. Лица белы от ужаса, рты раззявлены в беззвучном крике – а ни Игорь, ни Маша никакого врага не видели.

– Вставай, Рыжая, вставай! Гляди, что творится-то!

По болоту, прямо к ним, струились темные ручейки невесть откуда взявшейся жижи, над ними поднимался белый парок. Над болотом пронесся многоголосый стон, Маша вдруг услыхала беззвучное «бегите!» и тотчас ощутила, как бросились наутек наблюдавшие за ними лешаки; краем глаза успела заметить метнувшуюся черную кошку.

Наступал мрак, наступало ничто, и по сравнению с ним смерть действительно показалась бы просто мирным сном после трудного дня.

Первобытный ужас поднимался с самого дна сознания, память о доисторических временах, когда вот такими вот жуткими заклятиями первомаги расчищали место своим племенам. Расчищали, сами не понимая, чему открывают дорогу.

– Маха! Вместе!..

– Ага! Давай держи, петли все на тебе!

Трещала, ломаясь, их тщательно возведенная защита. Кто-то из морозовских милиционеров упал лицом вниз, обхватив голову руками, отбросив оружие; чернота наступала, все ближе и ближе, сжал кулаки Игорь, лихорадочно выкрикивая слова формулы; а у Маши страх вдруг прошел, как и в тот раз, в Померании, когда последний раз довелось переведаться с серьезным немецким магом.

И, как и в тот раз, она ударила, по-русски, наотмашь, раскрываясь и не щадя себя.

Удар канул словно в вату; ничего, ни отзвука, ни отголоска.

Что такое?.. Почему?..

За деревьями мрак стягивался в тугие комки, словно коконы. Один, два, три… семь… восемь.

И каждый из них таил в себе такую силу, что даже и присниться не могла.

– Стой! Стой, дура! – вдруг вскрикнул Морозов. Игорь не успел его перехватить, не мог бросить на полуслове начатую инкантацию.

Лейтенант – не иначе разума лишился от страха – выскочил из своего укрытия и припустил в мокрый лес, прямо через топь, ловко перепрыгивая через черные ручейки; белый пар лизнул край формы, ткань немедленно задымилась.

Проклятье!

Игорь упустил очередную петлю заклятия. Машка хрипло вскрикнула и упала, по локоть погрузив руки в сырой болотный мох. Игорь, проклиная себя и лейтенанта, бросился к ней. Поднял. Глаза Машки, все еще затянутые бельмами, были широко открыты. И тут из ее груди вырвался вой. Страшный, нечеловеческий. И от воспоминания о той ночи, когда Игорь слышал такой вой впервые, мурашки рванули по коже. Похолодели руки.

Однако мрак остановился. Ручейки темноты, более похожие на подбирающихся к добыче удавов, замерли, разливаясь иссиня-черными лужами среди болотного мха.

– Приведи ее, и мы отпустим всех, – глубокий голос, низкий, сорвавшийся на хрип, не мог принадлежать Машке. Игорь тряхнул подругу. Она закашлялась, невидяще захлопала глазами.

– Игорь, что? Остановили их, да? А ты что же, петлю упустил, двоечник?

Игорь прижал Машку к груди.

– Лейтенант сбежал. На болото.

– Плохо, – Машка стиснула руками гудящую голову, потерла глаза. – Потеряем. Тут дрянь какая-то. Не лесная, точно. Не нежить. Похожие на ту… на ту, что в болоте. Игореш, не было такого в курсе, ни в базовом, ни в каком. Немного на оборонку похоже. Но для оборонки слишком человечное. Словно звал кто-то.

– Ты чужим голосом говорила, – прошептал Игорь.

– Что говорила? – пытаясь подняться, прохрипела Рыжая.

– Приведи нам ее. И мы всех отпустим.

Машка села, погасила пальцами оставшиеся свечи.

– Кого? Кого, не сказала?

– Тебя, товарищ маг, – вместо Игоря ответил Морозов: выступив из сгустившегося сумрака, кто-то из бойцов зажег фонарь, направив луч на командира. Лейтенант шел медленно, немного пошатываясь. Под глазами залегли густые тени, не лицо человеческое сейчас, а голый череп. Тьма, однако, больше не сгущалась и не наступала. Маша поднялась, растирая горло, слепые бельма на глазах исчезли.

– Отбились вроде…

– Знаешь что, товарищ лейтенант, – напустился было на Морозова Игорь. Приспичило, понимаешь, по болоту бегать, небось штаны от страха намочил, вояка хренов. А он, Игорь, из-за этого чуть Машку не угробил.

– Погоди-ка, – Маша неловко, слегка сгибаясь и морщась от боли, шагнула к Морозову. Провела рукой перед лицом – тот не отреагировал, тупо глядя прямо перед собой, – оттянула веко, заглянула в зрачок.



– Не видишь, что ли? Пятнадцать по Риману, – она нахмурилась, – но зато прямое воздействие. Вытянешь? Мне после Курчатки и всего остального руки сейчас не поднять. – Ого, – удивляться времени не оставалось, Игорь уже укладывал Морозова наземь. Остальные бойцы, придя в себя, глядели на них с изумлением.

– Достали гады нашего лейтенанта, – ощущая на себе их взгляды, Игорь сказал то же, что приходилось произносить множество раз на фронте. – Но ничего, вытянем, – последние слова должны были звучать без тени сомнения. – А почему места оставили? За секторами кто наблюдать будет? А если мшаник?..

Людей следовало занять. Хотя – если здесь пятнадцать по Риману можно в контакте получить, мшаник наверняка десятой дорогой это место обходит.

Маг положил руки на грудь лейтенанта. Тот продолжал шевелить губами, но Игорь вдруг с ужасом понял, что Морозов не дышит. Неужели не вытянуть?

Жест. Слово. Символ. Сплетенные в магичесий узел пальцы ударили в грудь бездыханного лейтенанта, Игорь торопился нащупать опутавшую Морозова удавку, нащупать и перерезать. Неведомая начисть показала свою силу – вытянуть пятнадцать на прямом воздействии могли немногие из чародеев.

Удар, еще удар – Игорь чувствовал, как горло сдавливают незримой петлей, страх запульсировал в затылке алым. Через силу, заставляя себя дышать, втянул носом воздух, поднял над собой руки и, выкрикнув формулу, ударил вновь. Губы Морозова замерли. Вот она, петля, вот нить, тянущаяся к заклинателю, – разорвать!

Игорь прошептал новую формулу – но удавка не поддалась. Что ж за нечисть такое наложить может?!

– Маш!

Рыжая, все еще держась за бок, словно после долгого бега, пришла на помощь, как и полагается другу. По-особенному сплетя пальцы, так, что они казались резиновыми, накрыла ладонью рот лейтенанту. Морозов рванулся у них в руках, словно тряпичная кукла, которую дергает за ниточку кукловод. И обмяк.

Тяжело дыша, Игорь с Машкой взглянули друг на друга.

– Это не нечисть.

– Не нечисть это.

– Верные мысли приходят в умные головы одновременно.

– А кто ж тогда, Маха?

Рыжая покачала головой, отвернулась. Глаза у нее запали, вокруг залегла синева.

– Не знаю, Игореха.

– Жить будет! – крикнул Игорь оцепеневшим бойцам. – И нам бы неплохо продержаться. А потому – никому с места не сходить! В болото – ни шагу!

…Они просто замерли в ожидании. Сгустившаяся средь бела дня тьма поглощала, пожирала солнечный свет, вокруг царили предвечерние сумерки. Маша сидела, опустив голову, – второй поиск тоже кончился ничем. Людей они так и не нашли. А тут еще это послание…

«Приведи ее, и мы отпустим всех». «Кого? – Тебя, товарищ маг».

Яснее и не скажешь.

Вот, значит, какое дело тут творилось, вот почему врал, крутил и изворачивался Скворцов. А Игорь-то, бедолага, похоже, так ни о чем и не догадывается…

Матюшин тем временем по-прежнему удерживал вокруг Морозова изолирующий наговор, через который едва различимыми импульсами пытался пробиться тот, кто в контакте давал пятнашку по Риману. На расстоянии было от силы семь. Лицо лейтенанта порозовело, он теперь дышал спокойно и ровно.

– Товарищ маг, – осторожно и тихо позвал кто-то из бойцов.

– Что? – отозвался Игорь.

– Я это… видел, кажись, что-то… – прошептали из полутьмы. – Девочку. Вроде как чернявая. На грузинку похожа. Она лейтенанта пальцем поманила, он и побежал.

– И что? – спросила Машка. – Раньше ты никак не мог сказать?

– Н-не смог. И это, думал, ушла она, – отозвался боец. – А она опять. Я глаза зажмурил. Смотреть боюсь, а она за кривой березой стояла. Стоит еще?

Маги разом вгляделись в темноту. Но тут вместо чернявой девочки из-за кривой березы появились несколько растрепанных баб в окровавленных рубашках, следом выползли на четвереньках двое мужичков. Бабы шли покачиваясь и тихо, обессиленно воя. Один из мужичков не дошел. Ткнулся лицом в мох и замер; второй, шатаясь, нагнулся к нему, пытаясь поднять.

– Это ж пропащие! – вскрикнул кто-то. – Сюда, бабоньки, сюда!

Но те лишь слепо тыкались в разные стороны, выставив перед собой руки.

Вот тебе и раз. Что ж, теперь понятно, что делать. И понятно, кто это сделал.

Маша встала. Боль в боку тотчас проснулась, напоминая о себе.

– Никому не двигаться! – гаркнул Игорь. – Они по топи идут, там под ногами вода одна!

Да, Маша видела наброшенное на потерявшихся поддерживающее заклятие. Наброшенное с небрежным шиком истинного мастера.

– Берите их. Игорь, отведешь в город.

– Что?! – опешил товарищ. – С ума сошла, Машка?

Рыжая досадливо поморщилась.

– Ты ж видишь, какая тут силища. Людей над трясиной держит. Давайте уходите, кому говорю! Я им нужна, только я, видишь, людей сами отдают, добровольно? Значит, договоримся. Девчонка-то, она тут, отошла просто, ждет, пока обменяемся. Я останусь, а ты всех из лесу выведешь. Дорогу я засечками Гореева-Нельчина отмечала, помнишь ведь? Их болотная кошка не видит. Таиться нечего, включай детектор, из темноты выберетесь, не могла она весь лес накрыть. А потом по тем же следам обратно.

В голосе Рыжей звучало прежнее фронтовое железо, как тогда, в первых боях, когда шли от Днепра и Березины к Висле, летом сорок четвертого. И спорить с ней в таких случаях смысла не было.

– А ты как же? – Игорь старался уловить то, что почуяла Машка, но подруга всегда была талантливее, да и сил после работы с Морозовым осталось мало. Случись что – хватит только на самую простенькую защиту.

– Я дождусь. Не станут они меня убивать, – прошептала Машка, – они через меня говорили, значит, с пятнадцатью-то по Риману, могли убить в любой момент. Но ждут, что мы с тобой из болота вытравим…

– Кто они? – переспросил Игорь, видя, как автоматчики, осторожно ступая по кочкам, подтягивают к себе за руки бессмысленно воющих баб.

– Есть у меня подозреньице, Игореша, вот и проверю, пока ты народ выведешь. Одно знаю точно, не заблудились бабы. Завел их кто-то, потому что узнал, что мы с тобой в городе. Маг-теоретик им нужен. И, уж ты не сердись, я посильнее. А значит, и договориться легче. А теперь – иди-иди, товарищ Матюшин. Мороженое должен будешь.

Игорь не задавал вопросов. Не тратил время на бессмысленное «я тебя не оставлю». Кто-то должен был вывести людей. Он собрал всех и повел тропой, что приметила Машка, пока провожала их через лес лешачихина кошь.

* * *

Рыжая осталась одна. Потрогала серебряную цепочку на шее, вынула из-за ворота крестик и сжала в пальцах. Страх немного отступил, но тьма висела над болотом непроницаемым пологом. Лес, беззвучный и мрачный, молчал, словно ждал от нее первого шага.

Эх, кто ж знает, правильно поступила, нет ли. Понадеялась на себя, на догадку, но и в этом случае – может, зря с Игорем не пошла? Игореха – он хоть и не такой сильный маг, но зато человек правильный, честный, прямой. Для него всегда только одна правда есть, один путь. А она всегда сомневается. Вот и сейчас – засомневалась: права ли, что согласилась договориться со здешней нечистью. А может, и не нечистью. Да только доброго от них ждать не приходится: людей морочат, Морозова едва не угробили, а уж о том, что с теми двумя магами сделали, и вспомнить гадко. Будь на месте Маши Татьяна, та, что за Игорем увивается, или еще кто из девчонок с курса, не стали бы оставаться. Уж слишком страшно. Так и мерещатся в темноте тела магов с вывернутыми ребрами. Но Машка не могла уйти. Не было для нее другого выхода. Маги магами, сами себе такую работу выбрали и к опасностям ее готовы были. Вот люди простые – те ни в чем не виноваты. А раз грибники местные пропадать начали, самое время вмешаться. Маша заставила себя распрямиться. Эх, слишком много сил растратила, брать тебя, товарищ Угарова, можно сейчас почти что голыми руками. Машка с досадой одернула гимнастерку. Повернулась лицом ко ждущему, залитому рукотворной тьмой болоту.

– Я тут. Я одна. Нелли!

В воздухе медленно проявилась тонкая бесплотная фигурка. Грузинская княжна, не касаясь темного бархата болота, двинулась к Машке; та поспешно зажмурилась, прощупывая пространство вокруг себя по Курчатову с поправкой на безветрие и прибывающую луну – сейчас хоть и день, а лунные фазы все равно важны. Призрак скользил, не пытаясь зацепить ее как Морозова или баб-потеряшек.

Нелли приблизилась, зависла в луче света. Не человек, привидение. Точно такая, как на фото. Новенький китель, аккуратные сапожки, прическа. На войну как на праздник уходила тогда седьмая группа…

Остановилась, зависла над мхом, слегка покачиваясь, словно на невидимых волнах. Машу окатило холодом.

– Ты знаешь, кем я была? – спросила Нелли, Нелли Ишимова, согласно официальной версии, «павшая смертью храбрых в боях за свободу и независимость нашей Родины». – Уже неплохо. А еще что ты знаешь? Я, признаться, не верила, что ты в теории подкована достаточно, до нужного уровня. Симка сказала, на поиск вас проверить. Мальчик при тебе хоть и хорош, да все-таки слабоват, а ты – ничего. Умница.

– Так ты… мертвая? – вырвалось у Маши.

– Я-то? – усмехнулась Нелли. – Не глупи, а то решу, что слишком рано тебя хватить начала. Это наша форма… где мы больше всего на людей похожи. И я, и… остальные.

Остальные… само собой. Машка вздрогнула, оглянулась, ища глазами Серафиму, главную. Но та не появлялась. Перед Машкой по-прежнему дрожала в воздухе бесплотная грузинская княжна.

– Арнольдыч натаскивал? – спросила та надменно.

– Арнольдыч, – кивнула Рыжая.

– Кто ж еще. Умная девочка. По Решетникову защищалась? Вижу по поиску. Хорошая формула. И применяла умело. Себя не ругай, мы ввосьмером едва тебе глаза отвести сумели.

И вновь волна смертельного холода – теперь со спины.

– Хватит беседовать, Нелька, долго нам этот мрак не удержать, – оборвал княжну гулкий хриплый голос. И в тот же миг над головой зашумели темные крылья.



Пробив завесу тьмы, одна за одной спускались с помраченных небес черные ангелы, «серафимы». Одна, две, три… семеро. Восьмая, Нелли, подняла руки к небу, сплетая знакомые Машке формулы. Жест. Слово. Символ. Огромные горгульи опустились на мох.

Словно хотели показать – вот какие мы на самом деле. Не призраки, навек застывшие в дне двадцать третьего июня тысяча девятьсот сорок первого, а боевые маги, и в самом деле «шагнувшие за предел».

– Ты знаешь, кто мы? – гулким скрипучим голосом спросила одна из новоприбывших.

Горгульи раскинули крылья, сплели кривые черные пальцы в заклинательных жестах, тихий шепот оборвался внезапно, и вой, многоголосый, страшный, мучительный, разорвал тишину. В воздухе запахло паленым пером и мясом. Горгульи менялись на глазах, однако обращались отнюдь не в призраков.

– Знаю, – полушепотом отозвалась Машка, дождавшись, когда «серафимы» примут человеческий облик.

Впрочем, человеческим обликом это было не до конца.

– Это он прислал тебя? Он? Виктор? – судя по высокому росту, говорила сама староста седьмой группы, Сима Зиновьева. От ее толстой пшеничной косы ничего не осталось. Обожженное лицо искривилось в подобии улыбки.

– Нет, – ответила не раздумывая Машка, но замолчала и почему-то добавила: – Не знаю. И да и нет, наверное. Но… Вас только восемь. Где девятая? Если она хоть когтем тронет Игоря, я…

Преобразившиеся горгульи переглянулись, Сима отрицательно покачала головой.

– Девочка, что мы, фрицы, убивать безоружного мага, – отозвалась она. – Мы его не тронем, а Сашка… Сашки нет. Мы ее в болоте заперли. Она оборачиваться перестала и тех двух магов заела. Мы заперли, а ты ее чуть не выпустила… Так это не Виктор тебя прислал?

– Не совсем, – осторожно отозвалась Машка, – специально не посылал, но в город нас распределил. В город, где нам и работы-то не нашлось.

– А про нас? Ничего не говорил? – не утерпела другая из «серафимов». Обожженное, полуобугленное лицо болезненно сморщилось: – Не вспоминал?

Маша усилием воли погнала назад подступающие слезы.

Вспомнила, с какой неподдельной болью говорил Виктор Арнольдович о «серафимах».

– Вспоминал, – выдавила она, уже понимая, что невесть каким чудом выжившая седьмая группа вкладывала в это совсем другой смысл. – У него фотография ваша в кабинете, на самом видном месте… и говорил про вас, но…

– Но искать-помогать не посылал, – жестко перебила Сима. Низким, по-настоящему «командирским» голосом.

– Не посылал, – призналась Маша, опуская голову. – Но он же не знает, что вы живы, что здесь! А так бы сам примчался, немедля, в тот же момент…



Лицо Серафимы исказила дикая сумасшедшая улыбка. Кто-то из девчонок захохотал – совершенно нечеловечески.

– Если б сам приехал, мы бы, пожалуй, передрались тут, решая, кто ему глотку перегрызет, – проговорила одна из девушек, судя по росту и фигуре – Оля Колобова. – Вот славный вышел бы конец для группы семь. А, девчонки?

Маша растерянно глядела на «серафимов». Не призраки, не ангелы смерти, непобедимые горгульи, люди, они, как могли, попытались преобразиться обратно. Сошедшая с ума магия отомстила им жестоко – все обожжены, обгорели, так, что обычный человек с такими ожогами не прожил бы и минуты.

– Это он бросил нас здесь, Мария, – резко сказала Серафима, скрещивая на груди почерневшие руки. – Сначала сделал из нас ангелов смерти, а потом бросил.

Машка отшатнулась, продолжая прижимать руку к горлу, крестик на груди накалился и, казалось, вот-вот прожжет видавшую виды гимнастерку.

Это неправильно, невозможно! Это же Отец!..

– Не может быть! – Она сжала кулаки. – Нет, он никогда бы не… он хороший человек. Я знаю. Я у него училась, у него защищалась. Когда Отец о вас говорил, ему было больно, я видела. Он просто не знает, где вас искать, а как только мы ему скажем, он… он приедет, сразу приедет и поможет, честное слово, поможет!

Ответом стало лишь красноречивое молчание. «Серафимы» сошлись все вместе, обступая Машу. На изуродованных огнем лицах – лишь кривые и злобные ухмылки. Как раз горгульям впору.

– Вы зовете его Отцом, – проговорила наконец Сима, садясь. От влажного мха поднялись струйки пара, сберегаемая – и одновремено разрушаемая магией плоть была разогрета. – А тогда, десять лет назад мы звали Учителем. Или Виктором. Он сам так хотел. Чтобы – как старшего брата. Мы у него учились. И доверяли ему так же, как вы с тем мальчиком, Игорем, что ушел. И даже больше. А Сашка Швец просто любила его без памяти. Позови он – в огонь бы прыгнула. Хотя…. Когда позвал, все прыгнули. Такой уж он человек.

– Потом началась война, – добавила Оля, вторая Оля, полненькая. Она не сумела перевоплотиться вполне, присела рядом с подругой, укрыв ее обгоревшие плечи крылом. – Мы ушли все вместе. Шутка ли, отряд магов. Пусть и девчонки. Но Виктор написал какие-то рапорты, добился, чтобы командование выслушало… и нас тогда, в июне, не раскидали по фронтам, как других. Дали шанс остаться вместе. Мы тогда радовались до невозможности. Как дурочки.

Сима кивнула, подхватывая.

– Ага, первая чисто девичья спецгруппа… Мы ничего не боялись, в смерть не верили. Начали под Борисовом в Белоруссии, пока еще просто магами, не этими… не «черными ангелами». У нас получалось. Пришли первые победы. Первые раны. Но про раны мы не думали, фрицы вперед перли, кто погибал, кто бежал, а кто и того, в плен … А мы побеждали! Учитель тогда говорил о долге и верности. Тебе он о верности тоже говорил?

Машка кивнула. Слезы стояли в глазах. В горле ком.

– Немцы подошли к Смоленску. Мы держали Ярцевские высоты, коридор, им наши из окружения входили. Драка была дикая, фрицы тоже не ботфортом трюфеля хлебали. Своих магов перебросили, и каких! Группа «Зигфрид», слыхала о такой?

Маша только и смогла, что вновь кивнуть.

– Молодец, что знаешь… в общем, тяжело нам пришлось, насыпали перцу нам на хвосты по первости. В общем, дело – дрянь, коридор наши удерживают из последних сил, а у гансов и танки, и самолеты, и маги… Виктор сам из боев не выходил, что правда, то правда, за спинами других не отсиживался… Короче говоря, вспомнили о нас, об «ангелах»…

– Виктор вспомнил, – еле слышно прошептала «грузинская княжна» Нелли.

– Виктор вспомнил, а предложила Сашка, – горечь и боль в голосе Симы резали верней ножа. – Он вроде как даже отговаривал поначалу…

– Ага, отговаривал! – вскинулась Оля, Оля Колобова. – Как же! «Ох, девочки, нет, опасно это. Дорогу назад потерять можно…», а полминуты спустя: «Сорок второй полк отходит, подмоги просят. «Зигфриды» там, людей заживо жгут… нет, конечно, «ангелов» нельзя, никак нельзя…» Так и взял, на слабо, как детей!

– Сашка и предложила первая, и первая под трансформацию пошла. Она за один его ласковый взгляд готова была на все. Когда оборачивались, больно было так, что не представить, пока не переживешь. Орали, помнится, хуже, чем когда режут…

А потом пришла настоящая победа. Разорвали мы этих хваленых «зигфридов» на мелкие кусочки, – Сима кровожадно ухмыльнулась, и остальные «серафимы» ответили. – Ну, и началось… Налетали по ночам. Рвали проклятых фрицев в куски. Они бежали, прятались, стреляли, а мы летели и рвали, и пили кровь. Нас прозвали «серафимами». Вик называл нас «мои валькирии». Полтора месяца. Они нашей тени боялись! Сети заговоренные вешали, дескать, не прорвутся…

– А мы прорывались! – Колобова по-мужски ударила кулаком в ладонь, полетели черные частички гари. – Сашка Швец, всегда первая… мол, ничего, девчата, больно, но я сдюжу. И сдюжила, сдюжила ведь! Ревела потом от боли, но ничего, не сдавалась! Ну, и мы тут же следом… Эх… весело было.

И остальные «серафимы» смотрели сейчас словно сквозь Машу – они вернулись на свою войну, победоносную, но такую короткую…

Сима кашлянула – облачком пепла из легких.

– За Смоленском тогда их остановили, да ненадолго. Впрочем, ты, Мария, сама помнить должна.

Маша помнила.

– Когда пошли гансы на Москву, со всех сторон – вот тут главное-то веселье и пошло. Второго «Зигфрида» у немчуры, видать, под рукой не оказалось, чтобы сразу в бой-то кинуть. Ну, мы и потешились… от души, – от усмешки Симы по Машкиной спине стекал холодный пот. – Тогда она еще оставалась у нас, эта душа… хотя и свои, кто знал, начинали шарахаться.

– А потом весть пришла, – все так же негромко сказала Нелли, – что собирают фрицы кулак здесь, к югу от Москвы, чтобы, значит, в бок нашим ударить. Прорвались, пошли на Карманов. Учи… Виктор нам тогда и говорит, мол, все резервы фронта в бой брошены, все тыловики, кашевары, ездовые, штабные роты… а кармановскую дыру, кроме нас, затыкать все равно некем. Есть там один ополовиненный полк, так немцы новых чародеев прислали, пройдут они сквозь наших и не заметят, что кто-то там и есть. Кроме нас, мол, некому, девчата…

– К тому времени уже дело-то у нас плохо было, – заговорила Оля Рощина, голосом, из которого так и не ушли до сих пор ни доброта, ни мягкость. – Как «зигфридов» прикончили, Сашка с того дня полностью возвращаться и перестала… – Она опустила голову и замолчала, словно стыдясь чего-то, – наверное, что не уберегла подругу.

– Верно, – кивнула Серафима, продолжая рассказ. – Сперва не обратилась, а потом… потом и вовсе перестала быть Сашкой. Потом Лена, Юлька и Оля не сумели сбросить крыло. Виктор был с нами все время. Утешал, подбадривал, говорил, что нужно перетерпеть, мол, а потом, как станет полегче на фронте, вернемся в институт. Там народ толковый, подумаем вместе… Подумали, нечего сказать! – последние слова она почти что выплюнула, с настоящей подсердечной ненавистью.

– Виктор нас на последнее задание послал, – подхватила Рощина. – Дескать, выдохлись немцы, это у них последний шанс. Здесь, в этих болотах, сказал, прячется их новая группа, пожиже «зигфридов», но тоже страшна. Надо, девочки, с ними покончить. Они тогда и Карманку перейти не дерзнут, а резервы наши сибирские уже на подходе.

– И ведь не соврал в этом… – эхом откликнулась Нелли.

– Не соврал, – кивнула Сима. – Сказал, надо просто фрицев здесь перебить и вернуться. Мол, в болотах они прячутся, думают, мы их там не достанем. Перебить и вернуться, сказал он. А потом, говорит, нас с фронта отзовут, вернемся на кафедру, будем разбираться. Сам с нами не пошел, дескать, вызвали к командованию. Мол, вы же мои девочки, я на вас надеюсь, рассчитываю. И без меня справитесь, «зигфриды» одни такие были.

Дем Михайлов

– Справились, нечего сказать, – мрачно изрекла молчавшая до того девушка, похоже, Лена Солунь.

– Справились… – горько кивнула Сима. – Фрицы нам засаду подстроили. Не дураки были, ох, не дураки! А может, кто-то из «зигфридов» выжил-таки, надоумил, не знаю.

Низший-8

– Магов тех, что в болотах прятались, мы на тряпки порвали, – перебила Колобова. – Даже косточек не осталось…

– В общем, справились, как Виктор и говорил, – подхватила еще одна из девушек, видимо, Юля Рябоконь. А на темном, наполовину покрытом антрацитовыми перьями лице жили одни глаза, большие, синие. На фотографии не было видно, насколько синие. – Всех перебили, кто после первого прохода нашего уцелел – в болоте утопили.

– Пирозаряды, – изрекла Рощина, и все разом замолчали. – И, кроме этого, ни одного выстрела. Зажигалки. Какие-то особые, да еще и магией приправленные. И… заполыхало все вокруг. Мы как раз в Михеевке были… Когда… трансформация пошла за пределом. Вам это должны были хорошо читать, ты поймешь, Мария.

Машка поняла без объяснений. Не зря до Решетникова занималась Фокиным и теорией стихий Золотницкого – Джонса. Оборот «серафимов» Арнольдыч провел по формуле для воздуха, температурный предел небольшой, для ночных вылетов норма, зато облегчает обратный ход. В огненной западне температурный режим оказался превышен, и…

– И, когда мы из огня-таки вырвались, захотели вернуться – нетушки, баста. Оказалось, заперты. Больно было жутко. Метаморфоза при повышенных температурах – все системы шли вразнос. И знаешь, что было больнее всего, Мария? Вот это.

Юля провела рукой по груди. Там, раскаленный докрасна, вплавился в кожу серебряный крестик. Отцовская забота.

Глава 1

– Вижу, и у тебя такой. Маячок это. Только не по Курчатову заряжен. Так что знает Арнольдыч, где мы. И где ты сейчас – тоже знает. И не зря он прислал вас в этот Карманов. К нам прислал… Проверить, надежно ли заперты его… «валькирии», – Рябоконь усмехнулась, досадливо подняла крыло, которое начало погружаться в болотную жижу.

– Как поняли, что заперты, сразу догадались: никто из здешних магов такого сделать не мог, – проговорила Поленька. – Это он. Виктор. Учитель!

Прыгнувший на оконную решетку серый матерый плукс просунул лапу между прутьями и попытался схватить безрукого хромого зомби. Тот, поросший бурой и серой плесенью упырь, с большим старым рюкзаком на животе, с бесстрастной готовностью подался навстречу когтистым лапам.

– Не может быть, – упрямо сжав кулаки, повторила Маша. Слова точно не желали выговариваться, повисали на губах, грозя свалиться прямо в болотный мох. – Виктор Арнольдович… Отец… он не предатель! Да и с чего вы так уверены? Он вас погибшими считает! Знает, что на болоте остались, – он и председателю нашему, Скворцову, это рассказывал! А «маячки» – так они, если и сигналят, так только о том, что вы тут, в топях! Где ж вам еще быть, коль вы погибли?! Что ж до замков – вы всех сильных магов тогдашних наперечет знали, как радистов, по «почерку»? Как оно все было? Вы точно помните?

– Вашу мать! – буркнул я, падая на пол и захлопывая ногой дверь.