— До отъезда. В июле. Вам нужно точно?
— Хотелось бы точно, если можно.
Вздохнула, опять с некоторым трудом поднялась с дивана, пошла в соседнюю комнату. Вернулась тотчас же.
— Мне пришлось взглянуть на календарь. Одиннадцатого июля. Здесь был, у меня, агитировал приобрести лиственницы, плевать я хотела на лиственницы.
— Вы упомянули о вашей поездке. Где вы были и когда?
— В разных местах. Вы опять желаете поточнее? А зачем? Мне показалось, вы пришли сюда к пану Ришарду, какое отношение имеют к нему мои поездки? Мы ведь не вместе ездили. И какого черта вы портите мне настроение садовником? Я вам все расскажу, о чем попросите, но хочу по крайней мере знать, в чем дело?
Наконец-то Вольницкий почувствовал под ногами твердую почву. Именно такие вопросы всегда задают подозреваемые, пытаясь вынюхать, что полиция знает наверняка и в чем можно солгать. Наконец эта хитрюга высунула нос из своей тщательно скрываемой невиновности.
— Не торопитесь, постепенно до всего доберемся. Так что насчет ваших поездок?
— Четырнадцатого я выехала за границу, была в Чехии, Австрии, Германии и дольше всего во Франции, главным образом в Бретани.
— Такой отпуск на колесах?
— Нет, отдыхала я сидя у моря, а колеса только для того, чтобы к нему добраться. Если бы можно было сразу из Польши махнуть во Францию, не самолетом конечно… Но во Францию не попадешь иначе, как через другие страны.
— И когда вы вернулись?
— Вчера.
— Что?!
— Вчера вернулась. Где-то между пятью и шестью вечера. Тут меня ждала целая толпа, и, уверяю вас, среди них пана Кшевца не было.
— Можете перечислить мне всех, кто тут вас ждал?
Еще не совсем остывшая подозреваемая как-то подозрительно посмотрела на следователя, и злость в ней пригасла. Появилось нечто вроде интереса.
— Перечислить их всех, проше пана… ох, извините, чуть не обозвала вас поручиком. А жаль, что вместо поручиков ввели этих комиссаров полиции. Их перечислить мне ничего не стоит, но, скажите, вы потихоньку меня записываете?
Вот это удар! Она явно хочет сбить его с толку, и не такая уж она беззаботная и невиновная, какой старается казаться. Сейчас еще пустит в ход какие-нибудь премудрые теории, научные изыскания, думает, попала на деревенского дурачка. Главное, гнуть свою линию и ей не поддаваться. В конце концов, у него и специальное образование, и какой-никакой опыт работы, да и сам по себе он уж не последний дурак.
И чуть было не отколол номер. В этом своем желании взять верх над противной бабой он чуть не ляпнул: «Может, записываю, может, нет». Хорошо, вовремя вспомнил, что их идиотские законы ему связывают руки. Тайно записывать не разрешается. Официально, ясное дело, только так можно допрашивать, допрашиваемый должен официально дать свое согласие, иначе запись не будет иметь силы доказательства, а ему еще и от начальства влетит. Хитрая гангрена наверняка все это знает. Проскрежетав чем-то в самой глубине естества, не зубами, зубами слышно…
— Почему жаль, что я не поручик? — спросил он, хотя вовсе не собирался этого делать. Жалкая надежда застать ее врасплох.
Увы, не застал.
— Ну и сами видите — это вы сменяете тему, не я. Привыкли к допросам примитивов, а жаль. Ну сами посудите, как я могу вам рассказать обо всех в подробностях и о перипетиях своей жизни со всеми нюансами, о своем прошлом и настоящем, о своих привычках и пристрастиях, — наверняка вы сейчас ведете какое-то расследование и нюансы вкупе с психологическими изысками последняя вещь, которую вы желали бы услышать. Впрочем, если желаете о поручике — могу, и даже с удовольствием, но уверена, что вас больше заинтересует мое сомнение. Как какое? То, что вы в мгновение ока запомните все, что услышите о моих гостях, если вы не записываете мои показания втайне от меня. Ладно, верю, не записываете, тогда какой смысл рассказывать о них?
Комиссар Вольницкий идиотом не был, а человеческая мысль летит быстро. Слушая холерную бабу, он успел мысленно чертыхнуться, немного испугаться, расслабиться, почувствовать к хозяйке даже что-то вроде благодарности и сделать несколько выводов. Выразить их словами он не успел, устами Вольницкого заговорила его профессия.
— А еще ничего не известно, — с ангельской кротостью вымолвил он, но не удержался — добавил немного издевки: — Ни вы, ни я не знаем, окажутся ли эти ваши особы важными и в нашем деле полезными. Потому и не записываю. Пока. Лично я писать умею, если вы сомневаетесь, но, уверяю вас, пером на бумаге запишу все, что надо. Полагаю, вы тоже умеете. Были времена, когда техника еще не приходила нам на помощь,
И тут чуть не прикусил свой глупый язык, едва не выпалив с издевкой, что она, пани, эти времена должна бы помнить лучше его. Не иначе как ему одному слышимый «стон» Гурского ударил его по мозгам. Опомнился: свидетеля нельзя настраивать против следствия, тут не важно, она или не она прикончила садовника, но бросать камни себе же под ноги только один недоумок может.
К его неимоверному удивлению, хозяйка вдруг расцвела и похорошела, помолодев сразу лет на десять. Так что замечание о том, что в ее-то годы она должна лучше помнить, было бы совсем некстати.
— Я точно такого же мнения, — радостно заявила она. — И очень вам благодарна. Как хорошо, что не только я, но и вы не любите техники. А так, в принципе, вы предпочитаете записывать своею собственной рукой или заносить на пленку?
— Пока только услышать.
— Ну так слушайте. Малгося и Витек Гловацкие, моя племянница с мужем. Ришард Гвяздовский, о котором вы уже всё знаете, раз сюда пришли за ним. Юлита Битте, племянница моей приятельницы, мы с ней сотрудничаем по службе. Тадеуш Квятковский, сын моего старого друга еще с молодых лет. Знаю его с рождения. Тадеуша, не его отца. Но Тадик присоединился немного позже. Это все.
Комиссару общество показалось каким-то разномастным, то родичи, то связи по службе, а то и частные знакомства, не клика ли? Хотя, кто их там знает…
Он вынул записную книжку.
— Пани была права… — начал было он, как тут вошел столь долго ожидаемый Гвяздовский, о котором следователь уже почти забыл.
— Остальное они сделают сами, — сказал вошедший следователю. — Теперь я к вашим услугам. Пани Иоанна, вы разрешите, я бы приготовил себе чай?
Хозяйка опять сорвалась с дивана:
— Нет, нет, вы садитесь, я хочу наконец узнать, почему полиция интересуется вами. А чай я сделаю сама. Только прошу допрашивать громко, чтобы я в кухне слышала. Может, кто-нибудь еще чего выпьет?
— Нет, нет, спасибо.
Гвяздовский уселся на втором диване, рядом с сержантом, который предупредительно отодвинулся, освобождая больше места. Вольницкий почувствовал себя в седле. Наконец перед ним лицо, которому предъявлены вполне определенные обвинения, лицо, видно, не простое, раз не сбежало, хотя по всем уголовным правилам должно было это сделать. Внимательно рассмотрел обвиняемого. На ирода тот походил мало, хотя и в самом деле мужчина высокий, плотный, крепкий. А ведь описан был сестрой погибшего — хуже некуда! Ростом два метра, весом сто пятьдесят кило, патлатый, лохматый, вид — ну сущий изверг, а главное, по нему видно: готов все разнести в пух и прах. Да ничего подобного. Нормальный человек, спокойный, уравновешенный. Не подходит, холера ее побери!
При мысли, что все, которых удалось допросить, могли оказаться невиновными, следователю стало не по себе. Но он взял себя в руки.
— Очень приятно, что я наконец имею возможность побеседовать с вами, — язвительно произнес Вольницкий. — Где вы находились вчера между восемнадцатью тридцатью и двадцатью?
Гвяздовский не проявил никаких эмоций.
— Да здесь и находился, где ж еще? Мы ожидали приезда пани Иоанны, кажется, с пяти. Я, во всяком случае, был с пяти — из-за телефонщиков. И пани Малгося была.
— До скольки?
— О, долго. До восьми… что я говорю! Наверное, до девяти. Меня жена отругала, что я должен был вернуться к девяти. Я имею в виду двадцать один час. А отсюда до моего дома езды около пятнадцати минут. Ничто не мешало, так что я наверняка выехал отсюда минут через пять после девяти вечера.
— А кто это может подтвердить?
Кошмарно подозрительный Гвяздовский перечислил тех самых людей, но запнулся на фамилии Тадеуша Квятковского. Короткая заминка, пан Ришард знал его как Тадика, ничего строительного в его доме не производил, так что фамилия Тадика нужна ему как дыра мосту. Правда, он ее слышал, да вот не сразу вспомнил.
— Значит, так, — произнес комиссар, помолчав минуту. — А машина, на которой вы сейчас ездите, не ваша, я знаю. Вы взяли ее в автомастерской Гваша, в названное мною время она находилась на улице Пахоцкой у дома номер сорок четыре. Что она там делала?
В сказанном только половина была правдой. Учительница математики спасала свою кошку не из-под стоящей неподвижно у дома 44 машины, а намного дальше, на самом конце узкой улички, почти на выезде из нее, и если честно, то точно установить место, откуда ехала машина, пока не удалось. Следователь малость приврал. Ничего страшного, подозреваемого иногда полезно припугнуть.
Оба, и подозреваемый, и хозяйка дома, вернувшаяся с чаем, пялились на полицейского как бараны на новые ворота.
— Стояла, наверное, — сказала эта ужасная баба.
Ответ Ришарда Гвяздовского был гораздо осмысленнее.
— На этот счет ничего не знаю, — спокойно ответил он. — Насколько мне известно, машина стояла здесь. Точнее — у Иоанниной помойки.
Какое-то очень неприятное чувство пронзило в этот момент следователя. То ли он что-то упустил, то ли прозевал, то ли вообще пошел не тем путем, потому и не может сообразить, что именно прозевал. С трудом подавив в себе неприятное чувство, успокоился на том, что в данный момент делает то, что нужно, а именно — допрашивает тех свидетелей, которых и положено допросить, поскольку они оба знали покойного. Ведь заняться изучением следов на месте преступления он пока не может. Копаться в документах? Благодаря им можно получить дополнительные сведения и о погибшем, и о людях из его окружения. Пока же занимается людьми. Откуда же чувство чего-то упущенного?
— У помойки, — повторил он. — Так, значит. А Мирослава Кшевца вы знали? Садовника?
Подозреваемый продолжал упорно сохранять спокойствие.
— Знал немного. Раза два видел, но больше слышал о нем…
— Минутку! — опять перебила плавное течение допроса вредная баба. — Вот уже второй раз вы употребляете прошедшее время. Что происходит? Умер Кшевец, что ли? Под машину попал?
— Почему именно под машину? — сразу ухватился Вольницкий за ее слова.
— Я вовсе не настаиваю на машине, мог попасть и под поезд, — пожала плечами хозяйка. — Машина сама вырвалась, вы только что расспрашивали Ришарда о машине. Так что же произошло с Кшевцем?
Вольницкий пришел не в салон на званый вечер, он был при исполнении. И не позволил сбить себя с толку.
— Вы начали говорить — слышали, — продолжал он разговор с подозреваемым. — Что именно вы слышали?
— Слышал, что очень не угодил хозяйке, подвел ее. И пани Иоанна жаловалась, и сам я видел. Вместе с ней мы осматривали деревья. Что тут говорить — испортачил все, хуже некуда. Должно быть, эти деревья плохо хранились, и елки, и кусты сирени, и орех неудачный. Больше ничего особенного не слышал.
— Корни пересушены, и сажал слишком мелко, — вырвалось у сержанта.
— А глубже — глина! — крикнула хозяйка. — Сплошная глина!
— Напрасно пани так этой глиной меня корит! — сморщился Гвяздовский, тоже, видно, в чем-то садово-огородном виноватый. — Но я ведь во всем положился на специалиста, садовода, а то, что касается меня, сделал как положено. Всю глину из-под выкопа вывез, слово даю, да вы меня знаете, пани Иоанна, свою работу я исполняю честно.
Подозреваемая махнула рукой:
— Бог с ней. Досыплю сверху. Так вот, говорю вам с паном Миречеком наверняка что-то случилось, иначе пан комиссар не морочил бы нам голову. Можете считать нас преступниками, пан комиссар, но не имеете права считать идиотами, если упоминаете о нем — упорно упоминаете! — только в прошедшем времени. Его кто-то убил?
— Зачем же так сразу и убивать, — ляпнул растерявшийся следователь и сообразил, что вот он — полный идиот, лучше бы откусил себе язык.
Хозяйка была начеку.
— Так ведь вы из отдела убийств, услышал полицейский холодный ответ. — Вряд ли вас волнует неуплата налогов, сильно сомневаюсь в этом. И догадываюсь, что прискорбное событие имело место вчера вечером… минутку, какое время он называл?…А, между восемнадцатью и двадцатью. Пять человек здесь сидели…
— Четыре, — уточнил подозреваемый. — Квятковский… присоединился к нам позже.
— Правильно, позже, около половины седьмого. Из Окенче ехал, Пан Кшевец был ему по дороге… Да успокойтесь, сейчас сама скажу, откуда мне это известно, знаю же, что вы непременно спросите.
Вспыхнувшая вдруг в душе следователя прямо-таки нуклеарная надежда — ага, проговорилась-таки баба — лопнула раньше мыльного пузыря.
— Никогда в жизни дома у него я не была, но на той же улице проживает мой дантист, так что я приблизительно знаю, где это. А из аэропорта Окенче той дорогой наверняка ближе, чем какой другой, — скажем, через Гоцлавек. Но Тадик этого садовода вовсе не знает, никогда не знал, а если я при нем плакалась на свои садовые неудачи, старался не слушать. Если бы выяснилось, что его пришил Тадик, я бы от любопытства спятила, какой же у него был мотив? Так что прошу, очень прошу, сказать, не то буду все время ломать голову. Хотя… сомневаюсь, успел бы… он сюда во сколько приехал?
Оба подозреваемых, сидя носом к носу, наморщив брови старались припомнить, во сколько же Тадик, возможный подозреваемый, явился в дом пани Иоанны.
— Я, значит… я во сколько приехала? После пяти, так? Четверть часа прошло… — Минутку… Шесть… Вы звонили, пани Иоанна, что уже приехали. Минут пять прошло… Так получается — без двадцати семь.
— Пусть даже и без четверти семь. Ему пришлось бы действовать раньше. До половины шестого подходит?
Жадный, пронзительный взгляд теперь вонзился в Вольницкого. Тот почувствовал себя… так, как никогда в жизни еще не чувствовал. О чем толкуют эти люди, кто такой Квятковский, лишенный мотива, почему он должен был убить Кшевца в половине седьмого? Судя по заявлению медэксперта, и речи быть не может!
— Нет, — вырвалось у него. — Позже.
— Позже исключается. Позже он был уже здесь. Значит, это не Тадик.
— А почему его обязательно должен был убить кто-то из находившихся здесь людей? — вдруг заинтересовался Гвяздовский. — Пани Иоанна такого распоряжения не оставляла. Может, кто-нибудь другой?
— Потому что вашу машину в нужное время видели перед нужным домом, — ответил комиссар, с трудом ответил правду, что чрезвычайно удивительно при том хаосе в его голове, до которого довели эти двое. И опять немного искажая истину. — И мне бы очень хотелось знать, каким образом она там оказалась? Не сама же поехала?
***
— Ну и как, арестуют нас, пан Ришард? — спросила я.
— Надо же, обо всем говорили, а пани так и не спросила его, кто же назвал номер машины! — укорил меня пан Ришард. — Ведь это, собственно, единственный наш провал. А если бы это был какой-нибудь склеротик или вообще подслеповатый, и мы смогли бы от всего отвертеться?
— Так бы он мне и ответил! Сейчас, полагаю, он вцепится в этого вашего Гваша — из-за запасных ключей. Не мешало бы предупредить человека.
— Какой смысл его предупреждать, ведь следователь и начал с Гваша. Нет, я не думаю, что этот мент вцепится в мастерскую Гваша, слишком уж все это сложно. Ключики, рассчитать множество моментов, тут пани приезжает, а откуда бы в мастерской Гваша знали, что вы приезжаете? Я и сам, когда оставлял ему машину, что вы приедете и во сколько, не знал, вы позвонили позже. Следить, все рассчитать, кокнуть этого несчастного садовника и потом на меня свалить. Это была бы уже, как ее… премидитация, предумышленное убийство, а раз так, то пусть они и поймают негодяя, который все это провернул. Гвашу придется попотеть, но ему ничего не сделают, ведь его не было. Хуже с пани Юлитой. Я-то головой ручаюсь — не она, ни в жизнь бы не успела, но ведь им на мою голову…
Сидели мы вдвоем за столиком в гостиной, и черная тоска все сильнее охватывала нас.
— Надо сказать, врал пан просто отлично, — попыталась я найти хоть что-то приятное в нашем положении.
— Вы тоже! — не остался в долгу Ришард. — Мариана я предупреждать не буду, а вот вам стоит остальным позвонить.
Я покачала головой, поскольку какая-то часть моего мозга очнулась наконец от летаргии и приступила к работе. Вяло, неохотно, но все же приступила.
— Ни к чему. Вы же видите, пан Ришард, какие страшные времена настали. Если уже к нам цепляются, проверяют телефонные разговоры, эти холерные билинги, даже сотовые отлавливают, — тут уж человеку очень трудно сориентироваться. Вся надежда на то, что Витек успел их предупредить и Юлита начала преображаться. Холера, забыла отобрать у нее ее чертов красный жакетик!
Брякнул гонг у калитки.
— Я открою, — вызвался пан Ришард.
Я пошла за ним из любопытства. Оказывается, господа следователи вернулись. Наверняка рассчитывали на то, что застанут нас за лихорадочными попытками скрыть вещественные доказательства. Так и видели: мы в садочке закапываем орудие убийства или еще что-то в этом роде. Или подрались, обвиняя друг друга, как часто бывает между сообщниками.
— У вас есть секатор? — спросил следователь еще в дверях.
Я даже не очень удивилась, секатор как-то подходит к садоводу. Надеюсь, он его у меня не отберет? Да ладно, куплю новый.
— Есть. Желаете его осмотреть?
— Да, пожалуйста.
Ну и началось. Вернулась я вчера под вечер, в сад даже не успела заглянуть, не говоря уже о каких-либо садово-огородных работах. Откуда мне знать, где в данный момент находится проклятый секатор или другой какой сельскохозяйственный инструмент? Пытаясь прибегнуть к своему любимому дедуктивному методу, чтобы вспомнить, куда я могла сунуть секатор, я пялилась на следователя наверняка с самым неподходящим выражением лица — огорченным и напряженным. Ну и как при всем этом я могла не выглядеть в его глазах подозреваемой?
Дедукция велела мне отвалить и не беспокоить ее. Пришлось пойти практическим путем. Глянула на шкафчик в прихожей — на нем лежали только старые резиновые перчатки, полторы штуки. Перейдя в гостиную, первым делом подошла к камину, на его выступе лежали ножницы, гаситель для свечей, длинные спички, пепельница, три подсвечника, ножницы для срезания травы — очень нехорошие, вазон с засохшим букетом. Секатора там не было, а я и сама сомневалась, что его там обнаружу. Вышла на террасу перед домом. Сержант упорно шел по пятам и видел то же, что и я.
На терраске я обследовала два легких столика, и на одном из них рядом с одной перчаткой, узкой лопаткой и пепельницей обнаружила секатор, но с длинными ручками.
— Такой вам подойдет? — не очень уверенно спросила я.
— Сойдет, — согласился сержант. — А меньшего у вас нет?
— Есть. Только не знаю где. Возможно, разыщу.
Проверила содержимое двух пластмассовых ведер, напрасно, обошла дом и очень расстроилась при виде вьющегося горца, опоясавшего мою декоративную траву, рука сама потянулась выдернуть его — с трудом удержалась. Внимательно осмотрела все подоконники, осмотрела поленницу дров, влезла под вербу и наконец нашла секатор. Лежал себе на мешках с огородной землей.
— Вот! Пожалуйста.
В дом мы вошли через главную дверь, сержант нес два секатора, один большой, другой поменьше.
А комиссару все было мало.
— Только один? — спросил он, потрясая тем секатором, что поменьше. — Другого такого у вас нет?
— Есть, но он совсем разболтался.
— Можно посмотреть?
Разболтанный секатор я отыскала в гараже рядом с молотком, топором и двумя пилками, совсем уже затупившимися. Хоть какая-то польза для меня — вспомнила, что пилки можно заострить, Витек знает где, так я и их заодно прихватила.
Комиссар не слишком внимательно разглядывал секаторы.
— Это все? Больше у вас их не было?
— Слишком уж многого вы хотите от меня, — разозлилась я. — И так аж четыре секатора, а вам все мало. А ведь у меня этот садик появился только два года назад, так что я не все сельскохозяйственные принадлежности успела вывести из строя. Вы хотите отобрать у меня все секаторы?
— Нет, с чего вы взяли? Большое спасибо.
И ушли. Я осталась с тремя секаторами.
— А что касается первого секатора, так вы не признались, пани Иоанна, — напомнил мне пан Ришард, возвращаясь в гостиную.
— Как же, разбежалась! Еще чего! Он наверняка захотел бы на него тоже поглядеть, а я случайно знаю, где он лежит. В гараже, под досками, в самом низу. Мне пришлось бы выводить машину из гаража и подкопаться под дом, вам-то самому очень этого хочется?
— Вовсе не хочется. Но… где же телефонщики?
— Сделали свое дело и ушли. С вашим домом, надеюсь, покончили, теперь подключают другую сторону улицы.
— Они не вернутся?
— Обещали. Так я тоже, пожалуй, пойду.
— Минутку, пан Ришард, — попросила я и с его помощью одним махом освободилась от всех садовых инструментов, отнеся их на террасу и положив на второй столик. — Я вот иногда думаю… да-да, изредка такое со мной случается, и мне кое-что хочется с вами обсудить. Баба видела Юлиту и вас, с номерами мы пока разобраться не можем, черт знает, кто именно их заметил, эти двое ментов не производят впечатления полных кретинов, так вот — готова поспорить на что угодно, устроят непременно очную ставку! Это первое, что они должны сделать.
Пан Ришард посмотрел на меня, посмотрел в окно и принялся собирать со стола стаканы.
— Должны бы, — не возражал он. — И что?
— Вот именно. Да бросьте вы наводить порядок, это меня отвлекает, а мне надо как следует все обдумать. А кроме того, для этого существует поднос.
— Ничего, ничего, я уже кончаю.
А я подумала — ну почему я не могу быть нормальной женщиной, которая сама просто автоматически навела бы порядок, а не заносилась мысленно аж в какие-то очные ставки. Но ставка все равно победила.
— Баба была в нервах? — спросила я сурово.
— Еще в каких!
— Надеюсь, Господь не наделил ее фотографической памятью. Долго смотрела?
— Совсем мало. Глянула и давай психовать.
— А Юлита закрыла лицо ладонями?
— Да, когда я вошел, уже стояла с закрытым лицом.
— Так эта баба хреновый свидетель. Ничего не увидела. На очную же ставку вы должны пойти в костюме. Я не требую фрака…
— А у меня его и нет…
— Тем более. Но приличный костюм у вас имеется. Никаких там джинсов, курток, нормальный пиджак, не новый, белая рубашка, при галстучке…
Пан Ришард все же отыскал поднос, на котором я принесла чай, а затем заткнула его за диванную подушку. Составил на него всю посуду и выпрямился.
— И вы полагаете, что кто-нибудь поверит в такую мою рабочую одежду?
— При чем тут рабочая одежда? Светский раут по случаю моего приезда, вот вы и оделись нормально. Ведь меня так долго не было, хотели уважить, вырядились элегантно. Имеете право!
— Ну разве что ради встречи… Но ведь я же присобачивал шланг к крану!
— А по этому случаю вы разделись.
Пан Ришард бросил на меня странный взгляд:
— Да-да, все верно. Пиджачок, галстучек. И разве поверят, что никто не обратил внимание на голого мужика в исподнем, со шлангом в руках, который суетится во дворе? Соседи, по улице еще люди ходили, рабочие на стройке по ту сторону дороги…
— Ну что вы вечно создаете трудности! — разозлилась я. — Набросили рабочий халат… холера, нет у меня рабочего халата. Ладно, ничего вы не набрасывали, у вас очень быстро само присоединилось без ущерба для здоровья и одежды. Но вы были одеты элегантно, это решено! За Юлитой я лично пригляжу, надеюсь, сейчас она сидит у парикмахера, в крайнем случае просто изменит прическу, а я обряжу ее во что-нибудь желтое. Силой, если потребуется!
Пан Ришард прекрасно понял мою идею, смотался с подносом в кухню, вернулся и высказался:
— Если той бабе велят опознавать нас по лицу, то вы правы, пани Иоанна. Я был не в таком жутком состоянии, как пани Юлита, но от нее должны остаться в памяти только волосы, руки и красный жакет. Если так одеть любую девушку, никто не догадается, кто есть кто. А меня она вообще мало видела, на мне было такое серое…
— Серо-голубое, — уточнила я. — А ваш костюм, насколько помню, более темный.
— У меня и черный есть, но ведь я выряжаюсь не на похороны и не на свадьбу. Ладно, идея неплохая. Меня другое заботит. Секатор! На кой им понадобились секаторы?
Если бы они собирали ножи, даже кухонные, я бы еще поняла. Секаторы и меня ставят в тупик. Кроме того, ножи они бы забрали. Что же такого он отмочил секатором? Украл у кого-нибудь? Или у него украли? И вроде бы все как-то логично, садовод-огородник — секатор, одно к другому, но в чем дело — не пойму.
— Я тоже. А пока самое время заняться пани Юлитой…
***
Заняться Юлитой… Для начала надо было ее найти, и для этого пришлось проехать чуть ли не весь город. К тому же эффект получился совершенно неожиданный. Попыталась было дозвониться на ее сотовый, разумеется, с принятием тысячи предосторожностей: через нескольких посредников, чтобы никто не смог мне предъявить подозрительные связи, но все усилия были напрасными — появилась информация, что ее сотовый отключен. Где она могла находиться? Везде. В кино, костеле, у косметички. Хорошо бы у косметички, может, все же делает что-то с лицом и волосами…
Очень мучил меня красный жакетик, которого я не содрала с нее, так что в конце концов я решила о нем не думать и переключиться на что-нибудь другое. Ага, вот тут, где я сейчас еду, есть два магазина с растениями, адрес одного из которых пан Мирек сделал своим официальным. С этим подлецом мне пришлось иметь дело около двух лет, а сейчас вот впервые пришло в голову — уж слишком маленькое это «Садоводство», как он его официально именовал. Он в нем ни за что бы не поместился, уж слишком велик был выбор растений, которыми он оперировал. Интересно, с каких пор он ему принадлежал?
В принципе это садово-огородническое предприятие я знала много лет, когда еще жила в старом доме и у меня был балкончик. И я пыталась как-то его озеленить, чему препятствовали голуби. Что бы я там ни сажала, они с наслаждением вытаптывали в этом себе гнездо, с легкостью уничтожая появляющиеся всходы. И ничего не помогало. Навтыкаю тесно-тесно палки — голубки с легкостью между ними умещались, растяну над растениями сетку — они с такой же легкостью проникали под нее, зато человеку она здорово мешала выходить на балкон. Ну и естественно, все вокруг устилали своим едким гуано, так что не было сил это выносить. Пришлось мне расстаться с планами озеленить балкончик, и, кажется, именно тогда я так возненавидела голубей. Естественно, не до такой степени, чтобы скрутить им шею и сварить бульончик.
А садовое предприятие осталось у меня в памяти, ведь именно там я приобретала растения для балкончика, а позже — первые растения для нового садика. Больше не покупала, ибо «Сад-огород» куда-то пропал и появился через некоторое время поблизости, но уже в другом месте. Предприятие по-прежнему занимало небольшое помещение, но отличалось огромным выбором товара. И вот оказывается — это служебный адрес садовода Мирослава Кшевца.
Но кто знает? Может, он устроил себе там маленькое уютное убежище, украшенное моей зажигалкой?
Надежда слабая, но что мешало проверить? С большим трудом, по велосипедной тропинке и дорожке для пешеходов я подъехала к воротам.
Правильно мне показалось, предприятие и в самом деле миниатюрное. Саженцы в горшочках на полках даже не под крышей, принявшиеся розы, азалии, плющи, гортензии, астры и множество других растений, тоже в горшках и горшочках, всего понемногу, зато превеликое разнообразие. Скромная экспозиция горшков и подставок, немного химикалий, гора мешков с удобрениями и землей. И собственно, все. Возможно, где-то укрытая уборная, которой не было видно. Места для пана Кшевца решительно не было.
Не выдержав, я все же начала с того, что купила две розы для рабатки и две низкие золотисто-желтые хризантемы, поколебалась около чего-то, что могло вырасти только во Франции, в нашем же климате просто не имело права прижиться и расти, но все же взяла на пробу одну штуку. Пошла платить. И там вспомнила, зачем я вообще сюда явилась.
Вопрос я задала девушке при кассе, сложив все мои покупки на не очень тяжелую тележку.
— Простите, кажется, у вас здесь находится предприятие пана Мирослава Кшевца. Где я могу его увидеть?
— Мирослав Кшевец? — удивилась паненка. — Ничего не знаю о таком. Мне очень неприятно…
Я подумала, что она, наверное, слишком молода и недавно здесь работает, а пан Мирек бывает тут редко. И я обратилась к пожилому мужчине у полок с цветами:
— Здесь, у вас, должна быть садоводческая контора пана Мирослава Кшевца. Не скажете, где я могу его увидеть?
Мужчина был постарше кассирши. Он открыл было рот, потом засомневался, закрыл, снова открыл.
— Кшевец? Возможно. Я-то всех здесь не знаю. Вы бы лучше нашу главную спросили.
— А где мне ее найти?
Он подбородком указал в нужную сторону и пояснил:
— Там, на задах, за бараком, где папоротники.
И я отправилась в папоротники за бараком. Проход к ним был очень неудобным и узким, понадобилось время, и я несколько видоизменила свой вопрос:
— Простите, а если бы мне захотелось купить у вас сорок штук таких завитых хост, у вас нашлось бы столько?
Наклонившаяся над цветами женщина выпрямилась и обернулась. Вот женщина без претензий, одобрительно подумала я. Сорок как пить дать, ни намека на макияж, прямые черные волосы с серебряными нитями, джинсы большие и удобные, может, не очень красивые, но, видно, это не главное, зеленая блузка без рукавов, лишнего веса не больше восьми — десяти килограммов. Она молниеносным взглядом оценила мои покупки и задумалась.
— Сорок? Можно. Завтра, в крайнем случае — послезавтра. Вы приедете за ними или доставить?
— Пока я сказала «если бы». Только начинаю обустраивать свой сад, да какой там сад, садик. И все еще не решилась. Один из вариантов — вот такие хосты на всей рабатке. Езжу, смотрю, а к вам близко, я и поинтересовалась на всякий случай.
— А, понимаю. Если решитесь, пожалуйста, через два дня у нас можете получить все, что захотите. С доставкой.
Я искреннее порадовалась.
— А кусты? Конкретно имею в виду сирень. Потому как кустов у вас не вижу.
— Факт, я кустами не занимаюсь. Хотя… может быть…
Пока она раздумывала, я с разбегу продолжала:
— Без сирени я больна. Мне бы хотелось иметь у себя густую чащу сирени, такой целый сиреневый вал в разных оттенках. Я уже начинала, а что вышло — стыдно говорить, пришлось бы прибегнуть к лексике моих строителей. Знаете строительные слова, которые старательно избегают помещать в словарях? Может, вы случайно знаете, откуда такую сирень брал пан Кшевец, у которого контора как раз тут у вас? И вообще, где разводят сирень для получения такой сиреневой чащобы, о которой я мечтаю?
Уже при первом упоминании сирени женщина как-то насторожилась, а услышав фамилию Кшевец, просто окаменела.
Помолчав, язвительно поинтересовалась:
— А что? Сирень от пана Кшевца пани не очень понравилась?
Я решила — истинные чувства скрыть, разговор вести очень тонко, дипломатично и глуповато. А она… даже если бы долго думала, не нашла бы лучшего вопроса, чтобы вывести меня из равновесия.
— Сирень от пана Кшевца, проше пани, годится лишь… лучше опять обойдусь без строительной лексики. Много видела я в жизни всякой сирени, но та, от пана Кшевца, побила все рекорды. Никто не велит мне остаток жизни провести в его сиреневой нищете. И закон не запрещает человеку искать то, что он хочет, а для этого к кому лучше обратиться, как не к такому цветоводу? Кто может дать лучший совет? Невозможно, чтобы вы не знали, где можно купить отличную сирень!
Да, мои решения немногого стоят. Чем эта женщина провинилась передо мной, что я так набросилась на нее? К тому же лишая себя возможности что-нибудь узнать не только о сирени.
Я извинилась.
— Вы уж не обижайтесь, но мне нехорошо делается, как только я вспомню сирень в своем саду. А так мечтала о ней! Всю жизнь, пока вот на старости лет не завела свой садик. И сразу такая неудача! Но я не отступлю. Не повезло в тот раз, поищу в другом месте. Не в том я возрасте, чтобы тридцать лет дожидаться сирени моей мечты. Сами видите.
И все-таки женщина с женщиной всегда договорится.
Камень, в который превратилась садовница, немного помягчел, и она вроде бы уже с симпатией смотрела на меня. Возможно, что тоже любила сирень, а может, настроение ей улучшила разница в возрасте между нами в ее пользу.
И она нерешительно начала:
— Вы случайно не получили их… нет, минутку. Что именно вам всучили?
— Высокорослое барахло, чем-то несомненно зараженное и пересушенное. Из кучи закупленного принялись три жалких саженца, и то не уверена, выживут ли. На чащобу так же смахивают, как я на павлина.
Она кивнула и стала выбираться из папоротника. Я перед ней пятилась, не могла развернуться из-за тесноты, готовая приобрести и папоротник, хотя он мне и вовсе ни к чему.
— А не было ли на них… такой красной полоски, на том месте, где сирень разветвляется?
— Надо же! — удивилась я. — Меня уже кто-то об этом расспрашивал. Я на всякий случай проверила — ни на одном не было.
— Значит, хоть какая-то совесть еще в нем сохранилась, — проворчала женщина, и мы выбрались наконец из папоротника. Облегченно вздохнув, я перестала пятиться и одновременно смотреть под ноги, из-за чего чуть не уселась на свои покупки. Цветочница вовремя подхватила меня под локоть и спасла растения.
— Учтите, я к этому никаким боком не причастна, — предупредила она. — Ничего общего с ним не имею и не желаю иметь. Не вы первая про него расспрашиваете. Говорите, и вас кто-то о сирени расспрашивал? Кто и о чем?
— О сирени с красными поясками. По телефону звонили.
— А…
Она вынула из кармана джинсов сигареты, я вынула свои из сумочки, и мы дружно закурили, вопреки воцарившимся у нас порядкам. Ее внешний вид и, надеюсь, мой тоже никак не свидетельствовали о заболеваниях, вызванных курением. Приходилось мне видеть некурящих в гораздо худшем состоянии.
— Ну, ладно! — решилась цветочница. — Я старалась проявлять лояльность, не хотела распускать сплетни, но все имеет свои границы. Мне вовсе не улыбается впутываться в его темные делишки, я не намерена в них вникать, но вас, считаю, должна предупредить. Больше никогда никаких растений от него не покупайте.
Я клятвенно заверила добрую женщину, что именно так и поступлю. Я и раньше пришла к такому выводу, а все из-за сирени, ну а теперь, раз она советует, тем более. Но хотелось бы знать…
— А кроме сирени, у вас больше ничего не погибло? — поинтересовалась она.
— Погибли, а как же. Елочки. И еще мелочь — ежевика, черная смородина.
— Понятно, кусты. Ладно, так и быть, скажу вам правду.
В голосе цветочницы явно звучали нотки мстительности, и я подумала: что этот проклятый Миречек еще отмочил? Кроме того, что погиб? Ведь о его смерти она еще явно не знала, полиция до нее не добралась. Кстати, как мне лучше поступить? Сказать ей о гибели огородника или промолчать? Комиссар моих намеков вчера не поддержал, так что я имею право не быть уверенной в его смерти, но он и не опроверг их! Пока промолчу.
Цветочница затянулась сигаретой и приняла мужественное решение.
— Учтите, я об этом ничего не знала, — строго предупредила она. — Вот это заведение приобрела недавно, полтора года назад, только устраиваюсь. Честно говоря, беспорядок здесь был кошмарный. А купила я это дело вместе с Кшевцем.
Оглянувшись, я присела на невысокую кучку мешков с чем-то мягким, она оперлась локтем о высокую рядом со мной.
— В каком смысле вместе? — не поняла я. — Совместно?
— Да нет, с какой стати! Просто пошла на уступки и согласилась, как было до меня заведено, чтобы за ним оставалось место. А теперь мне эта уступка боком выходит.
— У него здесь было какое-то помещение? Контора, комната?
— Здесь? — печально улыбнулась женщина. — Да тут для себя я с трудом нашла место для одного столика и одного стула. Спасибо, хоть унитаз поместился. А больше и иголки воткнуть некуда.
— Так где же тогда место для него?
— Это только так говорится — место. А на самом деле речь идет лишь о том, чтобы он продолжал здесь числиться. Вроде как официальный адрес его фирмы. Ну и телефон. Сам он очень редко здесь появлялся, иногда с кем-то встречался, а так уже недели три я его не видела. И с меня достаточно! Хотите знать, чем он занимался? У оптовиков почти совсем ничего не покупал, а вывозил от них брак. Брак, понимаете? Отходы, негодные экземпляры растений. Сотрудник фирмы, магазина, питомника видит, что какой-то саженец болен, не примется, поломан, пересушен, заражен, поврежден… мало ли что может быть еще! Такие сразу же выбрасывают, причем лучше всего их сжечь. Бывает и так, что питомнику срочно требуется место для новых поступлений, старые не покупают, их тоже выбрасывают, чаще всего очень… небережно, на кой о них заботиться, все равно идут на выброс. Среди этих еще попадаются неплохие, но это уже редкость. А в основном он подбирал брак, какой и для компоста не годится. И продавал это людям. Я лишь позже узнала, когда сюда стали приходить покупатели и устраивать скандалы. Этот адрес? Этот. А я здесь при чем?
— А когда вы его разоблачили?
— Только в этом году. Ну просто как бельмо на глазу, не замечала я его штучек. Он мне после скандалов жаловался на человеческую неблагодарность и что всем не угодишь. Растениями не все могут заниматься, говорил, тут нужно иметь счастливую руку и удачу, а ему просто ужасно не везло! И я, глупая, верила…
Внезапно прервав свою страстную речь, женщина отвернулась, пригасив подошвой окурок. А я уже все поняла — опять сказалось неотразимое воздействие мерзавца на слабый пол. И эта не устояла. Но, умная и рассудительная, быстро разобралась в коварном соблазнителе, и теперь себе простить не может собственной глупости. Ясно, думает о том, как она его пинками выгонит, когда появится, и все ему выскажет.
Нет, как же… уже не выгонит и не выскажет. Мне-то что делать? Признаться, что я знаю о гибели негодяя или скрыть от нее это? И так нехорошо, и эдак плохо. Мне было бы очень выгодно впредь все закупать у нее с доставкой на дом и пользоваться советами умного и знающего специалиста, а если теперь скажу: а пан Мирек того… доверившаяся незнакомке может почувствовать себя мерзко обманутой. Если же я сейчас умолчу о смерти огородника, она узнает об этом позже и тоже спустит на меня собак. Ну, собак не собак, но дела со мной иметь не станет, а то в сердцах не только выскажет, что обо мне думает, но и огреет какой-нибудь лопатой.
Как поступить, чтобы не оказаться в конфликте с собственным, глупым характером и еще более глупой правдивостью?
— Кажется мне, — задумчиво начала я, — вы от пана Мирека уже и без того избавились. И я тоже. Такое у меня создалось впечатление. Именно потому я и ищу поставщиков и сейчас сама разыскиваю нужную мне сирень.
Она непонимающе взглянула на меня:
— А в чем дело?
— У меня была полиция. Расспрашивали о пане Кшевце и доброго слова от меня о нем не услышали, потому как меня сразу понесло. Они не сказали этого открыто, но, похоже, он убит.
— Как это?
— Да вот как-то так… Именно в такой манере разговаривают с гражданами представители власти, когда речь идет об убийстве. А они мне показали документы: «Отдел убийств» — ничего не попишешь. И все же уверенности у меня нет. Но сдается мне, кто-то его замочил, а я у них получилась из-за моих счетов. — Головой не поручусь, — сочувственно продолжала я, — и, возможно, ошибаюсь. Но какая-то там афера произошла — это точно.
Цветочница оторвалась от штабеля мешков, то ли судорожно вздохнула, то ли всхлипнула, опять выдернула из кармана джинсов сигареты и закурила, привалившись к мешкам спиной. Закурила и я.
— Вы с ним были близки? — сдавленным голосом спросила она.
Меня аж перекосило.
— У вас с головкой неладно? — не сдерживая себя, поинтересовалась я. — Неужели похожа на отставную куртизанку? Или он был геронтофилом, чего я не успела заметить?
— Тогда почему же именно к вам пришли?
— Я ж говорю — судя по тем вопросам, что мне задавали, им попался в его бумагах мой счет. Я сама задавала себе этот вопрос, и у меня получилось, что мой счет должен был лежать у него где-нибудь на видном месте или первым в кипе других, потому что он добивался от меня денег за доставленный товар, а я отказывалась платить за брак. Меня долго не было в Варшаве, я только недавно вернулась из-за границы, они могли и не ко мне первой прийти. Могли дожидаться моего возвращения. Мне не доложили.
Мы надолго замолчали. Она задумчиво глядела вдаль, размышляя. Потом вдруг обрела энергию.
— Если его и в самом деле кто-то пришил, ко мне придут, это ясно. А подозреваемые у них в очереди выстроятся. Тут его разыскивала одна девушка, так ей только ножа не хватало. И звонила раз десять. Что скрывать, бабы в нем души не чаяли, а он им головы морочил как хотел. А вторая очередь — из тех, что он на саженцах обдурил. Еще и меня возьмут на заметку. Минутку, а когда это было?
— Что именно?
— Ну, когда его замочили?
— Во-первых, я до конца не уверена в том, замочили или нет, — опять подчеркнула я. — Но если да, то вчера. Меня расспрашивали о вчерашнем вечере, когда уже начало смеркаться.
— Вчера, в воскресенье… Тогда ничего, я была на плантации, полно свидетелей. Проклятый мир, за этого подлеца теперь мне придется расплачиваться. В чем, в чем? Хотя бы телефонные счета его оплатить, чтоб его черт побрал… А если придут, можно сказать, что вы здесь у меня были?
— Без проблем. О чем, о чем, а о своих садовых проблемах я им очень доходчиво все выкричала. А сирень все же хотела бы купить. Где же мне ее искать?
Очередной окурок она раздавила уже без злобы и жажды мести. Только как-то меланхолически задумалась. Я встала, только тут обнаружив, что сидела на мешке с сухим коровяком.
Цветочница вскинула голову, словно стряхивая с себя проблемы, и обратилась к текущим делам:
— Сирень вы через «Магнолию» достанете. Знаете их, на Краковской аллее — собственная плантация. И все же лучше всего — поезжайте-ка в Жабенец, там всегда лучший выбор. Иду, иду!
Это она отозвалась на призывы своего персонала, мужика и кассирши, которые, видно, до сих пор справлялись со своими делами без начальства. А мне так хотелось поподробнее расспросить их начальницу о девушке с ножичком (или без него) и той, что девять раз звонила по телефону, но в сложившейся ситуации это оказалось невозможным. Ладно, в конце концов, я ищу не убийц пана Мирека, а свою зажигалку. Вряд ли именно здесь она может обнаружиться, раз три недели его тут не видели, да и постоянного угла у него в этом крохотном цветоводстве не было.
Дотолкав тележку до машины, я переложила в багажник купленные горшки с цветами и уехала, с грустью констатируя, что Юлиту так и не нашла, но все же вместо этого хоть какая-то компенсация: новокупленные растеньица и адрес сирени. Да, держался пан Мирек на своей мужской притягательности, а женщины ведь нервные бывают…
***
Комиссар Вольницкий начал с документов, доставленных экспертизой. На одежде подозреваемой Габриэлы, на ее мокрой юбке и блузке, не оказалось никаких следов крови, даже микроскопических, зато сколько угодно и в изобилии следов кофе, так что свидетельница сказала ему правду.
Подозрения Вольницкого по отношению к сестре убитого малость увяли.
С помощью сотовых следователь отловил трех из остальных возможных подозреваемых, перечисленных в показаниях двух первых. С одним из них очень трудно было говорить, все заглушало могучее рычание какой-то машины, и он не сразу вспомнил, что местом работы этого свидетеля является варшавский аэропорт Окенче. Последнего свидетеля, некую Юлиту Битте, он так и не разыскал, дома ее не было, а сотовый она выключила напрочь.
Он допросил трех из отловленных, из них с двумя, Малгожатой и Витольдом Гловацкими, беседовал лично, в аэропорт отправил сержанта. Все фактически говорили одно и то же. Они вместе провели вечер в ожидании возвращающейся из отпуска Иоанны Хмелевской, дождались ее, ели французские сыры, расставаться начали после девяти вечера. Никто из них никуда не отлучался, Гвяздовский тоже сидел с ними и тоже ел сыр.
Теперь, откровенно говоря, Вольницкий уже и сам не знал, за что взяться, так что уселся, можно сказать, на бумагах. Короче, занялся изучением бумажной макулатуры. Записная книжка убитого, календарь убитого, целая гора счетов и всяческого рода переписки. Весь стол был завален бумагами, а рядом без конца нудил фотограф, которого следователь не отпускал. Бедняга уже третий раз спрашивал, зачем он следователю и как долго ему еще тут торчать. Поскольку бумаги лежали спокойно, не досаждали, следователь снизошел к человеку и решил сначала расспросить фотографа.
— Так, говоришь, лично знаешь того самого Собеслава Кшевца?
Фотограф тут же отмежевался от Кшевца.
— Лично не знаю, — поспешил заявить он. — Один раз видел на вернисаже два года назад, и все. Просто знаю как великолепного фотографа. Он из вольных стрелков, которые не связаны ни с какими изданиями, работают сами по себе. Но за их продукцией охотятся все — и издательства, и лучшие журналы. Его область — природа, пейзажи, звери, растения, человек. Всякого рода крупный план его конек. Для этого и рука и глаз нужен. Талант потрясающий!
— А в личном плане что он собой представляет?
Фотограф не удивился вопросу, в конце концов, уже не один год подрабатывает в полиции и никакой вопрос при расследовании убийства не застанет его врасплох. Он просто понял, что разговор предстоит долгий, свалил с плеча тяжеленное фотографическое оборудование и сбоку присел к столу.
— В личном плане о нем немного известно, но никогда ничего плохого не слышал. А так… может, просто сплетни, потому как он мужик скрытный, необщительный, и часто пребывает за границей в поисках сюжетов для своих произведений.
— Повтори сплетни. Это родной брат убитого, сам понимаешь… Ну, например, где его можно найти?
— Там, где он в данный момент находится. Слушай, если на обложке его цветная фотография, скажем экзотический цветок, со всякими там пестиками, тычинками, а на цветке сидит некое насекомое и питается нектаром, так вот это насекомое… конечно же крупным планом, так на него лучше не глядеть, не то приснится ночью некое неведомое страшилище — ужас, до чего впечатляет! Человек с воплем срывается с постели и долго в себя не может прийти. Так как ты считаешь, такое нечто может он у нас найти? Скорее, где-нибудь в дебрях Африки, на худой конец — поближе к Средиземному морю.
— Но спать-то он иногда спит? И ест?
— И спать и есть можно повсюду.