– Угу. Когда вот так вот сравниваешь пересекающиеся линии расследования, сразу видно, что это работает, можно подвести кое-какие итоги. Возможно, Тернэ и не принимал всех семерых, но в любом случае он был знаком с их матерями. Он или те два типа, которые знали ровно столько же, сколько он сам. Или больше.
Шарко согласился: опять все срослось.
– Еще что-нибудь есть?
– Есть. И не такая уж незначительная подробность. Год две тысячи десятый. Кража кроманьонца и расшифровки его генома в Лионе.
Комиссар снова взял в руки снимки. Потом два отложил и стал вглядываться в тот, на котором был изображен доисторический человек, лежащий на столе.
– Верно. Каков истинный мотив этой кражи? Мы пока над этим основательно не думали…
– Интересно, когда мы могли об этом подумать? А кроме того, нам раньше не с чем было этот факт сопоставить. А сейчас как раз и настало время, тем более что нас посетило вдохновение.
Люси достала фотографии, сделанные в Лионе, в Европейском институте функциональной геномики, положила их на стол рядом с фотографией мумии в рамке.
– Вот, смотри, как было совершено преступление тридцать тысяч лет назад: кроманьонец-левша, возрастом наверняка от двадцати до тридцати лет, убил троих неандертальцев ударами гарпуна. Тернэ украл кроманьонца, потом сфотографировал его и вывесил у себя в «музее».
Шарко внимательно всматривался в фотографии, то в одну, то в другую.
– Я все думаю, а куда же он саму мумию-то дел?
– А скажи, тебе ничего не напоминает эта сцена доисторического преступления? – спросила Люси.
– Почти в точности – то, что я видел сегодня у Ламберов.
– И то, что Царно сделал с Кларой год назад.
Комиссар помолчал, размышляя, потом сказал, как бы ставя точку:
– Такая же необъяснимая ярость. И жестокость в чистом виде. Они будто с цепи срываются.
Люси согласилась.
– А еще понятно, что в ту пору никакого Тернэ там и близко не было и он не принимал родов у матери кроманьонца.
Они обменялись улыбками, и Люси продолжила:
– Вернемся в наше время и подумаем о семи генетических профилях из книги Тернэ. По какой-то причине, нам пока неизвестной, Тернэ в восьмидесятых годах занимался группой детей, имевших некоторые общие генетические характеристики, в том числе – пресловутую непереносимость лактозы. Кроме того, сейчас уже ясно, что все дети должны были отличаться предрасположенностью к насилию и стать убийцами, когда вырастут. В то время ученый интересовался составом их крови и их ДНК, видимо пытаясь найти там нечто особенное.
Шарко проглотил суши с семгой.
– Мифический ген жестокости?
– Нам уже известно, что его не существует.
– Это нам сегодня известно. А Тернэ в восьмидесятых вполне мог верить, что ген жестокости существует. Да и вспомни: когда заходит речь об этих людях, всякий раз говорится о практически внезапных, необъяснимых и ничем не оправданных вспышках ярости. Логично возникает вопрос о гене жестокости, разве нет?
Люси несколько секунд молча смотрела на комиссара.
– М-да, честно говоря, теперь уже не знаю, что на это ответить, – вздохнула она наконец. – Но давай все-таки буду рассуждать дальше, ладно? Представь себе, как доктор услышал о том, что на леднике обнаружили пещеру, услышал – или прочел – об убийстве, совершенном тридцать тысяч лет назад. Представь себе, как, узнав об этом, он прикинул: а вдруг то, что я искал, или диагностировал, или сам спровоцировал у семерых детей, так вот – что, если это самое присутствует в генах кроманьонца, который жил в доисторические времена? Если это было дано кроманьонцу от природы? Дальше – опять-таки возможно – он по приказу людей с ипподрома или по собственной воле вступает в контакт с ученым из лионского центра, дает время специалистам описать геном кроманьонца и в подходящий момент организует кражу всего вместе, не оставляя следов! – Люси подняла вверх указательный палец, глаза ее блестели. – А теперь представь себе, насколько важен этот геном для Тернэ. До сих пор у него были только сходные в чем-то генетические профили семерых детей, а теперь он обладает полным описанием молекулы ДНК их предка, жившего много тысяч лет назад. Предка, который убил целую семью и который отлично вписывается в рамки темы его, Тернэ, основной работы.
– То есть ты хочешь сказать, что у кроманьонца генетический профиль как у тех детей?
– Ну да! Для Тернэ это открытие неимоверной важности, фундаментальное открытие, вполне вероятно – главное открытие в его жизни.
– Ты куда клонишь, не пойму…
Люси смотрела на фотографию кроманьонца, заключенную в рамку.
– Наш акушер-гинеколог был человеком прямо-таки параноидально предусмотрительным. Он всегда тщательно охранял свои открытия, но… оставлял при этом сигналы внешнему миру. Как будто играл с миром: тут тебе и генетический код, упрятанный в книгу, и картины на стене, тут тебе и кассеты, которые он держал под замком в металлическом шкафу запертого кабинета.
– А потом положил кассеты в тайник, сделанный под почти новеньким паркетом.
– Точно! Ну и скажи теперь: разве не похоже, что он таким же образом где-то припрятал информацию о геноме кроманьонца? А сведения о том, где припрятал, зашифровал.
– И именно поэтому убийца изъял все источники, способные содержать эту информацию, какие смог найти в его доме.
Люси покачала головой:
– Нет-нет. Тернэ не мог довольствоваться обычными способами защиты информации в компьютере, это было бы слишком очевидно, это было бы слишком легко разгадать. Люди всегда боятся, что пираты доберутся до их открытий, и действительно, никогда нельзя быть уверенным, что такого не случится, прими хоть все известные на сегодня меры предосторожности. К тому же компьютер может сломаться, иногда жесткие диски выходят из строя без всякой на то причины. Нет, Тернэ был чересчур хитрым, чтобы просто запаролить информацию в компьютере. И чересчур экстравагантным.
– Ты думаешь, дело в третьей картине? В фотографии кроманьонца?
– Угадал. Но мы не поймем, что там, в этой фотографии, не поняв логики его поступков…
Шарко напряженно думал. А потом вдруг щелкнул пальцами:
– Черт побери, да конечно же! Ключ и замок!
Люси нахмурилась:
– Какой ключ и какой замок? Что ты имеешь в виду?
– Кажется, я нашел! Ты готова к налету на Париж?
Люси караулила на углу – не дай бог, их застигнут врасплох, а Шарко, сняв безо всякого труда печати с двери Тернэ, вошел в дом, мигом взлетел на второй этаж, затянутыми в хирургические перчатки руками снял со стены библиотеки рамку с фотографией мумии кроманьонца, вынул снимок из рамки, скатал, и не прошло и двух минут – снова был на улице Дарвина.
Теперь их путь лежал в XIV округ.
На этот раз Даниэль Мюлье был в тренировочном костюме, но казалось, он не двинулся с места с тех пор, как Шарко видел его несколько дней назад. Та же карандашница с десятком совершенно одинаковых авторучек, тот же включенный компьютер, та же раскрытая на столе книга – том 342. Шарко предупредил Люси о том, что она может испытать шок, увидев странную комнату, где целая человеческая жизнь измерялась километрами бумаги, и сейчас, стоя на пороге, она молча озиралась, пока Венсан Одебер, оставив Шарко у входа, приближался к юноше.
Оказавшись в поле зрения аутиста, директор интерната что-то сказал Даниэлю, чтобы привлечь его внимание, потом положил перед ним снимок и несколько чистых листов бумаги. Даниэль оторвался от своей бессмысленной работы, довольно неуклюже потянулся за фотографией, взял ее в руки и стал пристально всматриваться. Потом – не поднимая глаз и так медленно, словно происходящее следовало некой несокрушимой логике, отложил снимок, поменял авторучку на другую, с красными чернилами, и начал писать на верхнем листе бумаги одну серию букв за другой.
Одебер почесал подбородок и на цыпочках отошел к посетителям:
– Просто не могу поверить – сработало! Фотография сработала как выключатель! То есть Стефан Тернэ использовал Даниэля в качестве…
– В качестве живой памяти, – закончил за него фразу Шарко. – Никому не известный аутист, содержащийся в специализированном интернате… Ключ, которым открывается замок.
Потом они молча стояли у двери и смотрели, как Даниэль пишет. Аутист сидел, склонившись к столу, и заполнял белые листы красными строчками с какой-то бешеной скоростью. Полчаса спустя он разогнулся, отодвинул в сторону готовую работу вместе с фотографией и – без передышки – вернулся к своей книге номер 342.
Директор интерната взял у него со стола запись и передал Шарко.
– Это последовательность оснований в ДНК мумии с фотографии, и эта мумия, должен сказать, замечательно сохранилась… То есть, скорее всего, перед нами генетический код первобытного человека, так? – спросил он шепотом.
– Похоже, – ответил Шарко. – А сам код вы могли бы прочесть?
– Ну что вы, конечно нет! Вижу, что эта последовательность букв не напоминает ни один из известных мне генетических отпечатков, не более того. Но я ведь недостаточно подкован, чтобы разобраться, в чем тут дело. Вам надо спросить у генетиков.
Люси, в свою очередь, всмотрелась в ряды букв.
– А может быть, это и есть тот самый код, который мы ищем? Ключ ко всей нашей истории?
Бывшие полицейские поблагодарили Одебера, мужчины вышли, Люси, чуть задержавшись в комнате аутиста, шепнула: «Спасибо, Даниэль!», – догнала Шарко, и директор интерната проводил их к выходу.
На стоянке комиссар еще раз всмотрелся в ряды букв, и вид у него при этом был встревоженный.
– Мы немножко погорячились, Люси, тебе не кажется? Ну вот, у нас есть данные, а дальше? Что нам с ними делать? У нас же нет больше доступа к делу…
– Из-за того, что тебя выгнали? Подумаешь! Да нет, я понимаю, что тебе тяжело, я не это хотела сказать, а то… то, что твоя отставка не помешает нам двигаться вперед. Мы можем продолжать и без них. У нас есть эта последовательность оснований в ДНК, у нас есть кассета со съемками в Амазонии, и завтра утром мы передадим все это специалистам. Последовательность – генетику, кассету – антропологу.
– Послушай, Люси, но…
– Что за пораженческие настроения, Франк! У нас, слава богу, есть чем заняться. Феликс Ламбер и его отец мертвы, но ведь другие члены их семьи живы. Поговорим с его матерью о том, как протекала у нее беременность, узнаем, где и как она рожала, в каком родильном доме. Таким образом мы узнаем, были ли у нее какие-то проблемы до рождения Феликса и, если были, лечилась ли она и у кого. И если что-либо окажется подозрительным, возьмем это на заметку. А если и эта женщина пересекалась с Тернэ… ну, сам понимаешь! Или другой вариант: она выведет нас на кого-то из людей с ипподрома. Будем копать и наверняка что-нибудь накопаем. Не волнуйся, выкрутимся. – Она вгляделась в страницы с красными строчками, и тон у нее изменился. – А еще мне надо понять, что кроется за этой птицей феникс. И тут я пойду настолько далеко, насколько смогу, с тобой или без тебя.
– Ты хочешь сказать, что готова рискнуть жизнью и отправиться в джунгли? Просто чтобы получить ответ?
– Не просто чтобы получить ответ. Чтобы завершить траур по моей дочери.
Комиссар тяжело вздохнул:
– Ладно, поехали домой. Ты доешь суши и наберешься сил. Тебе они понадобятся.
Люси наградила его широкой улыбкой:
– Значит, договорились? Значит, ты со мной?
– Нечему тут улыбаться, Люси. Нет ничего веселого в том, что мы собираемся делать, как нет ничего веселого в том, что мы рискуем обнаружить в результате наших действий. Люди погибают… – Он взглянул на часы. – Поехали наконец. Сначала домой, чтобы хоть чуть-чуть отдохнуть, а в десять – снова в дорогу.
– В десять вечера? Куда это мы можем поехать так поздно?
– Поискать ответов в Институте судебной медицины.
39
Парижский квартал у набережной Рапе мирно спал, только на некоторых баржах еще светились желтым окна да оранжевые блики плясали на черной воде, пропадали и появлялись снова в вечном движении. Пятая линия метро доставляла сюда редких в это время пассажиров, которые разбредались по домам, принимала других – тех, что спешили на свидание с ночным Парижем.
В половине одиннадцатого из подъезда Института судебной медицины вышли Жак Леваллуа, Николя Белланже и человек в форме жандарма. Шарко поставил машину метрах в пятидесяти от здания института, и им с Люси было отлично видно всё, вплоть до красных огоньков на концах сигарет, плавающих в воздухе, как светлячки.
– С ними жандарм из версальской бригады, – прошептал комиссар. – Именно эта бригада расследует убийство в Фонтенбло, именно у нее мы пытаемся выбить почву из-под ног. Жаркое будет дело!
Трое мужчин, стоя у подъезда и все время зевая, поговорили минут пять при свете фонарей, причем наблюдателям показалось, что они сильно нервничают. Докурив, они разошлись по машинам. Когда их машины проезжали мимо, Шарко и Люси пригнулись, переглянувшись с видом заговорщиков, словно подростки, сбежавшие с уроков.
– Господи, чего только ради тебя не приходится делать, – усмехнулся комиссар. – С тобой у меня появляется ощущение, будто я проживаю вторую молодость!
Люси не ответила, она возилась с мобильником, и вид у нее был озабоченный. Час назад она звонила в Лилль, но Жюльетта уже спала, а мать, разъяренная ее долгим отсутствием, едва не бросила трубку.
Они подождали еще немного, потом вылезли из машины и двинулись в темноте к подъезду. В сумке, висевшей на плече Шарко, лежали три листка бумаги, исписанные красными чернилами.
И вот перед ними возник институт – чудовищный Моби Дик, поглотивший все трупы в радиусе десяти километров. Его входная дверь напоминала пасть, готовую проглотить любого входящего и отправить в желудок, уже полный покойниками разного рода – жертвами несчастных случаев, самоубийцами, убитыми…
Люси вдруг остановилась. Наверное, именно здесь и теперь ей предстоит избавиться от призраков, населяющих ее голову, изжить материнские страдания. Она продолжила путь.
– Пришли?
– Держись рядом и молчи.
Они переступили порог, и сразу ощутили холод. Толстые кирпичные стены не пропускали сюда ничего, особенно – надежду. Шарко вздохнул с облегчением, увидев ночного дежурного, с которым был хорошо знаком: слава богу, не надо будет показывать это дурацкое фальшивое удостоверение, которое Люси сфабриковала за несколько минут.
– Добрый вечер, – безразличным тоном поздоровался он с дежурным. – В какой прозекторской двойная аутопсия, не напомните?
Дежурный посмотрел на Люси, но не стал задавать вопросов, просто кивнул в направлении коридора:
– Во второй.
– Спасибо.
Бывшие полицейские шли по скупо освещенным, населенным тенями коридорам. Здание института было огромным, пути, казалось, не будет конца. Поскрипывали подошвы, попахивало гниющей плотью и нашатырем. В этой ночной прогулке было нечто глубоко драматическое. Когда Люси увидела за окошечком в очередной двери квадратик желтого света, ей почудилось, будто ее уносит черным водоворотом в прошлое, туда, где год назад она, высадившись ночью вместе с полицейскими из их служебной машины, увидела вот такой же желтый мерцающий квадратик на втором этаже дома Царно. Люси будто наяву видела, как она рвется к дому, дверь которого взламывают мужчины. Она вспомнила, что в комнате пахло серой, словно там беспрерывно чиркали спичками. А вот и Царно – его успели уложить на пол полицейские, пока она, задыхаясь, мчалась вверх по лестнице, сопровождаемая криками и…
Вдруг в ушах ее прогремел знакомый голос, и она почувствовала шлепки по щекам:
– Эй, Люси! Люси, что с тобой, очнись!
Она покачала головой, поняв, что привалилась к стене коридора, закрыв лицо руками.
– Про… прости, Франк… у меня что-то странное с головой… я видела, как бегу по лестнице в доме Царно, чтобы найти там, наверху, Жюльетту…
Шарко молча смотрел на нее, ожидая продолжения.
– Странно вот что… странно, что я совсем не помню, как вошла в его дом…
– А все остальное помнишь? Расскажи подробно.
Глаза ее затуманились.
– Я приехала со второй бригадой, когда первая была уже в доме. Мне велели оставаться внизу, меня не пускали внутрь. Это были самые долгие секунды в моей жизни. Потом один из полицейских спустился, он показался на пороге дома с Жюльеттой на руках… Поставил ее на землю, и она бросилась ко мне, и она плакала… – Люси стиснула виски, закрыла глаза. – Нет, это правда очень, очень странно… Мне… мне кажется, будто я жила одновременно в двух разных реальностях… Это было странно, и это было так мучительно…
Шарко осторожно взял ее за запястье:
– Пойдем. Я провожу тебя в машину.
Она вырвала руку:
– Нет-нет, пойдем дальше. Позволь мне быть с тобой.
– Зачем тебе так себя мучить? Ты ужасно побледнела. Я пойду туда один, а потом всё подробно тебе расскажу.
– Нет! Нет! Пожалуйста, Франк!
Шарко уступил: попробуй не уступить, если она так настроена. Он выпустил руку Люси. Он знал, что она не сойдет с пути, даже когда кончатся силы, даже когда страдания невозможно будет терпеть, она способна отправиться и на край света, лишь бы добиться правды. Единственное, что он мог в данных обстоятельствах, – это немножко обогнать ее и войти в прозекторскую первым. Так он и сделал.
Поль Шене стоял между двумя пустыми столами с ведром воды в руках, поливая этой водой пол. Другой судмедэксперт – комиссар уже видел его пару раз – наклеивал этикетки на пробирки и банки с образцами. Тем же безразличным тоном, каким разговаривал с дежурным, Шарко устало бросил: «Привет». Удивленный его появлением Шене отставил ведро, глянул на часы.
– Франк? Твой шеф сказал, что не смог тебе дозвониться сегодня вечером, ты все время был недоступен. – Судмедэксперт посмотрел на Люси: – Слушай, с девушкой можно пойти в более романтичное место! Мадемуазель, вы, кажется, неважно себя чувствуете…
Люси как в лихорадке подошла и протянула руку:
– Нет, спасибо, все в порядке. Я…
– Это моя приятельница и коллега из Лилля, – оборвал ее Шарко.
– Коллега из Лилля? – Он усмехнулся. – Моя первая жена была родом из Лилля, и я хорошо знаю этот город.
Нельзя было дать Люси возможность ответить, и Шарко немедленно сменил тему:
– Расскажи-ка мне, хотя бы в общих чертах, что показало вскрытие Ламбера.
– А почему бы тебе не спросить у ребят? Они только что ушли отсюда.
Шарко сообразил, что Белланже предпочел не говорить о том, что отстранил его от следствия, практически уволил.
– Ищи-свищи, – ответил он. – Они уже разбежались по домам, к женам и детям, а мне еще работать сегодня ночью. Это займет у тебя всего несколько минут, Поль, ты умеешь выделить главное. А мне как раз главное и важно.
Шене повернулся к коллеге:
– Схожу в морг и вернусь. – Не снимая запятнанного кровью халата, он сделал несколько шагов и добавил: – Заодно и это отнесу, – и взял в руки банку с желтоватой полупрозрачной жидкостью.
Шарко прищурился, ему показалось, что в банке – нечто, напоминающее человеческий мозг.
Они пошли вслед за доктором Шене по коридору. Поднимаясь по лестнице, Поль шепнул прямо в ухо Шарко:
– Я могу рассказывать при ней?
Шарко дружески положил ему руку на плечо:
– Поль, тебе придется кое-что для меня сделать. Главное: никому не проговорись, что мы были здесь, у тебя. Потому что я нарушил правила: на самом деле я уже не веду этого расследования, просто не хотел говорить об этом при твоем коллеге.
Судмедэксперт нахмурился:
– В таком случае ты ставишь меня в очень трудное положение. Знаешь же, что следственные материалы до поры до времени секретны, и…
– Знаю, разумеется. Но если тебя вдруг спросят, скажешь, что я тебе соврал. А я подтвержу.
Поль помолчал, потом кивнул:
– Ладно.
Больше он не задавал вопросов, все трое знали, что так лучше. Наконец они добрались до подвала. Шене нажал на выключатель, загорелись, потрескивая и разливая вокруг себя тусклый свет, люминесцентные лампы. Окон здесь не было, а были сотни стоявших вертикально и горизонтально металлических ящиков. Настоящая трупотека… В углу – мешки с одеждой и обувью, которые, вероятно, скоро отправят в печь для сжигания отходов. Люси отошла в угол и, стоя там, в сторонке, принялась растирать себе плечи. Ей было холодно.
Судмедэксперт поставил банку на стол у стены, подошел к одному из ящиков и потянул на себя крышку. Показался труп с синеватой, мягкой на вид, словно латексной, кожей, выступающие вены, казалось, сейчас прорвут ее. Все разрезы, сделанные от шеи до лобка, были тщательно зашиты: если семья потребует останки, труп должен выглядеть презентабельно. Шарко подошел поближе, встал совсем рядом с рельсами, по которым Поль выдвинул ящик. Запах разлагающейся плоти был сильным, но пока еще терпимым. Шене стал объяснять, указывая пальцем на разные части тела:
– Отца неоднократно ударили кочергой. То же орудие было использовано для того, чтобы разодрать ему все жизненно важные органы. Сломано несколько ребер, убийца продемонстрировал совершенно необычайную силу. Он действовал с удивительной жестокостью и очень быстро: всё было кончено за считаные секунды. Более точные детали, в частности касающиеся размещения ран, будут в протоколе, который я завтра отправлю твоему шефу. Если тебе надо его прочесть, придется как-то выкручиваться, потому что ни единой копии я сделать не могу, и ни одна копия не должна выйти из этих стен. Прости!
Шарко еще немножко посмотрел на искромсанное тело, потом покачал головой:
– Обойдусь. Теперь о сыне. Он-то, собственно, меня и интересует.
Шене вернул ящик на место и вытянул другой, рядом. Лицо у Феликса Ламбера было в прескверном состоянии, но кожа еще не посинела, оставалась желтоватой, а могучее тело заполняло всю внутренность ящика, как глыба льда.
– Как они похожи, – заметил Шарко. – Один и тот же нос, да и овал лица тот же…
– А что ты хочешь: кровные родственники, отец и сын, тут уж никаких сомнений. Причина смерти – перелом шейных позвонков. Здесь тоже смерть была мгновенной, вне всякого сомнения.
– Это точно: он выбросился из окна у меня на глазах.
– Тем не менее, даже когда причины смерти совершенно очевидны, мы обязаны провести вскрытие по полной форме: от А до Я. И должен сказать, иногда нас ждут сюрпризы, вот как здесь.
– Что ты имеешь в виду?
Шене указал на череп трупа. Скальп был водворен на место, но можно было разглядеть ровную красную черту, оставленную хирургической пилой.
– Когда я вскрыл череп, то сразу увидел, что мозг деградировал до последней степени, просто что-то невероятное. Он совершенно как губка, весь в мелких дырочках. Никогда в жизни не видел ничего подобного. – Судмедэксперт сходил за банкой. – Вот поглядите…
Заметить разрушения было очень легко: вся верхняя часть мозга и впрямь была в меленькую дырочку – так, будто тут поработали сотни крошечных грызунов. Действительно – ни дать ни взять губка!
– Что ж это такое? – спросила Люси, не скрывая тревоги.
– Похоже на инфекцию, которая медленно разрушала ткани мозга до тех пор, пока не привела их в такое вот состояние. Я сделал срезы другой части мозга, левого полушария, и тщательно исследовал их, думаю, что первые изменения в нем начались несколько месяцев тому назад… если не несколько лет. Повторяю: к такой картине привело медленное воздействие. У больных, страдавших синдромом Крейтцфельда – Якоба, более известного как синдром коровьего бешенства, наблюдалось примерно такое же превращение мозга в губку. Но в нашем случае я не смог выявить ни одной из известных мне инфекций. Все остальные органы ни в малейшей степени не затронуты.
Они стояли и молчали, Люси, сжав губы, смотрела на два распростертых перед ней тела и думала о Грегори Царно, который умер, разорвав себе глотку. А его мозг тоже был похож на губку?
– Вы считаете, что Феликс Ламбер мог убить двух туристов и своего отца из-за… из-за этой штуки?
– Да, связь мне кажется очевидной. Особенно сильно деградировали как раз те отделы мозга, которые отвечают за эмоции. Я бы даже сказал: эти отделы были оккупированы неизвестным захватчиком. И оккупация продолжалась в течение довольно долгого времени.
Люси подула на руки, чтобы согреть их. Открытие, сделанное судмедэкспертом, безусловно, ставило под сомнение виновность Грегори Царно: если его мозг был поражен тем же заболеванием, что у Ламбера, это могло побуждать его к действиям, идущим вразрез с его собственной волей, происходившим независимо от сознания. В голове Люси роились вопросы. Каким образом Феликс Ламбер подцепил «эту штуку»? Не она ли, «штука», больше всего и привлекала Стефана Тернэ? Но тогда при чем тут плацента и роды, почему акушер-гинеколог интересовался Царно задолго до того, как тот появился на свет? Могло ли «лечение» – допустим, какие-то препараты, введенные матери до или во время беременности, – спровоцировать такой ужас у сына? И какое, черт возьми, отношение все это вместе имеет к амазонским джунглям?
Судмедэксперт тем временем продолжал объяснять:
– Те отделы мозга, которые отвечают за эмоции, работая нормально, используют содержащийся в нейронах серотонин, нейромедиатор центральной нервной системы, который одновременно подавляет агрессивность. При дефиците серотонина человек как бы возвращается в свое первобытное состояние, и все его основные потребности сводятся отныне только к тому…
– …Чтобы обеспечить себе выживание, – поторопился закончить за друга Шарко.
Поль кивнул.
– Странно, что ты сейчас это сказал, и странно, что сегодня вечером мы говорили о непереносимости лактозы. То и другое имеет отношение прежде всего к эволюции, то и другое напомнило мне кое-что, с чем я столкнулся, еще учась на медицинском.
– Расскажи!
– Может, не надо? Как-то это глупо, даже смешно… Я не говорил об этом вашим коллегам, и я…
– Нет, пожалуйста, мы хотим, чтобы ты всё нам рассказал!
Доктор несколько секунд поколебался, но потом заговорил снова:
– Если уж совсем откровенно, то, увидев мозг этого молодого человека, я подумал: а как этот человек вообще мог жить? Как он мог есть, пить, спать? Одна пятая мозга Ламбера находилась в жутком состоянии, и с точки зрения неврологии вообще непонятно, почему он сразу не умер. Любой специалист-невролог в обморок бы упал, увидев такое! Но тут я вспомнил о Финеасе Гейдже, строителе, который жил в позапрошлом веке в США, в штате Вермонт. То, что с ним случилось, описано во всех учебниках неврологии. Во время взрыва, произошедшего в тысяча восемьсот сорок восьмом году при прокладке железной дороги, в голову Гейджа сверху воткнулся железный прут. Прут этот прошел через мозг, и кончик его вышел из левого глаза. Лобные доли были в значительной степени разрушены, но раненый чудесным образом выжил и даже быстро выздоровел. Вот только некоторое время спустя близкие заметили, что у него резко поменялся характер: их до того порядочный, благожелательный, прямой Финеас стал холодным, бесчувственным, порой – грубым и агрессивным, темперамент его превратился в холерический. Но ни способности мыслить, ни способности к выживанию он не потерял! – Шене оперся о стол. – Ну и сегодня предполагают, что металлический прут повредил только лимбическую систему мозга Гейджа, в частности миндалевидную железу, не затронув другие зоны, и примечательно, что рептильный мозг остался у него полностью неприкосновенным.
– Рептильный мозг, лимбическая система… Будто по-китайски говоришь! Объясни, пожалуйста.
– Теория о триединстве человеческого мозга была в целом поддержана ученым миром. Основана эта теория вот на чем: в течение тысячелетий эволюция человеческого мозга прошла три фазы, и, соответственно, три структуры последовательно накладывались одна на другую, словно слои крема в торте… Нет, пожалуй, точнее сказать: они как бы «надевались» одна на другую, словно русские матрешки! И все это для того, чтобы образовался наш сегодняшний большой, умный, высокопроизводительный, в общем – совершенный мозг. Кстати, эта же теория заодно объясняет и увеличение объема мозга у первых приматов. Первый, самый древний и имеющийся в наличии у всех живых существ, и есть тот самый рептильный. Этот «мозг рептилии» находится у нас глубже всего, он лучше всего защищен, и его труднее всего травмировать. И именно он отвечает за выполнение простейших базовых функций: за дыхание, питание, сон, циркуляцию крови, размножение, словом, за те функции, которые обеспечивают организму выживание. Одновременно рептильный мозг несет ответственность за некоторые простейшие реакции, влияющие на поведение, – ненависть, страх, жестокость. Причем все эти функции сохраняются даже тогда, когда сознание отключено, например во сне или под наркозом. Следующий «слой», лимбическая система, встречается у всех млекопитающих. Лимбическая система участвует в регуляции функций внутренних органов, управляет памятью, но в первую очередь – эмоциями, за что ее даже называют иногда эмоциональным мозгом. Верхний «слой», третья часть триады, сформировавшаяся, если иметь в виду эволюцию, сравнительно недавно, – это неокортекс, кора больших полушарий, которая отвечает за высшую нервную деятельность, определяет наше сознание, наши интеллектуальные возможности. В ее ведении язык, искусство, культура. Здесь возникают мысли, здесь принимаются решения, здесь формируется наше «я»…
Озадаченный Шарко снова внимательно всмотрелся в больной мозг. Здесь, в морге, у банки с самым таинственным органом человеческого тела – мозгом, опять всплывают на поверхность концепции, имеющие отношение к Эволюции. Можно ли считать это случайностью, странным совпадением обстоятельств?
– Значит… ты хочешь сказать, что болезнь, инфекция, поразившая мозг, оставила в неприкосновенности лишь ту его часть, которая обеспечивает владельцу этого мозга выживание? И, поскольку две другие части, контролировавшие, пока он был здоров, его поведение, оказались разрушены, на волю вырвались самые ужасные инстинкты?
– С точки зрения теории, – да, все происходило именно так. Зато с точки зрения патологии и анатомии – все куда сложнее. Известно, что все три части мозга активно взаимодействуют и что малейшее – пусть даже в миллиметр длиной – повреждение мозга в неудачном месте, даже и в лимбической системе или в неокортексе, может убить человека или сделать его сумасшедшим. Скорее всего, Феликсу Ламберу, с которым случилось подобное несчастье, просто повезло, что он прожил столько лет. Насчет же того, что болезнь, ну, или инфекция, как угодно, не затронула рептильный мозг… думаю, не стоит видеть некую «разумность» этой болезни или инфекции. Думаю, тут просто вопрос времени. И в любом случае, судя по тому, как прогрессировало заболевание, этот человек был обречен на гибель.
Люси и Шарко молча переглянулись, отлично сознавая, что приблизились к чему-то совсем уже чудовищному. Еву Лутц и Стефана Тернэ убили, как пишут в судебных документах, с особой жестокостью для того, чтобы никто не мог добраться до корней этого дела. Но что же это за болезнь? Каким образом она передавалась: ее вводили в организм, ее, дремавшую в нем, как бы «запускали», она передавалась по наследству, с генами?
– Скажи, а в мозге отца ты ничего похожего не обнаружил? – спросил комиссар.
– Нет, абсолютно. У того это орган, сохранивший все признаки и функции нормального. Ну, если можно так выразиться, говоря о мозге покойника.
– А могла ли болезнь спровоцировать какие-то дисфункции, дающие внешние проявления? Например, мог ли человек, страдавший этой болезнью, рисовать, переворачивая изображение вверх ногами?
– Да. Похоже, некоторые зоны, где перекрещиваются волокна зрительных нервов, тоже затронуты. Прежде всего, больной должен был ощущать непорядок со зрением, он мог терять равновесие. Такие вот предвестники вспышек жестокости и страданий. Ламбер и Царно покончили с собой по единственной, общей для них причине: они не могли больше выносить пульсирующую в голове боль. У них там, внутри, было, наверное, нечто вроде Хиросимы.
Врач резким жестом задвинул оба ящика, и трупы исчезли из виду, поглощенные ледяными глубинами. Железная дверь с щелчком захлопнулась, Люси вздрогнула и прижалась к комиссару, а судмедэксперт снял с себя наконец перчатки из латекса, потер руки, вынул из кармана табак и трубку.
– Обе половинки мозга Ламбера отправятся к биологам на исследование вместе со всеми срезами, мазками и другими образцами. Этот случай сильно меня заинтересовал, и я надеюсь, ученые скажут нам, в чем тут дело, довольно скоро.
Шене направился было к выключателю, чтобы погасить свет, но Шарко – с диском в руке – обогнал его:
– Иди покури, переведи дух, а потом ты мне еще понадобишься. Ненадолго: хочу, чтобы ты глянул, что происходит в этом фильме. И высказался об этом как медик.
– В фильме? Что еще за фильм?
Шарко бросил последний взгляд на плавающий в полупрозрачной жидкости мозг и подумал: а ведь еще пятеро таких бродят по улицам городов или живут в деревне, они одиноки или обзавелись семьями, но в голове у каждого подобная бомба замедленного действия, вполне возможно, уже готовая взорваться. Эти чудовища могут убить собственных детей, собственных родителей, любого, кто встретится им на пути…
Время пошло…
Комиссар ощутил, как по позвоночнику пробежала дрожь, и после долгой паузы ответил:
– Фильм, после которого ты вряд ли заснешь.
40
Кабинет доктора Шене на втором этаже здания выглядел как типичный кабинет врача. В углу – скелет: кости, скрепленные проволочками, по стенам стеллажи, едва не обрушивающиеся под тяжестью папок с научными работами и книг по общей и судебной медицине, патологоанатомии, антропологии… Между стеллажами – пожелтевшие плакаты с изображением различных частей тела. В общем, не хватало только кушетки для осмотра пациента. Правда, доктор внес во все это и индивидуальный штришок: везде, где только можно, находились фотографии его семьи – жены и двух дочерей, которым не исполнилось еще и десяти лет. Видимо, таким образом он напоминал самому себе, что на свете помимо смерти существует и жизнь.
Пропитанный насквозь запахом остывшего табака и – гораздо более прогорклым – запахом трупов доктор сел к письменному столу, включил компьютер и сунул диск в DVD-ROM. Люси и Шарко молча сели напротив Поля, разговаривать ни ему, ни ей не хотелось, обоих преследовал вид разрушенного мозга, побуждавшего своего обладателя к преступлениям, к действиям немыслимой жестокости. А еще Люси думала о выводах из недавних открытий: вполне возможно, сам Грегори Царно – всего лишь результат каких-то чудовищных экспериментов под названием «Феникс». Экспериментов, проекта, программы научных исследований? Да какая разница! Пусть даже этот взрослый подросток убил ее дочь собственными руками, настоящие виновники трагедии на свободе. И они тоже – убийцы Клары. И они тоже должны нести ответственность за свои действия.
Доктор тем временем внимательно смотрел видеозапись. Все десять минут он просидел, не отрывая глаз от монитора. Нет, конечно, как любой нормальный человек, он вздрогнул, когда камера заглянула в хижину, но в целом выражение лица его оставалось невозмутимым. Полицейские не заметили ни отвращения, ни гнева, ни других эмоций и не могли бы сказать, а что же он чувствует. Смерть в любом виде была составной частью профессии Поля Шене, и он смотрел ей в глаза, как каменщик смотрит на стену, которую возводит.
И только тогда, когда просмотр закончился, судмедэксперт поинтересовался:
– Совершенно исключительный документ. Вам известно его происхождение?
Шарко покачал головой:
– Нет. Это копия. Все, что мы знаем: место съемки – Амазония.
– Ага, Амазония… Что ж, это племя скосила эпидемия кори.
Люси нахмурилась. Она ожидала чего-то в тысячу раз более опасного, чего-то жуткого – соответствующего тем ужасам, которые им открылись, чего-то типа холеры, или геморрагической лихорадки Эбола, или того, чем болел Феликс Ламбер, а тут – корь! Корь для нее была всего лишь обычной детской болезнью. Корь, свинка, ветрянка…
– Просто кори? Вы уверены?
– Только не надо так говорить – «просто корь»! Коревой вирус очень опасен, когда-то он стирал с лица земли целые народы. И мало того что этот вирус смертельно опасен, он еще и способен причинять невыносимые страдания. Что же касается того, насколько уверен… пожалуй, процентов на девяносто пять. Налицо практически все симптомы. Пусть даже выраженные кожные высыпания не бросаются в глаза, зато ясно видны пятна Коплика, видно, что глаза слезятся, и на пленке глаза эти черные, то есть на самом деле – красные. Кроме того, один из признаков кори в особенно тяжелой форме – внутренние кровотечения, из-за которых больной теряет кровь через все отверстия: нос, рот, анус. Здесь именно тот случай. А учитывая чрезвычайно высокий уровень распространения вируса в племени, могу гарантировать, что это племя никогда прежде с ним не сталкивалось. Иммунная система туземцев оказалась абсолютно неспособной адекватно реагировать на атаку вируса просто потому, что не могла его распознать.
Шене поднял на комиссара очень серьезный взгляд темных глаз:
– Вспомни-ка наш разговор о тех, кто пил молоко! Здесь действуют те же принципы. Вирусы кори, оспы, свинки или дифтерии – все они сначала появились у домашних животных и только потом, мутируя, приобрели способность заражать человека. Для них, вирусов, это оказалось очень выгодным, и естественный отбор благоприятствовал их распространению. Большая плотность населения также способствовала распространению вирусов – постепенно они завоевали и Старый, и Новый Свет. А одновременно с этим шло развитие иммунной системы человека, которая призвана была помешать систематическому вымиранию целых народов от вирусных заболеваний. Иными словами, люди и вирусы сосуществовали в «гонке вооружений», я бы даже сказал, что люди и вирусы веками взаимно подпитывали друг друга.
– То есть в эту деревню вирус занес какой-то «цивилизованный» человек?
– Несомненно. На сегодняшний день человек – единственный возможный носитель вируса кори. Вирус живет в его организме… в его, а может быть, и в ваших! Да, и в ваших – просто для вас он совершенно безобиден. Мало того, вы даже не знаете об этом, потому что ваша иммунная система работает эффективно, а кроме того, вам, скорее всего, были в свое время сделаны прививки. – Шене вынул диск из компьютера и протянул комиссару. – Насколько мне известно, ни одна настолько мощная и смертельно опасная эпидемия кори никогда не была снята на пленку. В начале шестидесятых годов прошлого века уже невозможно было найти народность, даже и племя первобытных людей, где у взрослых не хватало бы антител настолько, чтобы болезнь могла привести к массовой гибели. Отсюда напрашивается вывод: в течение тысячелетий никто в этом племени не болел корью, и до того, как начали снимать фильм, запечатленные на пленке люди в глаза не видели современного человека. Очень может быть, тот, в чьих руках была кинокамера, был первым «иностранцем», который проник в деревню за многие века ее существования. Мы имеем дело с племенем, жившим в полной изоляции.
Закончив речь, судмедэксперт выключил компьютер и встал. Посетителям ничего не оставалось, как последовать его примеру.
– Лично мне больше ничего не удастся из этого фильма вытянуть, – сказал Шене.
– Но то, что ты сказал, уже очень много! Скажи, а тебе известен такой специалист в области молекулярной биологии – Жан-Поль Лемуан? Он работает в одной из парижских криминалистических лабораторий.
– Конечно, я даже неплохо его знаю. Именно ему и его ребятам мы в основном и отправляем отсюда материалы на анализ. Кстати, они и мозг Ламбера будут исследовать. А что?
Шарко открыл папку, вынул из нее три листка, исписанные Даниэлем Мюлье, и показал другу:
– А можешь попросить своего знакомого глянуть на это? Чем скорее, тем лучше!
– Последовательность оснований ДНК? Чьей?
– В том-то и дело, что мы этого не знаем. Но хотим узнать.
Доктор вздохнул.
– Тебе хоть понятно, что ты превышаешь свои полномочия?
Шарко улыбнулся и протянул Полю руку:
– Еще раз спасибо. И не забудь…
– Не забуду, не забуду! Тебя здесь не было!
41
Выйдя из Института судебной медицины, полицейские наконец-то вдохнули полной грудью, они чувствовали себя так, словно вернулись на землю после долгого плавания на подводной лодке. Никогда еще шум проносящейся машины не казался им таким успокаивающим. Но воздух по-прежнему давил на плечи, и если бы только воздух… Шарко подошел поближе к Сене и, сунув в руки в карманы, любовался янтарными бликами на воде. Париж вокруг уже кутался в свое светящееся одеяло. В глубине души комиссар настолько же любил этот город, насколько ненавидел.
Люси тихонько подошла к нему, встала рядом, прошептала:
– О чем ты думаешь?
– О многом сразу. Но главное – о связи эволюции с выживанием. О генах, которым так хочется размножиться, распространиться, что они готовы платить за это любую цену, вплоть до того, чтобы уничтожать иногда и своих собственных носителей…
– Как самка богомола?
– Как самка богомола, как шмели, как лососи. Даже паразитируя, вирусы следуют все той же логике: они населяют наш организм, чтобы существовать, и делают это настолько умно, насколько могут. И еще, знаешь, мне кажется, эта история с «гонкой вооружений» напоминает эпизод из «Алисы в Стране чудес»… Ты читала Льюиса Кэрролла?
– Нет, никогда. К сожалению, всё, что я читала, куда более мрачно.
Люси подошла еще ближе к Франку, теперь их плечи почти соприкасались, но он так и смотрел в сторону горизонта, зрачки его были расширены, хотя голос звучал ласково и ясно:
– Так вот, там Алиса встречается с Белой Королевой, а встретившись, они почему-то сразу же пускаются бежать, причем с бешеной скоростью… Кэрролл пишет: они мчались так быстро, что казалось, скользили по воздуху, не касаясь земли ногами… И они мчались, пока Алиса, совсем уже выбившись из сил, не остановилась и не обнаружила, что они с Королевой находятся у того самого дерева, от которого начался их бег. Тогда Алиса спросила: «Неужели мы не стронулись с места ни на шаг?» – и Королева ей ответила: «Ну конечно нет!» А на слова Алисы о том, что в ее стране, если долго бежать со всех ног, непременно попадешь в другое место, Королева возразила, что здесь, наоборот, приходится бежать со всех ног, чтобы остаться на том же месте, а если хочешь попасть в другое – надо бежать по крайней мере вдвое быстрее! – Комиссар помолчал, потом заглянул Люси в глаза. – Мы, как любое живое существо, как любой организм, делаем всё, лишь бы выжить. Ты, я, антилопа в саваннах, рыба в океанских глубинах, бедняк, богач, чернокожий и белый – все мы с самого начала бежим во весь дух ради выживания. И какие бы драмы ни валили нас с ног, мы всякий раз поднимаемся и снова бежим, чтобы нагнать окружающее, которое, как ни стремительно мы несемся, не остается позади. Потому что стоит нам нагнать его, оно ускоряет свой бег, и нам приходится приспосабливаться и нестись еще и еще быстрее. А если нам не удастся больше увеличить скорость, если дух наш не найдет способа подтолкнуть нас дальше, то бег… та самая «гонка вооружений» остановится, и мы умрем, выброшенные на обочину естественным отбором. Вот так все просто…
Голос Франка дрожал, и Люси почувствовала, как ей на глаза набегают слезы. Она подумала о близнецах в своей семье. В этом бешеном беге к выживанию она действовала так же, как зародыши песчаной акулы: она пожрала сестру-близнеца в материнской утробе, потому что, скорее всего, там хватало места только для одной из них, более конкурентоспособной. Она вспомнила сестру своей матери, взорвавшуюся на гранате, между тем как Мари Энебель выжила и дала жизнь ей самой, Люси. Столько тайн, столько вопросов, на которые, наверное, никогда не получить ответа…
И ни о чем больше не спрашивая, Люси попросту прижалась к любимому.
– Когда на нас обрушились почти одинаковые страдания, Франк, мы продолжали бежать каждый по своей дорожке. А теперь дорожка у нас общая. И это самое важное.
Она немножко отодвинулась, Шарко дотронулся кончиком пальца до ее щеки, снял оттуда слезу, которую Люси все-таки не удалось сдержать, и внимательно всмотрелся в этот бриллиант из воды и соли. Глубоко вздохнул и сказал просто:
– Я знаю, зачем Ева Лутц собиралась вернуться в Бразилию, Люси. Я понял это с первых же кадров фильма.
Люси с удивлением взглянула на него:
– А почему тогда…
– Потому что мне было страшно, Люси! Я боялся того, что ждет нас в конце дороги, понимаешь? – Он отвернулся, подошел к самому берегу, будто намеревался прыгнуть в воду, но остановился и долго смотрел на ту сторону реки. Потом вздохнул и прошептал: – Тем не менее… тем не менее именно туда тебя несет, Люси… Чтобы узнать, чтобы наконец узнать…
Он достал мобильник, набрал номер, а когда кто-то отозвался, откашлявшись, сказал:
– Мадам Жаспар? Это комиссар Франк Шарко. Знаю, что поздно, но вы говорили, что я могу звонить когда угодно. Мне очень нужно поговорить с вами.
42
В пути комиссар не вымолвил ни слова. Люси сидела рядом с ним, смотрела, как Франк держит руль, слегка поворачивая его вправо-влево, видела мышцы его шеи, натянутую на скулах кожу. Она знала, о чем он думает. Об ответах, которые сейчас услышит от приматолога. О словах, из-за которых они, пустившись по следам Евы Лутц, вот-вот отправятся далеко, очень далеко отсюда. В те самые края, которых так сильно опасается Шарко.
Клементина Жаспар жила всего в нескольких километрах от места, где работала, на окраине Медона-ла-Форе. Дом директора Центра приматологии казался небольшим, зато обильно поросший деревьями участок был огромным. Хозяйка дома, одетая в просторную, очень пеструю тунику, приняла их на тускло освещенной террасе. Мебель здесь была из тикового дерева. Когда гости рассаживались, Люси с удивлением увидела, что стеклянная дверь открылась и к столу приближается обезьяна.
– Господи!
Шери взяла своими большими ловкими руками один из стаканов с чаем глясе и принялась с шумом втягивать в себя через соломинку прохладный напиток. Комиссар смотрел на все это широко раскрытыми, как у ребенка, глазами, мадам Жаспар бросила на него смущенный взгляд:
– Я закрыла дверь, но… Послушайте, комиссар, надеюсь, вы никому не скажете, что видели в моем доме Шери? Я знаю, что запрещено брать животных из центра, но с тех пор, как произошло… то, что произошло, я просто не могу оставлять ее там одну.
– Не беспокойтесь, Клементина! Знаете, а ведь мы тоже рассчитываем, что никто не узнает о нашем визите к вам… Давайте договоримся, что наша встреча – неофициального характера? Официальное расследование идет другим путем, но мы с Люси убеждены, что искать нужно не там, где ищут наши коллеги.
Ученая дама понимающе кивнула. Шери, с невероятной скоростью опустошив стакан, неторопливо спустилась в сад, подошла к одному из светильников, работающих на солнечной энергии, села под ним в позе медитирующего Будды и уставилась на гостей исполненным мудрости взглядом.
– Завтра будет дождь, – заметила Клементина Жаспар. – Шери всегда так усаживается перед дождем. Она – лучший барометр из всех возможных.
– Шери ужасно понравилась бы моей дочке, – сказала Люси с улыбкой.
– А вы приезжайте как-нибудь с дочкой на целый день, – предложила Жаспар. – Шери обожает детей, они поиграют.
– Вы серьезно?
– Вполне серьезно!
Жаспар угостила холодным чаем и их. Люси смотрела, как она передвигается по террасе, ловила понимающие взгляды, которыми хозяйка обменивалась со своим животным, и думала о том, что никто на этой планете не создан для одиночества и людям всегда необходима привязанность к кому-то, им всегда необходимо кого-то любить: друга, собаку, обезьяну, крохотные паровозики с вагончиками… Она молча потягивала чай и думала о дочери, которая, наверное, ищет ее, зовет, вспоминала, удалось ли ей хоть раз поговорить с Жюльеттой по телефону с тех пор, как она уехала из Лилля, и ужасно на себя сердилась.
Вечер был еще достаточно теплый, от слабого ветерка тяжелели веки. Клементина поинтересовалась, далеко ли они продвинулись в расследовании, и Шарко поспешил ответить:
– Круг сужается, но нам еще необходимо сотрудничество с вами и ваши связи. Просто мне не хотелось говорить об этом по телефону. – Положив руки на стол, он слегка наклонился вперед. – Дело обстоит так: теперь мы уже знаем, что Ева Лутц пыталась найти проявления жестокости в разных местах земли и в разных эпохах. Она ездила в один из самых криминальных городов планеты, чтобы порыться там в полицейских архивах, она встречалась с убийцами-левшами, разделывавшимися со своими жертвами самым ужасным образом, она исследовала с помощью документов и фотографий природу насилия у варваров, у племен, которые только и делали, что проливали кровь. Причем изучала она все эти крайние проявления жестокости с единственной целью: установить связь между склонностью к насилию и латерализацией функций мозга.
Мадам Жаспар заинтересованно кивала, а Шарко продолжал рассказывать, сам удивляясь тому, сколько же он, несколько дней назад даже не подозревавший о существовании эволюционной биологии, теперь о ней знает.
– Когда мы были в Ботаническом саду, вы сказали, что сегодня жестокому от природы человеку или человеку, выросшему в обстановке, подталкивающей к проявлениям жестокости, больше нет нужды быть левшой, потому что современное общество не такое, каким было прежде, и существует огнестрельное оружие.
– Да, Ева выдвинула такое предположение.
– И вы сказали еще, что Ева была сильно разочарована, когда констатировала это в Мексике, так?
– Я действительно так думаю. Как всякий исследователь, Ева надеялась найти подтверждение своим гипотезам в прямых наблюдениях за большим числом левшей. Ей надо было собственными глазами увидеть не просто формальные, но живые доказательства своей теории, увидеть, а потом предъявить их миру. Однако мексиканские преступники оказались ничуть не более леворукими, чем вы или я.
– Но Ева не сдалась и не покинула поля битвы! Ей не удалось найти подтверждение в Мексике, и она отправилась в другие края. В джунгли Амазонии…
Комиссар замолчал. Обе женщины чрезвычайно внимательно на него смотрели.
– Как только я увидел кассету, я сразу понял: Ева Лутц отправилась в джунгли, чтобы найти там жестокость в чистом, так сказать, виде. Жестокость вдали от всякой цивилизации, вдали от какого бы то ни было влияния других людей. Древнюю, атавистическую жестокость, которая продолжает существовать в первобытном племени. А вдруг там-то она как раз и обнаружит тех самых левшей?
Люси невольно прикрыла лицо рукой – будто от удара: очевидность услышанного поразила и ее тоже. Что до мадам Жаспар – та в задумчивости пила свой чай, а допив, убежденно кивнула, и глаза ее загорелись.
– Ваши выводы совершенно логичны, пусть даже мне совсем не нравится выражение «первобытное племя»: они ведь так же эволюционировали, как и мы. Отличие в том, что племена аборигенов не «заражены» болезнями современного мира с его заводами, войнами, высокими технологиями. Стволы их деревьев не меняют окраску из-за грязи в воздухе, и, если приглядеться, увидишь, что березовые пяденицы у них по-прежнему светлые, как и наши полтораста лет назад. Любой этнолог вам скажет: изучать такие племена – значит уходить далеко в глубь времен, потому что геномы развиваются по-разному, и геном человека из амазонского племени ближе к геному первых Homo sapiens, чем к нашему. Вполне возможно, у них еще сохранились древние, доисторические гены, а других эти люди не приобрели…
Люси и Шарко переглянулись: элементы пазла складывались в логичную картинку. В конце концов, расследование постоянно блуждало между тремя «столбами»: кроманьонцем, Царно и Ламберами, и первобытные племена могли стать тем самым связующим звеном, той самой ниточкой, которая протянется из доисторических времен к нашему времени. Комиссар достал диск с видеозаписью и положил его на стол.
– Вот во всей конкретности то, что мы ищем: амазонское племя, которое было открыто в шестидесятых годах прошлого века. Многие представители этого племени погибли во время эпидемии кори. Скорее всего, это племя должно было сражаться с соседями врукопашную или с помощью холодного оружия: иначе ему было не выжить и не завоевать территорию. Это племя славилось или даже сегодня еще славится неслыханной жестокостью, особая кровожадность выделяет его среди других племен Амазонии, если не всего мира. Именно туда, в Амазонию, к этому племени и собиралась лететь Ева Лутц в надежде, что уж там-то точно обнаружит своих драгоценных левшей. – Шарко протянул хозяйке дома диск, объяснил, что она там увидит, и в заключение сказал: – Лутц знала, что существует такое племя, и знала, где его искать. Стало быть, это племя было описано. Можете вы нам помочь, Клементина? Можете быстро узнать, как оно называется и где обитает?
Мадам Жаспар встала, сходила за листком бумаги и ручкой: ей надо было записать сведения, полученные от комиссара. Сделав это, она ответила:
– Сама я не очень в теме и не могу сказать ничего существенного, но у меня есть приятель-антрополог, я позвоню ему завтра прямо с утра, а сразу же после этого – вам.
– Отлично!
Дальнейшая беседа крутилась вокруг расследуемого дела и того, каким крупным ученым могла бы стать Ева, живи она в мире, где нет преступлений.
Но такой мир появится еще не скоро.
Наконец посетители встали и распрощались с гостеприимной хозяйкой.
Когда они вышли из сада, Люси остановилась и долго смотрела на большую, необыкновенно умную обезьяну, которая смотрела на звезды так, словно искала там следы своих сородичей. «Интересно, – подумала Люси, – мы, люди, уникальные создания, потому что обладаем такими характеристиками, каких нет ни у одного живого существа, даже у этой обезьяны, только уникальность наша еще и в том, что мы сознательно совершаем ужасные поступки, творим геноцид, подвергаем себе подобных пыткам, истребляем целые народы. И разве можно компенсировать то зло, которое мы несем, тем добром, на которое мы способны?»
Подходя к машине, она положила руку на плечо Франка:
– Спасибо за все, что ты делаешь!
Шарко обернулся, попытался улыбнуться, но улыбка получилась вымученной.
– Я не хотел ехать сюда, не хотел, чтобы ты участвовала во всем этом, но теперь, когда ящик Пандоры открыт… Я знаю, что телом и душой ты уже далеко, что станешь добиваться своего любой ценой, и раз уж тебе это так необходимо – я хочу быть рядом. Я полечу с тобой в Бразилию. Я полечу с тобой на край света.
Люси обняла его, и, когда она прикоснулась губами к его губам, он прикрыл глаза.
Их слившиеся тени потянулись вдоль деревьев.