Он в волнении достал записную книжку:

– «Игнорировать сновидения»!.. Он… Это мне он адресовал свои записи на стене в гостинице! Черт возьми! Стефан-из-будущего, он…

Ему вдруг вспомнился звук радио, звук телевизора, включенного на полную мощность. И надписи мелом на стене погреба в первом сне. Послания маркером на стенах. «Ноэль Сирьель», «Твои послания в ПО 101». Все говорило о том, что Стефан-из-будущего всеми силами искал возможности связаться с ним.

Стефан схватил бутылку и щедро плеснул себе виски. Горлышко бутылки звякнуло о стакан.

– Он… он знает, что я здесь, что я вижу его во сне! Он включил радио и телевизор на полную мощность, чтобы я его услышал! Он… он адресует мне послания на стенах! Черт, Джеки, это я в будущем, и он пытается со мной поговорить, о чем-то меня предупредить!

Физик поскреб себе голову и скептически уставился на Стефана:

– Ты что, уже успел клюнуть, перед тем как сюда прийти?

Стефану не сиделось на месте, и от нетерпения он принялся покусывать себе кулак.

– Значит, он, может, и не такой, как я, но он физически существует в будущем. И он… он ждет, что… что я ему как-то отвечу и подам знак.

Он достал из стакана для карандашей черный маркер:

– Я его возьму, если ты не возражаешь…

– Ну да, в твоем фильме герой, которого ты играешь, хочет ответить себе будущему, написав ему послание на стене, ведь так? И ты веришь, что слова способны пройти сквозь время и появиться как по волшебству?

– Именно так.

– Да нет же! Я ведь тебе уже сказал, что парадоксы не сущ…

– Нет, они существуют. Эти чертовы парадоксы времени существуют. Мне хочется верить, что каждый свободен делать все, что хочет, что можно изменить свою судьбу. И я никогда не стану крутиться по ленте Мёбиуса, я не баран какой-нибудь.

– Знаешь, судьба – штука упрямая, она не позволит так с собой обращаться.

– Но ведь и я не позволю так со мной обращаться.

Он быстро-быстро нацарапал что-то на листочке бумаги и протянул Джеки:

– Спасибо, Джеки, мне пора идти, это очень важно.

Ученый взял листок:

– 4-5-19-20-9-14? Что это такое?

– Наверняка выигрышные числа лотереи, что состоится в среду. Тебе в благодарность.

– Шикарный подарок, спасибо. Можешь быть уверен, чувство юмора ты не потерял. Ни чуточки.

– Мой тебе совет: разыграй этот номер.

– Вряд ли… Я никогда не играю в лотерею.

Уже выходя, Стефан заметил:

– На этот раз придется сделать исключение. Я уверен. Потому что, несомненно, в этом твоя судьба.

24

Пятница, 4 мая, 22:34



– Завтра суббота. Очень хочется провести денек в лесу. Можно выехать на пикник и…

Лежа в постели под боком у Селины, Вик приложил палец к губам жены:

– Ты ведь знаешь, что я расследую очень сложное дело? Очень, очень сложное.

– Твой отец звонил мне сегодня и сказал то же самое. Сказал, что тебе надо дать полную свободу на время этого расследования. Ему, видимо, наплевать, как я себя чувствую, как проходят мои дни. Его интересуешь только ты. Ты и твоя карьера, будто речь идет о его собственной.

– Ты же его знаешь…

Ночник освещал спальню золотисто-коричневатым светом, и в этом свете четко проступали контуры нагих тел.

– Ты никогда не оставлял меня одну в выходные. И обещал, что никогда не будешь оставлять. Я хочу, чтобы ты был дома.

Вик склонился над женой, потом перевернул ее и опрокинул на себя. Он разглядывал тени на потолке и не видел ничего, кроме каких-то искаженных силуэтов, рябых лиц и ампутированных рук и ног. Вик прикрыл глаза и зарылся носом в длинные черные как смоль волосы Селины. Пальцы его становились все настойчивее и настойчивее. Селина прерывисто вздохнула.

– Так что завтра? – прошептала она.

– Сейчас важно только сегодня… И то, чем мы займемся… И оно стоит всех лесов мира, вместе взятых…

Он снова ее резко перевернул, и их тела прижались друг к другу.

– Эй, поосторожнее! – с улыбкой запротестовала она. – Ребенок…

Вик тоже улыбнулся:

– Я думаю, он не откажется от маленького кукольного спектакля?

– Не говори глупостей. Он ведь все слышит, знаешь?

– Ах, он все слышит?

Вик склонился к животу Селины:

– А ты знаешь, что мы с твоей мамой заделали тебя на упакованном шахматном столике в мой день рождения?

– Замолчи!

– Потому что твоя мама думает, что шахматные столики годятся не только для того, чтобы переставлять пешки.

– Да замолчи же ты, наконец!

– А ты знаешь, что шахматный столик все еще здесь?

– Хочешь сподвигнуть меня на акробатический трюк? Скоро все это будет совсем невозможно. И тебе придется потерпеть. Так пользуйся возможностью, пока не поздно.

– Придется запастись терпением, как доблестному королю под защитой ладьи, коня и королевы[39].

Селина закрыла глаза:

– Мне хочется, чтобы наша жизнь оставалась спокойной, чтобы ты мог забирать детей из школы и отвозить их в спортивный клуб, чтобы мог встречать с ними новогодние праздники. Хочу, чтобы они росли у тебя на глазах, только и всего. Но твой отец хочет совсем другого.

– Прошу тебя, не надо больше о моем отце…

Селина взяла его за руку и чуть коснулась кончиков пальцев. Вик наморщил брови и тоже много-много раз погладил кончики ее пальцев.

– Тебя это так возбуждает? – прошептала она.

Вик коснулся губами ее губ и вдруг резко вскочил:

– Вот черт! Я…

Он как раз в этот момент ощутил языком кончик ее языка.

– Мне… мне срочно надо позвонить! Очень коротко, просто кое-что уточнить!

Селина резко отпрянула:

– Ты что, шутишь?

Как был голышом, Вик бросился к своей одежде и вытащил визитку судмедэксперта.

– Две секунды, ладно? Две крошечные секунды!

– Нет, Вик, так нельзя!

– Черт побери, всего две секунды!

Он бросился в кухню и набрал номер по городскому телефону:

– Доктор Демектен? Это Вик Маршаль.

– Кто-кто?

– Мы виделись вчера вечером на вскрытии Аннабель Леруа.

– Ах да! Молодой южанин… Так что вы хотите?

– Я размышлял… о пытках, которым подвергли жертву.

– Посреди ночи? У вас что, нет более приятных занятий?

Вик покосился в сторону спальни, где свет начал меркнуть.

– У меня к вам всего один вопрос. Губы и язык считаются очень чувствительными тактильными органами, и кончики пальцев тоже, верно?

– Верно. Эти три зоны снабжены очень большим количеством нервных окончаний и, следовательно, наиболее чувствительны к прикосновениям. Два квадратных метра нашей кожи снабжены семью миллионами нервных окончаний, но только в одних кончиках пальцев, к примеру, насчитывается по две тысячи пятьсот рецепторов на каждый квадратный сантиметр. Эти три зоны наиболее восприимчивы при тактильных исследованиях. Вы никогда не задавали себе вопрос, почему, целуясь, мы пускаем в ход язык?

– И… ей все это отрезали, пока она была жива?

– Именно так. Загляните в отчет.

– Обоняние… Осязание… Эти два чувства очень информативны. А как именно действует осязание?

– Постараюсь объяснить как можно короче. У нас есть разные типы нервных окончаний. Одни – ноцицепторы – чувствительны к боли и активируются только тогда, когда перейден порог агрессивности повреждения. Они предупреждают головной мозг об опасности, посылая сигнал через спинной мозг. Другие же нервные окончания, гораздо более чувствительные, чем ноцицепторы, отвечают за пресловутое чувство осязания. Это механорецепторы, которые активируются при соприкосновении с предметом, и терморецепторы, которые реагируют на тепло и холод. Опустите руку в воду и нагрейте ее до 45 градусов, и терморецепторы начнут передавать сигналы все более болезненные, но пока вполне переносимые. Но как только температура превысит 45 градусов, включатся ноцицепторы и предупредят головной мозг, вследствие чего вы почувствуете ожог. Ноцицепторы стоят на страже целостности нашего тела. Боль полезна. Без нее мы бы умирали, не получив сигнала о ранах и повреждениях… Что-нибудь еще? А то у меня труп на столе.

– Благодарю вас.

Когда Вик вернулся, Селина лежала, обнаженная, положив руки на живот. Она больше не улыбалась.

– Ты обо всем этом думаешь, даже когда трахаешься? Даже когда… ласкаешь меня?

– Да нет же, нет!

Вик смотрел куда-то мимо жены, в пустоту. Если Матадор уничтожил органы осязания жертвы, значит он не хотел, чтобы она к нему прикасалась. Может, Леруа вызывала у него отвращение? Может, он не желал, чтобы она его «запачкала» своим прикосновением? Или он вообще боялся прикосновений? Из-за полученных травм или из-за того, что в детстве с ним жестоко обращались?

А голос все раздавался откуда-то:

– …Не следила ни за чем, кроме здоровья твоего отца. И у тебя та же одержимость. Те же разрушительные навязчивые идеи.

Вик покачал головой:

– Я здесь, малышка. Я ведь здесь, верно? Самое время заняться любовью, самое время…

– Я не хочу заниматься любовью, я хочу только, чтобы ты снова стал прежним Виком.

– Предохранительным Виком? Виком, который всегда идет по проторенной дорожке? Виком-умницей за шахматным столиком?

– Но у тебя такой характер, такая натура. И ты ничего не сможешь изменить, даже если будешь присутствовать на вскрытиях или корчить из себя крутого. Они желают повсюду таскать тебя за собой, как собачонку. Ты ведь не настоящий сыщик. Ты блатник.

Дверь со стуком закрылась. Вик пожал плечами, подошел к холодильнику и поискал пиво. Пива не нашлось. Тогда он взял початую бутылку коньяка и налил себе в стакан.

– Блатник… Ну да, блатник! А что это меняет?

Он отхлебнул из стакана один глоток, потом другой. Вот оно, счастье. Выпить, а потом закурить сигаретку.

Нет уж, никаких сигарет. Такого удовольствия эти негодяи не получат.

Осушая еще стакан, он не переставал думать о телефонном звонке судмедэксперту.

То, что у жертвы «украли» части тела, наиболее чувствительные к прикосновениям, могло быть чрезвычайно символичным.

Убийца не желал овладеть жертвой по классической схеме сексуального насилия. Но он лишил ее одного из главных чувств, осязания, а сам ощупывал ее голыми руками. Это доказывают следы кукурузного крахмала, которым покрывают внутреннюю сторону перчаток.

Оставалось понять – зачем.

25

Пятница, 4 мая, 22:52



Стефан протянул портье «Трех парок» толстую пачку купюр:

– Шестой номер. Я снимаю его на неделю.

Человек с «винным пятном» пересчитал деньги, сунул их в карман и с улыбкой выдал ему ключ. Подождав, пока Стефан отойдет, он с торжеством объявил:

– Похоже, тебя разыскивает какой-то легавый.

Стефан обернулся:

– Легавый?

– Как вижу, тебе это не безразлично. Этот парень немного на тебя смахивает. Он спрашивал о какой-то девице. О блондинке, повернутой на ампутациях, ее зовут Аннабель Леруа. Тебе это имя ни о чем не говорит?

Стефан подошел к стойке. Он явно был встревожен:

– А зачем он меня разыскивал?

– Словом… Может, он и не тебя спрашивал, ну да ладно. Ты так быстро слинял, как раз в тот момент, когда он появился. Тогда я себе сказал…

Машина с треснутым лобовым стеклом, вспомнил Стефан.

– И как он назвался?

– Никак не назвался.

Стефану пришли на память фотографии трупов, которые в сновидении разложил перед ним Стефан-из-будущего.

– У этой девицы, Аннабель Леруа, была татуировка на левом бедре? Змейка.

– Понятия не имею, я не заходил, чтобы посмотреть. А вот ты, как видно… Гм… Я умею держать язык за зубами. Но если хочешь, чтобы я помалкивал…

– То есть?

Портье облизал губы.

– Ты ведь понял, что я хочу сказать? Я отметил твою машину и хорошо запомнил номер. А позвонить по телефону – дело недолгое, знаешь ли…

Стефан почувствовал себя раздавленным, ему вдруг стало нечем дышать. На сцене вот-вот появится полиция, словно вокруг него медленно, но верно начала выстраиваться мрачная вселенная его снов.

Он с отвращением выложил на стойку три купюры по сто евро и быстро исчез на лестнице.

В шестом номере Стефан вытащил из кармана черный маркер и написал по краю синих обоев напротив телевизора: «Меня зовут Стефан, и я полагаю, что послание, которое ты написал из будущего на противоположной стене, адресовано мне. Сегодня у нас 4 мая, почти полночь. А какое число у тебя? Я не смог прочесть все твои послания. Ты должен сказать, чем я могу тебе помочь, почему тебя разыскивают. Сюда, в „Три Парки“, заявилась полиция. Почему?»

Он отпрянул назад, поняв всю двусмысленность своего поступка. Он действительно считал, что Стефан-из-будущего существует и живет его будущей жизнью там, в шести днях отсюда. Это вполне могло быть, поскольку его двойник во времени адресовал ему послания и, похоже, влип в какую-то историю, которая изначально никак его не касалась.

И тут ему на ум пришло нечто очень важное: если Стефан-из-будущего никогда не войдет больше в эту гостиницу, то как он прочтет послания?

Засовывая ключ от шестого номера за щиток автомобиля, Стефан нашел отличный способ удостовериться, что послание из настоящего в будущее отправлено.

Он медленно приподнял край своей футболки…

* * *

– Вы уверены?

– Да. Именно такую фразу, слово в слово.

Бритоголовый человек удивленно поднял темные брови:

– Ну, здесь вы главный. А шрифт какой? Готический? Тахома?

– Да плевать на шрифт. Надо, чтобы легко читалось.

По ателье разнеслось тихое потрескивание. По стенам повсюду были развешены цветные образцы великолепных татуировок: орлы, кельтские кресты, разноцветные драконы. У татуировщика на предплечье красовалась шикарная волчья голова.

– У меня сейчас вдруг возникло странное ощущение, – поделился художник, – будто… будто я уже однажды делал такую татуировку. Мы уже встречались? Может, другую сделаем?

– Вряд ли, – отозвался Стефан. – Я терпеть не могу татуировки. Не беспокойтесь. У меня ощущение дежавю бывает каждый день.

Стефан надеялся, что в таком месте, на левом бедре, татуировка поначалу ускользнет от внимания Сильвии. Однако даже представить себе не решался реакцию жены, когда она ее обнаружит.

Постепенно буквы обретали форму, их сине-черные очертания появлялись на белой коже. В неоновом свете ателье кожа выглядела нездоровой. Может, он действительно болен? Болен психически? Ему вспомнился фильм «Игры разума» с Расселом Кроу, где математик Джон Нэш, шизофреник, считает, что выполняет секретную правительственную миссию.

Шизофреник…

– Месье? Почему вы дрожите?

– Нет, ничего, все в порядке…

Стефан прикрыл глаза. Кого он должен спасти? Самого себя или другого Стефана? Проявится ли татуировка на теле Стефана-из-будущего? Сработает ли «передача», или Стефан-из-будущего – совсем другой человек, живущий в ином мире? Ему вспомнился кот Шрёдингера, которого поместили в контейнер и который там, согласно правилам квантовой механики, одновременно и жив и мертв, пока контейнер не откроют. А как откроют, надо сделать выбор. Тогда возникнут два разных мира, и каждый из них будет представлять собой одно из возможных состояний кота: мир, где кот мертв, и мир, где кот жив. Согласно теории, наблюдатель и все, что его окружает, тоже окажется раздвоенным, одновременно в двух мирах.

Его мысли прервал голос татуировщика:

– Все готово. Вам нравится?

Стефан взглянул на бедро.

– Великолепно, – сказал он, опуская футболку.

* * *

Стефан незаметно скользнул под одеяло. Теплое тело Сильвии чуть отодвинулось.

– Что ж ты свет не зажег? – сухо сказала она. – Потому, что не хотел меня будить, или потому, что явился в три часа ночи?

– Не хотел тебя будить.

– Ты меня еще любишь?

– Конечно люблю.

Вздох.

– Ты с кем-то встречался?

В холодном полумраке спальни Стефан повернулся к жене спиной.

– Нет, ни с кем. Ни с кем в том смысле, какого ты ожидаешь. Ты слишком много дергаешься.

Он тайком потрогал левое бедро. Ему сейчас хотелось только одного – заснуть. И выяснить, получилось ли связаться со Стефаном-из-будущего, если тот вернулся в отель прочесть послания и разъяснить ему смысл сновидений.

– От тебя пахнет алкоголем, ты не отвечаешь на мои звонки, и мы совсем перестали заниматься любовью. Конечно я дергаюсь. Где ты был?

– У Джеки. Это мой друг-физик.

Он ответил быстро, не задумываясь, и это сбило ее с толку.

– Ладно, пусть у Джеки… Что за важный визит, если ты посреди ночи срываешься в Париж, несмотря на то что тебе запрещено садиться за руль?

Стефан стиснул кулаки. Что бы он ни ответил, результат был ему известен: Сильвия взорвется, вскочит с постели и отправится спать в гостиную. Или куда-нибудь уедет на машине.

– Надо было поговорить по-мужски. И мне это пошло на пользу. Худшую часть пути я уже прошел. Сейчас мне нужно немного времени.

– Завтра к трем часам ты пойдешь к Робовскому. Это пси-специалист.

– Психолог или психиатр?

– Психиатр. Тебе надо заново пройти курс лечения и изгонять демонов, общаясь с компетентным человеком, а не с физиком.

Стефан тихонько вздохнул:

– Я пойду, раз ты хочешь.

– Это не прихоть. Я всегда думала, что ты сможешь измениться, не дать мрачному миру твоей работы тебя поглотить. Жизнь – это не фильм. И я – не силуэт на кинопленке. За этим силуэтом – и живые чувства, и радости, и страдания.

Она встала, держа под мышкой подушку, и потянула за собой теплое одеяло, а потом вдруг резко включила свет. Стефан свернулся в клубок, не глядя на нее.

– С каких это пор ты спишь в кальсонах? – удивилась она.

– Я немного замерз…

Сильвия почувствовала, как слезы наворачиваются на глаза.

– Я всегда тебе помогала. Дни и ночи проводила с тобой в больнице, пытаясь понять. Я видела тебя с переломанными костями. Вместе мы всегда справлялись с тем, что ни ты, ни я не в состоянии были осмыслить. Мы переехали сюда, потому что ты так захотел, и я, как всегда, поехала с тобой и не жаловалась, потому что… потому что я тебя люблю.

Теперь она плакала, а Стефан по-прежнему лежал, свернувшись, как собака, не в состоянии ни встать, ни прижать ее к себе.

– Но на этот раз силы мои кончились, – продолжала она. – В том, что с тобой творится, в том, что ты скрываешь от меня, нет ничего из ряда вон выходящего, как ты думаешь, как ты всегда думал. Галлюцинации… Обычные, заурядные галлюцинации.

Он наконец повернул к ней голову:

– Это не были…

Он застыл с открытым ртом. Сильвия подошла к нему и положила на кровать фотографию:

– Я ее сделала, пока ждала тебя. Старым поляроидом, который нам подарили на свадьбу. Ты помнишь нашу свадьбу? Храни это фото, может быть, это единственное воспоминание, которое скоро тебе останется от меня. Мне еще хочется нравиться, Стефан. Я не согласна зарыть себя в землю рядом с мужем, который ко мне даже не прикасается и отказывается от лечения.

Она быстро натянула черные джинсы и серый пуловер и, уже уходя, прибавила:

– Мне давно надо было открыть глаза. Вот уже несколько лет, как в тебе что-то разладилось. Как и тебе, мне не хотелось верить врачам. Но они кругом правы. И были правы с самого начала.

Весь дрожа, Стефан вскочил и взял фотографию.

Спустя несколько секунд тишину разорвал шум мотора.

Сильвия куда-то уехала, как поступала довольно часто. И он не знал куда.

Он снова вгляделся в фото. Жена остригла волосы. И лицо ее на глянцевой бумаге заострилось и стало жестким от гнева, совсем как в том сне.

Оставшись один на один со своим страхом и непониманием, Стефан схватил бутылку виски и пил, пока не опьянел.

Пока не заснул, держась рукой за татуировку.

Она гласила: «Расскажи мне о Мелинде. Мои послания начертаны на стене номера 6 в гостинице „Три Парки“. Оставь там же свои».

26

Суббота, 5 мая, 02:21



Кассандра Либерман сняла руку с компьютерной мышки и взяла зазвонивший мобильник. Было уже больше двух часов ночи, а она все еще чатилась в мессенджере.

– Да, кузен. Что новенького?

– Я нашел один вариант. Отличный.

– С отдельной палатой?

– Да.

– А рука? Как рука?

– Рука что надо, полный ажур.

– Что надо, значит?

– Доверься мне. Я бы тебе не позвонил ради какого-нибудь фуфла.

– Когда начинается операция?

– Через несколько часов. Давай выдвигайся. Теперь или никогда.

– Я уже еду, братишка. Буду через час. Никуда не уходи.

– Да куда я денусь?

Кассандра отсоединилась и широко улыбнулась. Прекрасная новость. Если Жак не соврал, вечер, похоже, закончится настоящим апофеозом.

Брюнетка закончила болтать по мессенджеру со своей рыжей подружкой, красавицей Амандиной, оделась – джинсы, черная футболка с изображением группы «ACDC», черные мартинсы – и быстро сложила в сумку фотоаппаратуру. Из загородного дома в Шеврезе ей надо было попасть в больницу Кремлен-Бисетр[40]. Конец порядочный, но игра стоила свеч.

Ее кузен Жак обладал гениальным свойством: он не задавал вопросов. В ее ремесле такие люди требовались всегда.

Возле больницы Жак ее встретил отнюдь не с цветами.

– Черт возьми, ты бы хоть оделась поскромнее. Все надо провернуть тихо.

– Тише, чем летучая мышь?

Он уже исчез за дверью, и ей пришлось припустить бегом, чтобы его догнать. Они шли по длинным пустым коридорам, освещенным гудящими неоновыми лампами.

– А ты уверен, что твой пациент не наделает нам хлопот? – спросила Кассандра.

– При условии, что не будем долго тянуть.

Они остановились напротив палаты 18.

– Это здесь, – уточнил Жак.

– Вот ведь черт, опять 18? Быть того не может!

– А что ты имеешь против числа 18?

– Как раз в самый раз: секс до упаду под конец дня.

Жак предупреждающе поднял указательный палец:

– У тебя пять минут. А если кто-нибудь войдет…

– Ты меня никогда не видел.

Кассандра вошла в комнату:

– Эрве Турель?

Человек медленно отвел глаза от телевизора.

– Я Кассандра Либерман. Санитар должен был вам обо мне сообщить. Я пришла, чтобы сделать фотографии.

Перед ней сидел мужик лет пятидесяти, с румяными щеками и толстым животом. Он удивленно уставился на нее, – видимо, его смутил ее внешний вид.

– Вы ожидали увидеть женщину в белом халате?

– Нет, что вы… просто… я думал, что для медицинского словаря… Ну, короче, вы понимаете?

Черные как смоль волосы Кассандры были острижены очень коротко, почти под бобрик, пальцы унизаны кольцами, а на лице поблескивал пирсинг.

– Не очень. Это займет всего несколько минут, месье. Я сфотографирую только вашу руку, и вы, само собой разумеется, останетесь анонимным. Можно взглянуть?

Он осторожно выпростал из-под одеяла правую руку.

Кассандре удалось ничем не выдать свою радость и остаться бесстрастным профессионалом. Ей никогда еще не доводилось видеть столь ярко выраженного случая болезни Дюпюитрена[41]. Столь совершенного. Пораженный пятый палец под прямым углом загибался внутрь к ладони.

– Вы действительно не можете двигать пальцем?

– Абсолютно.

Гениально, сказала она себе.

Под кожей, от основания большого пальца до обращенной к ладони поверхности мизинца, шел плотный тяж, который не давал пальцу сгибаться, стягивая все три фаланги. Получался великолепный «орлиный коготь».

– Очень хорошо, – подчеркнуто академическим тоном сказала Кассандра. – Когда назначена операция?

Она и без того знала, и ей было наплевать.

– На завтрашнее утро. Всего через несколько часов. Вот юмористы, они посоветовали мне поспать.

– А вы, случайно, незнакомы с больными болезнью Леддерхозе[42] или Пейрони?[43] Я разыскиваю такие случаи.

– Вы что, полагаете, что мы объединяемся в банды? Я даже не понимаю, о чем вы говорите.

– Ничего страшного.

Кассандра осторожно взяла его искалеченную руку и плашмя уложила на простыню. Потом достала из сумки цифровой зеркальный фотоаппарат и подсоединила к нему объектив «70–200» и профессиональную вспышку.

– Готово.

Она нащелкала штук тридцать снимков ретрактильного фиброза во всех ракурсах. Рука полностью, крупные планы фиброзных узлов, затвердений и большого подкожного тяжа, так сказать, «нерва» заболевания.

– Вас не беспокоит, что приходится работать так поздно? – спросил пациент.

– У меня не бывает выбора.

Быстро, как истинный папарацци, она собрала аппаратуру в сумку и повесила ее на плечо:

– Большое спасибо, месье Турель. В определенном смысле вы двигаете вперед науку.

Он расщедрился на заинтересованную улыбку:

– А когда выйдет ваш словарь?

– Скорее всего, на будущий год.

Она достала из кармана ручку:

– Дайте мне ваш адрес, и я пришлю вам экземпляр.

Он написал адрес. Кассандра попрощалась и убежала. В коридоре ее нервно дожидался Жак.

– Я же сказал: пять минут! А ты там проторчала добрых четверть часа, черт тебя побери!

Она выбросила листок с адресом в урну.

– Все в порядке, я все отсняла. Пора сматываться.

– Это ты сматываешься, а я остаюсь.

Она чмокнула его в щеку:

– Чао, кузен. Если найдешь еще кого-то…

– Когда-нибудь ты мне объяснишь, зачем тебе все это нужно. Твоим байкам насчет фотовыставок я верю, дай бог, наполовину.

– Возьми и приезжай на днях. У меня сейчас выставка снимков обитателей лионских хосписов, и открылась она давным-давно. Чтобы привлечь толпу, нет ничего лучше болезни или какой-нибудь страшилки. И заметь: чем хуже страшилка, тем больше она нравится публике.

– Что до меня, то все эти плоскозадые и обезьяноподобные не в моем вкусе.