Бетани рыдает. Незнакомый парень уже в наручниках, лицо у него багровое от ярости.
Он расстроился еще больше:
— Насчет чего?
Позднее выясняется, что парень – друг Бетани. Что эта парочка надумала поехать в торгово-развлекательный центр на его машине – и взять с собой Томаса. А в машине не только детское кресло не установлено – там нет даже ремней безопасности. Ни Бетани, ни ее дружок не потрудились хотя бы записку оставить или сообщение мне послать. («Мы подумали, вы рассердитесь», – оправдывается Бетани. «Правильно подумали», – киваю я.) Через полчаса я отказываюсь от дальнейших услуг Бетани – а она, ничуть не раскаявшаяся, на полном серьезе требует рекомендательное письмо.
— Ну, для начала узнала, что у тебя сестра есть.
Мне уже всё равно. Я смотрю и не вижу. Ко мне обращаются – я не слышу. Единственное, что улавливает мой слух, – дыхание Томаса да еще мое собственное сердцебиение. Втягиваю ноздрями чистый зимний воздух – как сладко он пахнет!
— Ну это ж ни от кого не секрет.
* * *
— Ну, это-то нет.
Он расстроился сильнее:
Позднее, уже вечером, снова раздается стук в дверь. Вздрагиваю.
— И что она тебе сказала?
За кружевной шторой – миссис Мейхон. Слишком подалась к окну, от ее дыхания стекло запотело.
Я как выжатый лимон. Хочу одного – вместе с Томасом улечься на диване и спокойно посмотреть телевизор.
— Что ты спас мне жизнь. Когда я убила Эдвала.
Он вздрогнул:
Но мой сын, увидев, кто пришел, радостно подпрыгивает и кричит: «Привет!»
— Я же велел ей ничего не рассказывать!
— В общем, она все равно рассказала.
С того памятного снежного дня Томас очень проникся к миссис Мейхон. Всякий раз, когда мы пересекаемся, он с энтузиазмом ей машет.
Вот и сейчас Томас уже у двери, уже тянет дверную ручку. Мне остается только сказать:
— Так. Может, в дом зайдешь? Если хочешь, конечно.
И он отступил от двери, и она прошла за ним в темный коридор. Сердце стучало сильней и сильней.
– Входите, пожалуйста!
— Не стоит благодарности.
От порыва ветра дверь, едва пропустив миссис Мейхон, захлопывается. В руках у нашей хозяйки бутылка, завернутая в коричневую бумагу, и некий квадратный объект в рождественской пестрой упаковке. В этом последнем что-то глухо постукивает.
– Я не по делу, Мики, – говорит миссис Мейхон. – Просто заглянула – проверить, как вы, после сегодняшнего. И вот, принесла кое-что.
— Нет, — ответила она. — Стоит.
— Я ж не хотел совершить… ну, благородный поступок и все такое. Просто хотел сделать… ну, правильно все сделать. Но я все колебался и все никак не мог решиться, а потом все равно все испортил…
Неловко, с заготовленными стандартными пожеланиями, она вручает бутылку – мне, а квадратный объект – Томасу.
Она шагнула к нему:
– Как мило с вашей стороны… – отнекиваюсь я. – Право же, не стоило… Не надо… Это лишнее.
Однако бутылку уже взяла и держу.
— Ты ходил к отцу Ярви?
– Вы не подумайте – это лимонад, – поясняет миссис Мейхон. – Я сама приготовила. Всегда делаю побольше и ставлю в холодильник. Если вам покажется терпковато, можно прямо в стакане подсластить. Я лично люблю покислее.
— Да.
— Отец Ярви спас мне жизнь?
– Я тоже. Спасибо. Спасибо большое.
— Да.
Томас успел развернуть свой подарок. Это шахматная доска и пластиковый пакетик с фигурами. Становится не по себе. Сын поднимает взгляд на меня – а не на дарительницу миссис Мейхон.
– Что это, мама?
— Тебя не взяли в поход из-за этого?
Он пожевал губами, словно пытаясь потянуть время и найти отговорку, отпереться от этого — но не сумел.
Я почти шепчу:
– Шахматы.
— Я все хотел тебе рассказать, но…
— Такой, как я, пожалуй, расскажешь…
– Кто лохматый? – переспрашивает Томас.
— Да и я говорить не мастак…
– Не лохматый, а такая игра, – объясняет миссис Мейхон. – Называется шахматы. Интереснее во всем свете не сыскать.
И он откинул волосы и поскреб в голове так, словно она болела:
Томас осторожно, по одной, достает из пакетика фигуры, сортирует: сначала короли, затем ферзи, далее слоны, кони, ладьи и, наконец, пешки. Названия произносит миссис Мейхон. Я от каждого слова внутренне сжимаюсь. Не слышала их с отрочества. Со времен Саймона.
— Я не хотел, чтобы ты чувствовала себя обязанной. Это было бы нечестно.
Томас хватает белого слона, протягивает миссис Мейхон.
Она растерянно поморгала:
– Он плохой, да?
Фигура и впрямь выглядит зловеще: безглазая, с оскалом прорези.
— Значит… ты не просто рискнул всем, чтобы спасти мою жизнь. Ты еще и молчал, чтобы я, видите ли, себя неудобно не чувствовала.
– Он может стать плохим, а может – и хорошим. Как и остальные фигуры, – миссис Мейхон улыбается. – Всё от ситуации зависит.
— Ну… можно и так сказать. Наверное.
И он поглядел на нее исподлобья, и глаза его блестели в темноте. И снова этот взгляд. Жадный такой, словно он смотрит и не может насмотреться. А ведь она пыталась вырвать с корнем все эти надежды, и вот они снова расцвели, и снова все в ней всколыхнулось, сильней прежнего.
Томас засматривает ей в лицо, переводит взгляд на меня.
– Мама, а пусть миссис Мейхон с нами поужинает?
Она сделала маленький шажок ему навстречу:
Я-то рассчитывала провести тихий вечер наедине с сыном… Но теперь деваться некуда. И я говорю как можно радушнее:
— Прости меня.
— Тебе не за что просить прощения.
– Разумеется! Прошу вас, миссис Мейхон, останьтесь на ужин.
— Есть за что. За то, как я с тобой обращалась. На обратном пути. Ну и на пути туда тоже. Прости меня, Бранд. Я еще никогда не чувствовала себя такой виноватой. Я вообще никогда не чувствовала себя виноватой. Придется над этим поработать. Прости… я тебя тогда… неправильно поняла.
Она, кажется, именно этого и ждала.
– С удовольствием, Мики. Только учтите – я придерживаюсь вегетарианской диеты.
Он молча стоял. И ждал. И смотрел. И вообще, вообще никак не пытался помочь!
Честное слово, не женщина, а шкатулка с сюрпризами.
Ну? Просто возьми и скажи это. Неужели это настолько трудно? Ты ж людей убивала! Ну! Скажи это!
Заглядываю в кухонные шкафы, в холодильник, в морозилку. Везде хоть шаром покати. Придется варить спагетти и приправлять томатным соусом (самую малость просроченным). Яркости блюду придаст брокколи, чудом завалявшаяся в морозилке.
— Я перестала разговаривать с тобой… потому что…
Как же трудно слова выговаривать, словно наковальни из колодца тащишь!
Разговор не клеится. Надо поскорее накрыть на стол.
— Я… мне…
Наконец мы уселись. Миссис Мейхон я устроила во главе небольшого стола, ей же первой положила спагетти. Мы с Томасом сидим друг против друга. Домашний лимонад разлит по стаканам. Он пахнет мятой – миссис Мейхон, оказывается, растит ее прямо на подоконнике. Делаю глоток – и словно получаю вкусовое подтверждение, что лето все-таки бывает в природе. А то я уже в этом разуверилась. Томас приканчивает свою порцию в три глотка.
Словно по тонкому льду идешь и не знаешь, выдержит ли лед следующий шаг или провалишься в полынью с концами.
Жуем молча, и эта тишина напрягает Томаса. Ему хочется, чтобы я и миссис Мейхон подружились.
Откашливаюсь. Решаюсь на вопрос.
— В общем, мне…
Она не сумела выговорить «ты мне нравишься». Даже под страхом смерти не сумела бы! И она крепко зажмурилась.
– Миссис Мейхон, вы и родились в Бенсалеме?
– О нет. Я из Нью-Джерси.
— В общем, я хотела сказать, что… Ого!
И она резко раскрыла глаза. Он дотронулся до ее щеки, кончики пальцев нежно погладили шрам.
– Понятно. Хороший штат.
– Да, очень хороший, – миссис Мейхон кивает. – Я росла на ферме. Фермы обычно не ассоциируются с Нью-Джерси. Но только не для меня.
— Ты до меня дотронулся.
Ну и глупость она сморозила! Она и раньше была большой мастерицей по этому делу, но тут что-то прямо на удивленье идиотское она сказанула! А то они оба не видят, что он до нее дотронулся. И самое главное, наверняка не просто так.
Продолжаем есть. Миссис Мейхон ляпнула соусом на свитер с олешками, и мне кажется – я несу ответственность за это пятно. Хоть бы миссис Мейхон подольше его не заметила, а то еще смутится…
Переглядываюсь с Томасом.
Он отдернул руку:
– Что же привело вас в Бенсалем?
— Я думал…
— Нет! — И она перехватила его руку и приложила обратно. — В смысле, да.
– Сестры Святого Иосифа, – просто отвечает миссис Мейхон.
Киваю. Так вот кто эти монахини на старом фото, что я заметила у миссис Мейхон в доме…
Какие теплые у него пальцы. И она гладила его руку своей, прижимая ее к лицу, и это было… Боги.
– Они преподавали в вашей школе?
— Это ж мне не снится, нет?
И он подошел чуть ближе, и видно было, как кадык дернулся — сглотнул.
– Нет. Я сама была одной из сестер.
– Одной из сестер? – повторяю машинально.
— Н-нет…
– Да. Я была монахиней. Целых двадцать лет.
И он смотрел на ее губы. Смотрел так, словно видел там что-то такое очень интересное, и она боялась до смерти, как никогда еще в жизни не боялась.
Язык так и чешется спросить: «Почему же вы стали мирянкой?» Лучше не надо. Это, пожалуй, бестактно.
— Что мы делаем? — пискнула она — со страху голос стал совсем тоненьким. — В смысле, понятно, что мы… да.
Боги, а вот это ложь, она вообще не понимает, что происходит! Вот жалко, Скифр ее не научила любовному искусству! Ну или как это называется…
* * *
После ужина Томас усаживается за шахматную доску и начинает расставлять фигуры.
— В смысле, понятно, что мы сейчас делаем, но ведь…
И он нежно положил ей палец на губы:
– Иди-ка сюда, – зовет миссис Мейхон, похлопывая по дивану. – Я тебя научу.
— Заткнись, Колючка.
Я убираю со стола, мою посуду – медленно, вручную. Вдруг ловлю себя на том, что мои плечи развернулись, расслабились. Несколько месяцев я прожила в напряжении. Чувство, что за моим ребенком присматривает добрая и мудрая женщина, ни с чем не сравнимо. Впервые за долгое время я не терзаюсь угрызениями совести, я совершенно умиротворена.
— Ладно, — выдохнула она и поняла, что уперлась ему в грудь рукой, словно желая оттолкнуть. Она ведь так привыкла отталкивать людей, особенно его, и она заставила себя согнуть руку и просто положить ладонь ему на грудь. Оставалось надеяться, он не заметит, как эта ладонь дрожит.
Позже Томас, вооруженный новыми знаниями, берется учить меня. Притворяюсь, что впервые слышу о поведении шахматных фигур. Томас пробует сыграть с миссис Мейхон. Она – само терпение, сама предупредительность. Перед каждым Томасовым ходом уточняет: «Ты хорошо подумал? Ну-ка, забери фигуру, переходи! Не спеши, взвесь все варианты». Наконец, после всех этих поддавков, Томас произносит:
– Вам мат, миссис Мейхон!
И Бранд подошел поближе, и ей вдруг до смерти захотелось развернуться и убежать, а потом ее разобрал глупый смех, и она глупо булькнула горлом, не давая смеху вырваться, а потом его губы дотронулись до ее губ. Осторожно, очень нежно, в одном месте, в другом, и тут она поняла, что у нее открыты глаза. И она их быстренько закрыла. Еще б придумать, куда девать руки. Прям как деревянная она вся! А потом ее отпустило.
Он ткнулся в нее носом, и ей стало немного щекотно.
Он ликует, ручонки взлетают вверх, как в старом фильме «Приземление» (Саймон когда-то показал жест, Томас подхватил).
– Я выиграл! – кричит он.
Он тихонько кашлянул, она тоже.
– Миссис Мейхон тебе поддалась, – урезониваю я.
И она прихватила его губу своими, потянула, обняла его за шею и прижала к себе, их зубы с клацаньем столкнулись, и они быстренько расцепились.
– Ничего подобного! – протестует та. – Все было по-честному!
Вот тебе и поцелуй. Совсем не похоже на то, как она себе это представляла, боги, сколько же раз она это себе представляла. А ей было очень, очень жарко. Может, от бега, но она же сколько бегала, а ни разу так жарко не было.
* * *
Она открыла глаза — он смотрел на нее. Вот этим своим взглядом. И челка на лицо падает. Конечно, это был не первый ее поцелуй, но те ей казались детской игрой. А тут все иначе. Это как настоящий бой отличается от поединка на тренировочной площадке.
Томасу пора спать. Увожу его. Миссис Мейхон ждет в гостиной. По просьбе Томаса оставляю включенным ночник, кладу на постель набор супергероев, который сама подарила ему на прошлый день рождения.
— Ух, — выдавила она. — А это… приятно.
– Я тебя люблю, – шепчет Томас.
И она отпустила его руку, и ухватила его за рубашку, и притянула его к себе, и он улыбнулся уголком рта, и она улыбнулась в ответ…
Застываю. Холодею. Фраза не из моего лексикона. Уж конечно, Томас должен узнавать (и узнаёт) о моей любви не из пустых слов, а из действий. Я забочусь о нем. Я его обеспечиваю и защищаю. В слова никогда не верила – особенно в те, которыми описываются сильные эмоции. Фраза «я тебя люблю», по-моему, вся насквозь искусственная. Если не сказать «фальшивая». Такое мне только один человек говорил – Саймон. И вот чем все кончилось.
И тут за дверью загремели.
— Рин, — пробормотал Бранд.
– Где ты это слышал, Томас?
И, словно по команде, оба обратились в бегство. Дальше по коридору, как воришки, которых застали на месте преступления, потом они сталкивались боками на лестнице, хихикали, как два дурачка, влетели к нему в комнату, Бранд быстро захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, словно ее дюжина разъяренных ванстерцев штурмовали.
– В телевизоре.
И они притаились в темноте, тяжело дыша.
– Я тоже тебя люблю.
— Почему мы убежали? — прошептал он.
– А я сильнее люблю.
— Не знаю, — шепнула она в ответ.
– Ладно. Хватит. Спи.
— Думаешь, она нас слышит?
Стараюсь казаться строгой, но не могу сдержать улыбки.
Миссис Мейхон, дожидаясь меня, сама задремала. Покашливаю. Она резко просыпается.
— А вдруг? — ужаснулась Колючка.
– Надо же… Длинный день выдался, Мики.
— Не знаю…
Кладет руки на колени, будто собираясь встать, но при взгляде на меня передумывает.
— Значит, это твоя комната?
– Вот что, Мики, я хотела вам сказать. Я в любой день – слышите, в любой – с удовольствием присмотрю за Томасом. Ваш сын – чудесный мальчик. А у вас в жизни трудный период.
Он вытянулся, улыбаясь, как король, только что одержавший победу на поле битвы.
— Да. У меня есть своя комната.
Качаю головой.
– Спасибо, не надо. Мы сами.
— Как и подобает такому герою, — сказала она и обошла ее кругом, внимательно разглядывая.
Много времени это не заняло. В углу стояла кровать с тюфяком, укрытая старым, вытертым до ниток Брандовым одеялом, а в другом стоял, открытый, его рундук. И меч, который раньше принадлежал Одде, у стены. Все. Ну и голые доски пола и голые стены. И тени по углам.
Во взгляде миссис Мейхон – твердость и непоколебимая уверенность. Ясно, что предложила она серьезно и что возражений не потерпит. Как она сейчас похожа на не в меру строгих сестер из школы Святого Спасителя!
– В воспитании нужна последовательность, – продолжает миссис Мейхон. – А у вас с этим не очень.
— Мебели не многовато?
— Я еще не все купил…
Впервые за вечер ощетиниваюсь. Вот она, миссис Мейхон, во всей красе. Миссис Мейхон, готовая поучать – как продукты упаковывать, как сына воспитывать…
Она открывает рот, но я ее опережаю:
— Ты еще ничего не купил, — отозвалась она, снова разворачиваясь к нему.
– У нас с ЭТИМ всё в порядке. И со всем остальным тоже.
— Здесь, конечно, совсем не так, как во дворце Императрицы, извини уж.
Повисает молчание. Миссис Мейхон смотрит на шахматную доску. Наконец с усилием поднимается, поддергивает брюки.
Она фыркнула:
– Ну, тогда я вас оставлю. Спасибо за ужин.
— Я зимовала под перевернутым кораблем с сорока мужиками. Думаю, я как-нибудь потерплю.
Он смотрел на нее не отрываясь. Она подошла поближе. Этот взгляд. Немного голодный. Немного испуганный.
Она идет к двери, и тут я выдаю нечто неожиданное даже для себя самой:
– Почему вы стали мирянкой, миссис Мейхон?
— Значит, останешься?
— Сегодня у меня других дел нет…
Вопрос мне покоя не дает целый вечер. К моему удивлению, она не обижается – напротив, между нами спадает напряжение – и просто отвечает:
И они снова поцеловались — на этот раз крепче. Теперь уж она не волновалась ни из-за сестры Бранда, ни из-за своей матери, воообще ни из-за чего. Она думала только об этом. О поцелуе. Сначала. А потом обнаружилось, что есть и другие части тела… Она удивилась, что это уперлось в ее бедро, и пощупала, а когда сообразила, что это тычется ей в бедро, быстро отстранилась. Потому что почувствовала себя глупо. И испугалась. А еще ей было жарко, и накатило возбуждение, и она вообще не понимала, что чувствует.
– Потому, что влюбилась, Мики.
— Извини, — пробормотал он, нагнулся и поднял одну ногу, словно пытаясь прикрыть вспухшее под штанами место, и это выглядело так смешно, что она рассмеялась.
– В кого?
Он обиделся:
— Ну и ничего смешного.
Она закрывает дверь, чтобы не дуло с улицы.
– В хорошего человека – в Патрика Мейхона. Он был тогда социальным работником.
— Да ладно тебе.
– А как вас звали до замужества?
И она притянула его к себе за руку, и подцепила его ногу своей, и не успел он охнуть от неожиданности, как они повалились на пол, он на спине, а она сверху, оседлав его. Так обычно заканчивались их поединки, только сейчас все было по-другому.
Она прижалась бедрами и задвигалась, взад и вперед, сначала медленно, потом все быстрее. Она вцепилась ему в волосы и подтащила к себе, щетина защекотала ей подбородок, и их губы так тесно прижались друг к другу, что голова заполнилась его обжигающим дыханием.
Она улыбается. Потупляет взор.
– При рождении мне дали имя Сесилия. Сесилия Кенни. В ордене я была сестрой Катериной Каритас – по-латыни это значит «забота». После замужества стала Сесилией Мейхон. И сейчас так зовусь.
Она же его сейчас раздавит… Но ей так понравилось ощущение, а потом она испугалась — как же так, ей это нравится! А потом она плюнула и решила, что пусть все идет как идет, а волноваться она будет потом. И она постанывала с каждым выдохом, и тоненький голосок в глубине попискивал, что это глупо и неправильно, но ей было все равно. Он запустил ей руки под рубашку, одна гладила спину, другая ребра, перебирала их одно за другим, и ее сотрясала приятная дрожь. И она отстранилась, тяжело дыша, и посмотрела на него. Он лежал, приподнявшись на локте, и смотрел на нее.
— Извини, — прошептала она.
– Как вы познакомились с Патриком Мейхоном?
— За что?
– Патрик работал в больнице Святого Иосифа, которая находилась на попечении нашего ордена. Он курировал семьи больных детей. Всё это были бедняки. Представляете, что это такое? Люди даже по-английски зачастую не говорят. Многие бьют своих детей или просто внимания на них не обращают. Словом, случаи крайние. Патрик сутками дежурил. А я работала в отделении интенсивной терапии для новорожденных. По специальности-то я – медсестра. У нас многие сестры были с медицинским образованием.
И она разодрала рубашку и стащила ее, и она зацепилась за эльфий браслет на запястье, но все-таки Колючка содрала ее и отбросила.
Миссис Мейхон умолкает.
И на мгновение ей стало стыдно — ну что она за женщина, бледная, плоская, кожа да кости. Но он совсем не выглядел разочарованным, напротив, он обхватил ее, и прижал к себе, и принялся целовать, покусывая губы. Мешочек с костями отца упал ему на глаз, и она закинула его за плечо. И она принялась расстегивать ему рубашку, путаясь в пуговицах, словно они были с булавочную иголку, провела ему ладонью по животу, запустила пальцы в волосы на груди. Браслет светился мягким золотом, и свет этот отражался у него в уголках глаз.
– Ну и вот, мы полюбили друг друга. Я стала мирянкой. Мы поженились. Мне было тогда уже сорок лет.
Он поймал ее руку:
Выдерживаю паузу, говорю:
— Мы можем… не делать… ну… этого…
Конечно, они могли не делать этого. Более того, наверняка существовала тысяча причин тому, чтобы этого не делать. Но на каждую из этих причин ей было глубоко наплевать.
– Вы смелая женщина.
Миссис Мейхон качает головой.
— Заткнись, Бранд.
– Какое там! Наоборот – я тогда струсила. Но ни о чем не жалею.
И она высвободила руку и принялась расстегивать ему пояс. Она не знала, что дальше делать, но ведь даже у самых дурных получается…
Так что не так-то уж это все сложно, правда?
Даже страшно спросить, что сталось с Патриком Мейхоном.
– Мой муж скончался пять лет назад. Мы прожили в этом доме четверть века. Здесь, на третьем этаже, у Патрика была студия. Он увлекался живописью. И скульптурой.
– Мне так жаль… Какая это, должно быть, тяжелая утрата для вас, миссис Мейхон.
– Что же делать. Все мы смертны.
– Значит, это картины вашего супруга там, на первом этаже?
Как бы один
Миссис Мейхон кивает. Берется за ладью, делает два хода вперед и отступает. Смотрит на меня поверх очков.
– Они просто прекрасны, – говорю я. – Сразу виден уровень.
Они уснули друг у друга в объятиях, но долго это не продлилось. Как же она мечется во сне! Дергается, извивается, дрожит, пинается и катается с боку на бок! После особо удачного удара коленом в бок он проснулся и выкатился из собственной кровати.
Поэтому он устроился на рундуке, на крышке, отполированной до зеркальной гладкости его собственным задом — сколько ж миль туда и обратно он на нем веслом ворочал! Сидел и смотрел на нее.
– А у вас есть семья, Мики?
– Вроде того.
Она затихла во сне — лицом вниз, руки широко раскинуты. Луч солнца из узкого окна падал ей на спину, одна рука свешивалась с кровати, на полу золотился отблеск света эльфьего браслета. Одна длинная нога высовывалась из-под одеяла, через бедро шел морщинистый шрам, переплетенные золотыми и серебряными кольцами волосы разметались по лицу, и так видел он половину закрытого глаза и маленький кусочек щеки с похожей на стрелу отметиной шрама.
– Это что же значит?
Понятное дело, сидел он с глупой улыбкой. И слушал, как она храпит. Вспоминал, как она храпела ему над ухом, пока они плыли по Священной и Запретной. И как ему это нравилось. И глазам своим не верил — надо же, случилось. Вот она, обнаженная, лежит в его постели.
А потом он вдруг начал беспокоиться.
И я ей все рассказываю. Без всяких сомнений. Уверена: миссис Мейхон поймет. Я говорю о Кейси и о Саймоне. О бабушке. О маме и об отце. О тетках, дядьях и кузенах, как живущих в Филадельфии, так и разбросанных по стране. Даже о тех, которых никогда не видела. Словом, выдаю все тайны без страха отпугнуть миссис Мейхон. Столько лет, со столькими людьми я этого боялась, и тайны набрякли невысказанностью, и бремя стало почти непосильным…
Миссис Мейхон замерла. Слушает молча, глядит во все глаза. Кажется, никогда еще никто меня так внимательно не слушал.
Что люди-то подумают? Ну, когда узнают, что они… сделали это? Что скажет Рин? И мать Колючки? А если она забеременеет? Он слышал, что с первого раза обычно ничего не бывает, но вдруг? А ведь она скоро проснется. А что, если она больше не захочет быть с ним? И с чего бы ей вообще этого хотеть? И в самом потаенном уголке души зрел самый страшный вопрос. А что, если она проснется и… ничего такого не скажет? Это что ж, получается, у него теперь девушка есть? И что дальше с этим делать?!
Помню первую свою исповедь, перед первым святым причастием. Мне было шесть лет. Меня трясло от страха. Ба велела успокоиться. «Нету провинностей – так присочини, делов-то». Втолкнула меня в исповедальню. Помню, как сознавалась в придуманных прегрешениях. Оттого, что патер был невидим, что от него остался только голос, возникло ощущение ирреальности. Было стыдно. И в процессе, и после.
— Боги, — пробормотал он и уставился, моргая, в потолок.
В конце концов, они же ответили на его молитвы и привели ее к нему в постель, правда? Ну так с чего бы им забирать ее из постели?
Куда эффективнее исповедоваться, сидя на диване, перед живым человеком, которого видишь, к которому можешь прикоснуться. Условная миссис Мейхон должна быть у каждой шестилетней девочки, да, у каждой.
Всхрапнув особенно сильно, Колючка дернулась, потянулась, сжала кулаки, дернула ногами — мускулы ходуном заходили. Высморкнула из носа соплю, утерлась ладонью, протерла глаза другой ладонью и сбросила спутанные волосы с лица. И вдруг застыла, а потом резко вывернула голову и уставилась на него широко открытыми глазами.
И вот все тайны изложены, и бремени как не бывало. Понимание, которое явила миссис Мейхон, столь глубоко и искренно, что я, освобожденная, будто перенеслась в другое измерение. На душе легко и спокойно – ощущение, позабытое за многие годы.
– Миссис Мейхон, а вы в Бога верите?
— Доброе утро, — сказал он.
Вопрос дурацкий и вдобавок бестактный. Никому его не задавала, кроме Кейси (в детстве) и Саймона.
Она удивленно пробормотала:
— Значит, это не сон?..
К моему удивлению, миссис Мейхон ничуть не обижена.
— Похоже, что нет.
– Да, – отвечает она, для большей убедительности кивая. – Я верую всей душой и в Господа Бога, и в нужность работы, которой занимаются сестры Святого Иосифа. Уход из ордена стал для меня огромной трагедией. Которую компенсировала счастливая жизнь с Патриком.
Ага. Это самый настоящий кошмар!
Она подносит руку к слабым своим глазам, рассматривает сначала одну ее сторону, потом другую.
– Это две стороны одной судьбы, Мики.
Они долго смотрели друг на друга.
То же самое проделываю со своей рукой. Тыльная сторона кисти – загрубелая, в цыпках, в трещинках от холода. Такой она становится каждую зиму. Зато ладонь – мягкая, гладкая.
— Ты хочешь, чтобы я ушла? — спросила она.
— Нет! — ответил он, пожалуй, слишком поспешно и слишком громко. — Нет. Хочешь, чтобы я ушел?
– Я, Мики, больше не монахиня – но продолжаю работать в больнице Святого Иосифа. Стала волонтером, когда Патрик умер. Дважды в неделю хожу туда – младенцев укачиваю.
— Нет.
– Что-что вы делаете?
И она медленно села, натянула одеяло на плечи, выставила колени и широко зевнула.
– Укачиваю, баюкаю деток, которые родились от наркозависимых матерей. Знаете, в этом городе таких все больше и больше. Мамаши продолжают употреблять всю беременность; родят – оставят малыша, а сами снова на улицу. Я уж не говорю про папаш. А многих и не пускают к детям. Ну и вот, малютки – совсем одни. Без физического контакта, который им так нужен. Когда их на руки берешь, они боль легче переносят.
Молчу так долго, что миссис Мейхон, давно поднявшаяся и собравшаяся домой, приближается ко мне, спрашивает с тревогой:
— Почему? — оказалось, он сказал это вслух.
Она замерла на половине зевка — так и застыла с открытым ртом.
– Вам нехорошо?
– Нет, я в порядке.
— Что, не задалась вчерашняя ночка, да?
Она вздрогула, словно он залепил ей пощечину.
– Вот бы и вы в больницу Святого Иосифа заглянули, – продолжает миссис Мейхон. – Люди нам нужны.