Под вечер Элайджа вернулся. С ним пришел Джордж, бездомный старик, про которого я раньше думала, что он шпионит за Мелани.

– Все еще хуже, – объявил Элайджа. – Джордж видел.

– Что видел? – спросила Ада.

– На двери висела табличка «Закрыто». Они днем никогда не закрываются, я потому и удивился, – сказал Джордж. – Потом вышли три мужика, засунули Нила и Мелани в машину. Вели их под руки, как будто оба пьяные. Что-то говорили, типа просто болтовня, потрепались типа и прощаются. Мелани и Нил сидели в машине. Я вот сейчас вспоминаю – они как бы так осели, будто уснули.

– Или умерли, – сказала Ада.

– Тоже может быть, – согласился Джордж. – Эти трое ушли. А где-то через минуту машина взорвалась.

– Все гораздо хуже, – сказала Ада. – Например, что они успели сказать в лавке?

– Они бы ничего не сказали, – ответил Элайджа.

– Мы не знаем, – сказала Ада. – Зависит от методов. Очи умеют надавить.

– Надо сматываться отсюда срочно, – сказал Джордж. – Может, они меня видели, я ж не знаю. Я не хотел сюда, но не знал, что делать, позвонил в «СанктОпеку», Элайджа за мной зашел. А если у меня телефон прослушивают?

– Телефон в расход, – сказала Ада.

– Что за мужики-то были? – спросил Элайджа.

– В костюмах. Деловые. На вид приличные, – сказал Джордж. – С портфелями.

– Ну еще бы, – сказала Ада. – И один портфель подкинули в машину.

– Соболезную, – сказал Джордж мне. – Мелани и Нил – они хорошие были люди.

– Я пойду, – сказала я, потому что готова была расплакаться; ушла в спальню и закрыла дверь.



Ненадолго. Через десять минут раздался стук, и дверь открыла Ада.

– Переезжаем, – сказала она. – В темпе вальса.

Я лежала в постели, натянув одеяло до самого носа.

– Куда? – спросила я.

– От любопытства кошке пришлось несладко. Ноги в руки.

Мы спустились по широкой лестнице, но наружу не пошли – свернули в квартиру этажом ниже. У Ады был ключ.

Квартира такая же, как наверху: новая мебель, никаких личных вещей. Вроде в ней кто-то пожил, но едва-едва. На кровати пуховое одеяло, точно такое же. В спальне черный рюкзак. В ванной зубная щетка, а в шкафчике – ничего. Я знаю, потому что посмотрела. Мелани говорила, девяносто процентов людей заглядывают в шкафчики в чужих ванных, поэтому свои тайны там хранить негоже. Я гадала, где же хранила свои тайны она, потому что тайн у нее, судя по всему, было выше крыши.

– А кто тут живет? – спросила я.

– Гарт, – ответила Ада. – Он нас отвезет дальше. А пока – цыц и чтоб как мышка.

– А чего мы ждем? – спросила я. – Когда что-нибудь случится?

– Если ждать долго – дождешься, – сказала Ада. – Что-нибудь случится. Но тебе, может, и не понравится.

31

Когда я проснулась, было темно, а рядом стоял мужчина. Лет двадцати пяти, наверное, высокий и худой. Черные джинсы, черная футболка без логотипов.

– Гарт, это Лили, – сказала Ада.

Я сказала:

– Привет!

Он с интересом воззрился на меня и сказал:

– Младеница Николь?

Я сказала:

– Не надо меня так называть, пожалуйста.

Он сказал:

– Ой, точно. Нельзя говорить имя.

– Можем ехать? – спросила Ада.

– Я так понял, да, – сказал Гарт. – Ей надо покрыться. И тебе тоже.

– Чем? – спросила Ада. – Галаадскую вуаль я не взяла. Сядем сзади. Больше никак.

Фургон, в котором мы приехали, исчез, но появился другой – грузовой, на котором было написано «ЗМЕЙКОЙ В ТРУБУ» и картинка – симпатичная змея вылезала из стока. Мы с Адой забрались назад. Там лежали какие-то сантехнические инструменты и матрас, на который мы и сели. Было темно и душно, но, насколько я поняла, ехали мы очень быстро.

– А как меня вывезли из Галаада? – спустя некоторое время спросила я. – Когда я была Младеница Николь?

– Можно и рассказать, – ответила Ада. – Ту сеть уж сколько лет назад спалили, Галаад закрыл маршрут, там теперь сплошь поисковые собаки.

– Из-за меня?

– Не все на свете из-за тебя. Короче, было так. Твоя мать отдала тебя доверенным друзьям. А они отвезли тебя на север по шоссе, а потом лесами в Вермонт.

– Ты тоже была доверенная?

– Мы говорили, что охотимся на оленей. Я там раньше была проводником, знала кое-кого. Положили тебя в рюкзак – дали таблетку, чтоб не орала.

– Вы накачали наркотой ребенка. Вы же могли меня убить, – возмутилась я.

– Но не убили, – сказала Ада. – Переправили тебя через горы, потом в Канаду через Три Реки. Труа-Ривьер. Когда-то это был основной маршрут контрабанды людей.

– Это когда?

– Ну, тысяча семьсот сороковой где-то, – сказала она. – Ловили девушек из Новой Англии, держали заложницами, обменивали на деньги или замуж выдавали. Девушки рожали детей и уже не хотели возвращаться. Поэтому я полукровка.

– То есть – полукровка?

– Наполовину воровка, наполовину ворованное, – сказала она. – Стреляю с двух рук.

Во тьме среди сантехнических инструментов я об этом поразмыслила.

– А сейчас она где? Моя мать?

– Гриф «Совершенно секретно», – сказала Ада. – Чем меньше народу знает, тем лучше.

– Она вот так запросто ушла и бросила меня?

– Она вляпалась по самые уши, – сказала Ада. – Тебе повезло, что ты жива. Ей тоже повезло – на нее покушались дважды, и это только те разы, про которые мы знаем. Так и не забыли ей, что она их обхитрила с Младеницей Николь.

– А мой отец?

– Та же петрушка. В глубоком подполье, наружу смотрит через перископ.

– Она меня, наверное, не помнит, – меланхолически сказала я. – Ей похер.

– Кому что похер, судить не нам, – ответила Ада. – Она к тебе не приближалась для твоего же блага. Не хотела ставить тебя под удар. Но следила за тобой – ну, как могла, с учетом обстоятельств.

Это было приятно, но моя злость пока что была мне дорога.

– Как? Она к нам приходила?

– Нет, – сказала Ада. – Она бы не рискнула. Но Мелани с Нилом посылали ей твои фотографии.

– Они меня никогда не фотографировали, – сказала я. – У них пунктик был – никаких фотографий.

– Они тебя постоянно фотографировали, – сказала Ада. – Ночью. Когда ты спала.

Жуть какая – о чем я ей и сказала.

– Жуть жути рознь, – ответила Ада.

– И они посылали фотографии ей? Как? Раз все такое секретное, они не боялись, что…

– С курьером, – сказала Ада.

– Эти курьерские службы – они же как решето, все знают.

– Я не сказала «с курьерской службой». Я сказала «с курьером».

Я еще поразмыслила.

– А, – сказала я затем. – Это ты ей передавала?

– Не передавала – не из рук в руки. Но переправляла. Твоей матери они ужасно нравились, – сказала она. – Матери любят фотографии своих детей. Она смотрела, а потом сжигала, чтоб Галааду не достались.



Прошел где-то, может, час, и мы приехали в оптовый магазин ковров в Этобико. На вывеске был нарисован ковер-самолет, а назывался магазин «Коврык».

С фасада «Коврык» был настоящим ковровым оптовиком, с шоурумом и кучей ковров на виду, а на задах, за складом, была тесная комната, и там полдюжины закутков по бокам. Кое-где в закутках лежали спальники или одеяла. В одном спал на спине мужчина в боксерах.

Была центральная зона – какие-то столы, и кресла, и компьютеры, и помятый диван у стены. На стенах карты – Северная Америка, Новая Англия, Калифорния. Пара других мужчин и три женщины сидели за компьютерами – все одеты как люди, которые летом на улицах латте со льдом пьют. Они глянули на нас и вернулись к своим делам.

На диване сидел Элайджа. Он встал, подошел, спросил, как я. Я сказала, что нормально и нельзя ли мне попить, пожалуйста, потому что внезапно пить захотелось ужасно.

Ада сказала:

– Мы давно не ели. Я схожу.

– Вы обе сидите здесь, – сказал Гарт. И ушел обратно к коврам.

– Тут тебя никто не знает, кроме Гарта, – понизив голос, пояснил Элайджа. – Они не знают, что ты Младеница Николь.

– Пусть и дальше не знают, – сказала Ада. – Волю дай говоруну – корабли пойдут ко дну.

Гарт принес нам бумажный пакет с какими-то пожухшими сэндвичами в круассанах и четыре гнусных кофе в бумажных стаканчиках. Мы ушли в закуток, сели в потертые офисные кресла, Элайджа включил маленький телевизор – там стоял телевизор, – и мы, пока ели, смотрели новости.

«Борзая модница» в новостях по-прежнему была, но так никого и не задержали. Один эксперт во всем винил террористов – ничего путного не сказал, короче, террористов-то много разных. Другой говорил, что это «внешние агенты». Канадское правительство заявляло, что разрабатывает все линии, а Ада сказала, что их любимая линия – мусорное ведро. Галаад сделал официальное заявление – мол, он о бомбе ни сном ни духом. Перед галаадским консульством в Торонто прошла акция протеста, но народу явилось немного: Нил и Мелани не были знамениты и не занимались политикой.

Я не знала, печалиться или злиться. Убийство Нила и Мелани злило меня, и злили воспоминания обо всем хорошем, что они сделали при жизни. Однако то, что должно было злить – например, почему Галааду все это сходит с рук, – меня только печалило.

В новостях опять всплыла Тетка Адрианна – миссионерка, Жемчужная Дева, которую нашли повешенной на дверной ручке в квартире многоэтажного дома. Самоубийство исключено, утверждала полиция, – похоже, имело место преступление. Посольство Галаада в Оттаве выступило с официальной нотой: это убийство совершили террористы из организации «Мой день», а канадские власти их покрывают, и пора уже извести этот противозаконный «Мой день» под корень и отдать под суд.

О том, что я пропала, в новостях ничего не сказали. «А школа не должна была сообщить куда надо?» – удивилась я.

– Элайджа все устроил, – пояснила Ада. – Он кое-кого в школе знает – мы тебя потому туда и записали. Чтоб ты особо не мелькала. Так оно было безопаснее.

32

В ту ночь я спала в одежде на матрасе. Утром Элайджа созвал нас четверых на совещание.

– Все могло быть и получше, – сказал он. – Видимо, скоро надо отсюда выметаться. Галаад давит на канадские власти, требует облавы на «Мой день». У Галаада больше армия, и им бы только палить.

– Канадцы эти – антилопы гну, – сказала Ада. – Им лишь бы прогнуться.

– Все хуже: у нас есть данные, что в следующий раз Галаад проводит спецоперацию в «Коврыке».

– Это мы откуда знаем?

– От нашего источника, – сказал Элайджа, – но это мы получили до ограбления «Модницы». Связь с источником потеряна, почти со всеми нашими спасателями в Галааде тоже. Что с ними, мы не знаем.

– Ну и куда ее девать? – Гарт кивнул на меня. – Чтоб не достали?

– Может, к матери? – предложила я. – Вы говорите, ее пытались убить и не убили, то есть она в безопасности – во всяком случае, ей безопаснее, чем здесь. Я могу туда.

– Для нее «безопаснее» – это вопрос времени, – сказал Элайджа.

– Может, в другую страну?

– Пару лет назад мы бы тебя вывезли через Сен-Пьер, – ответил он, – но французы его закрыли. А после бунтов беженцев в Англию ходу нет, в Италии то же самое, и в Германии, и в мелких европейских странах. Ссориться с Галаадом никому неохота. Не говоря уж о том, что и местные там в ярости – настроения-то в обществе какие. Даже Новая Зеландия захлопнула двери.

– Некоторые говорят, что всегда рады беженкам из Галаада, но почти везде ты не протянешь и дня – мигом в секс-рабство продадут, – сказала Ада. – Про Южную Америку и думать нечего, там диктатор на диктаторе. До Калифорнии поди доберись – война же идет, а Республика Техас психует. Они с Галаадом довоевались до перемирия, но вторжения не хотят. Стараются не провоцировать.

– То есть можно и сдаться, потому что меня рано или поздно все равно убьют?

На самом деле я так не думала, но ощущение в тот момент было такое.

– Да нет, – сказала Ада. – Тебя они убивать не хотят.

– Убийство Младеницы Николь сильно подмочит им репутацию. Тебя перевезут в Галаад, живую и довольную, – сказал Элайджа. – Хотя у нас больше нет способов узнать, чего они там хотят.

Я подумала еще.

– А раньше был?

– Наш источник в Галааде, – сказала Ада.

– Вам из Галаада кто-то помогал?

– Мы не знаем кто. Они нас предупреждали о рейдах, говорили, когда заблокируют маршрут, карты присылали. Информация всегда подтверждалась.

– Но про Мелани и Нила не предупредили, – сказала я.

– У них, похоже, нет полного доступа к внутренней кухне Очей, – сказал Элайджа. – То есть они не на самой верхушке пищевой цепи. Мы думаем, какой-то функционер среднего звена. Который рискует жизнью.

– С чего бы? – спросила я.

– Без понятия, но не ради денег, – сказал Элайджа.

По его словам, источник пользовался микроточками – древняя техника, до того древняя, что Галаад и не думал ее искать. Фотографируешь специальной камерой, и снимки такие маленькие, что почти невидимые: Нил читал их через устройство, встроенное в перьевую ручку. Галаад очень тщательно обыскивал всех, кто пересекал границу, но «Мой день» переправлял информацию в брошюрах Жемчужных Дев.

– Одно время работало как часы, – сказал Элайджа. – Наш источник фотографировал документы для «Моего дня» и вклеивал в брошюры про Младеницу Николь. В «Модницу» Жемчужные Девы заходили непременно – Мелани была у них в списке потенциальных неофиток, она же всегда брала брошюры. У Нила был фотоаппарат, он вклеивал ответы в те же самые брошюры, а Мелани потом возвращала их Жемчужным Девам. Им велели забирать с собой излишки, распространять потом в других странах.

– Но микроточки больше не годятся, – сказала Ада. – Нил и Мелани погибли, Галаад нашел их камеру. А теперь арестовали всех на северном маршруте в штате Нью-Йорк. Толпу квакеров, несколько контрабандистов, двух проводников. Ждем массовых повешений.

Я все больше падала духом. Все козыри у Галаада. Они убили Нила и Мелани, они выследят мою безвестную мать и тоже убьют, они сотрут с лица земли «Мой день». Они как-нибудь доберутся до меня, отволокут меня в Галаад, где женщины – хуже кошек домашних, а все, кого ни возьми, поехали крышей на религии.

– И что делать? – спросила я. – Такое впечатление, что тут не сделаешь ничего.

– Я как раз к тому и веду, – сказал Элайджа. – Шанс, похоже, есть. Слабая надежда, так сказать.

– Слабая надежда лучше, чем никакой, – ответила Ада.

Источник, продолжал Элайджа, обещал переправить «Моему дню» огромный пакет документов. От того, что в этом пакете, Галаад взлетит на воздух – так по крайней мере утверждал источник. Но ему – или ей – не хватило времени собрать этот пакет до того, как «Борзую модницу» разграбили и связь оборвалась.

Источник, однако, составил запасной план, которым поделился с «Моим днем» несколько микроточек назад. В Галаад запросто впустят девушку, уверяющую, что Жемчужные Девы обратили ее в галаадскую веру, – не в первый раз уже. А лучше всего для передачи пакета подходит – да что там, единственная, кто устраивает источник, – Младеница Николь. Что ее местонахождение известно «Моему дню», источник нисколько не сомневался.

Источник выразился весьма недвусмысленно: не будет Младеницы Николь – не будет пакета документов; а если не будет пакета документов, Галаад останется как есть. А значит, у «Моего дня» истечет время, а смерть Нила и Мелани окажется зазря. Не говоря о жизни моей матери. Но вот если Галаад падет – тогда другое дело.

– Почему только я?

– Источник настаивал. Сказал, что у тебя больше всего шансов. Как минимум тебя не посмеют убить, если поймают. Они же из Младеницы Николь икону сотворили.

– Я не могу свалить Галаад, – сказала я. – Я просто человек как человек.

– В одиночку – само собой, нет, – сказал Элайджа. – Но ты перевезешь боеприпасы.

– Я, по-моему, не могу, – сказала я. – Я не могу обратиться. Мне ни в жизнь не поверят.

– Мы тебя обучим, – сказал Элайджа. – Молитвам и самообороне.

Все это походило на какой-то комический скетч по телику.

– Самообороне? – спросила я. – От кого?

– Вот мертвая Жемчужная Дева, да? – сказала Ада. – Она работала на наш источник.

– Ее убил не «Мой день», – прибавил Элайджа. – А другая Жемчужная Дева, ее партнерша. Видимо, у партнерши возникли подозрения насчет Младеницы Николь, а Адрианна хотела ей помешать. Видимо, случилась драка. В которой Адрианна проиграла.

– Все умирают, – сказала я. – Квакеры, Нил с Мелани, Дева эта.

– Убивать Галаад не стесняется, – сказала Ада. – Они фанатики.

Еще она сказала, что Галаад якобы всей душой за праведную набожную жизнь, но фанатики способны верить, будто можно жить праведно, а между тем убивать людей. Фанатики считают, это праведно, убивать людей – ну или определенных людей. Это все я знала – фанатиков мы проходили в школе.

33

Как-то так вышло, что я согласилась поехать в Галаад, не сказав «да». Сказала я, что подумаю, а наутро все вели себя так, будто я согласилась, и Элайджа говорил, что я такая храбрая, все зависит от меня, я подарю надежду множеству закабаленных людей; короче, отступать было поздно. И вдобавок я считала, что обязана Нилу, и Мелани, и другим мертвым. Раз этому так называемому источнику подавай меня и больше никого, значит, надо попытаться.

Ада и Элайджа сказали, что хотят подготовить меня как можно лучше, а то времени мало. В одном закутке они устроили спортзальчик с боксерским мешком, скакалкой и медболом. За это обучение отвечал Гарт. Поначалу он со мной особо не разговаривал, только про то, чем мы занимаемся: прыгаем, боксируем, перебрасываемся мячом. Но со временем слегка оттаял. Сказал, что он из Республики Техас. На заре Галаада они там провозгласили независимость, и Галаад обиделся; случилась война, война закончилась ничьей и проведением новой границы.

Поэтому сейчас Техас официально нейтральный, а любые действия его граждан против Галаада незаконны. Канада, конечно, тоже нейтральная, но у Канады нейтралитет безалабернее. Безалабернее – это он так сказал, не я, и я оскорбилась, но потом он сказал, что безалаберность Канады – это хорошо. Поэтому он с друзьями смог приехать в Канаду и вступить в Линкольновскую бригаду «Моего дня» – там все иностранные борцы за свободу. В войне Галаада с Техасом Гарт не участвовал, был еще маленький, всего семь. Но два его старших брата погибли на этой войне, а двоюродного взяли в плен, увезли в Галаад, и с тех пор о нем ни слуху ни духу.

Я складывала в уме, вычисляла, сколько же ему лет. Старше меня, но ненамного. А вдруг я ему не просто задание? О чем я вообще думаю? Надо сосредоточиться – у меня тут дело.



Поначалу я тренировалась дважды в день по два часа – развивала выносливость. Гарт говорил, что я в неплохой форме, и это правда, мне же удавалась физкультура в школе – было это, впрочем, как будто давным-давно. Потом он показывал мне блоки и удары: как коленом заехать человеку в пах и еще удар «стоп-сердце» – складываешь кулак, большой палец поверх вторых костяшек среднего и указательного, рука прямая. Это мы много отрабатывали: если есть шанс, бей первой, говорил Гарт, потому что тогда на твоей стороне внезапность.

– Ударь, – говорил он. А потом отметал мою руку и бил меня в живот – не сильно, но чувствительно. – Мускулы напрягай, – говорил он. – Тебе сильно нужен разрыв селезенки? – Если я плакала от боли или от досады, он не сопереживал – он брезгливо морщился. – Ты хочешь научиться или нет? – говорил он.

Ада принесла пластмассовую кукольную голову с гелевыми глазами, и Гарт учил меня, как проткнуть человеку глаза: но от перспективы большими пальцами сплющивать глазные яблоки я содрогалась. Все равно что босыми ногами червяков топтать.

– Блин. Им же больно будет, – сказала я. – Пальцами в глаза.

– Так им и должно быть больно, – сказал Гарт. – Надо хотеть сделать им больно. Они захотят сделать больно тебе, можешь даже не сомневаться.

– Мерзость, – сказала я Гарту, когда он велел потренироваться тыкать в глаза пальцами.

Я очень ясно воображала эти глаза. Как очищенные виноградины.

– Нам тут провести семинар – обсудить, должна ли ты погибнуть? – спросила Ада, наблюдавшая за тренировкой. – Это ненастоящая голова. Давай, тычь!

– Фу-у.

– «Фу-у» мир не изменит. Пачкай руки. Будь сильнее, будь наглее. Давай еще раз. Вот так.

Она-то ничего не смущалась.

– Не сдавайся. У тебя есть потенциал, – сказал Гарт.

– Вот спасибо-то, – сказала я.

Тон у меня был саркастический, но говорила я всерьез: я правда хотела, чтоб он верил в мой потенциал. Я в него влюбилась – безнадежно, по-щенячьи. Но, сколько ни фантазируй, реалист в моей голове не видел для нас никакого будущего. Я уеду в Галаад, и, скорее всего, с Гартом мы больше никогда не встретимся.

– Как дела? – спрашивала его Ада каждый день после тренировки.

– Лучше.

– Пальцами убивает?

– Старается.



Еще меня учили молиться. Этим занималась Ада. У нее, по-моему, выходило неплохо. А вот я была безнадежна.

– Ты откуда все это знаешь? – спросила я.

– Там, где я росла, это все знали, – сказала она.

– Это где?

– В Галааде. До того как он стал Галаадом. Я поняла, что дело дрянь, и вовремя смылась. Многие мои знакомые не успели.

– Ты поэтому работаешь с «Моим днем»? – спросила я. – Это личное?

– Все на свете личное, если вникать.

– А Элайджа? У него тоже личное?

– Он преподавал на юрфаке, – сказала она. – Был в списках. Его предупредили. Он перешел границу – с собой ничего не взял, только то, во что был одет. Давай заново. «Отче наш, иже еси на небесах, прости мне грехи мои и благослови…» Хватит, пожалуйста, хихикать.

– Извини. Нил всегда говорил, что Бог – это воображаемый друг, с тем же успехом, блядь, можно верить в Зубную Фею. Он, правда, не говорил «блядь».

– Давай-ка посерьезнее, – сказала Ада, – потому что Галаад не шутки шутит. И еще: отставить материться.

– Да я почти и не матерюсь, – сказала я.



Дальше, объяснили мне, я должна одеться бездомной и пойти попрошайничать туда, где меня заметят Жемчужные Девы. Пусть они со мной заговорят и убедят пойти с ними.

– Откуда вы знаете, что они захотят меня взять? – спросила я.

– Вероятность высока, – ответил Гарт. – У них такая работа.

– Я не могу быть бездомной – я не знаю, как себя вести.

– Веди себя естественно, – сказала Ада.

– Другие бездомные увидят, что я фуфло, – а вдруг они спросят, откуда я такая явилась, где мои родители? И что я им скажу?

– Гарт пойдет с тобой. Скажет, что ты неразговорчивая, потому что травмирована, – ответила Ада. – Скажет, что тебя дома били. Это любому понятно.

Я представила, как меня бьют Мелани и Нил, – какой-то бред сивой кобылы.

– А если я им не понравлюсь? Другим бездомным?

– И что? – сказала Ада. – Обидно-досадно. Не всем на свете ты будешь нравиться.

Обидно-досадно. Откуда она берет эти свои словечки?

– Но они же бывают… ну, преступниками?

– Барыжат, ширяются, пьют, – сказала Ада. – Полный набор. Но Гарт за тобой последит. Скажет, что он твой парень, разрулит, если кто прицепится. Будет рядом, пока тебя Жемчужные Девы не подберут.

– Это сколько? – спросила я.

– По моим прикидкам, недолго, – ответила Ада. – Когда Жемчужные Девы тебя снимут, Гарт с тобой пойти не сможет. Но это ничего, они тебя на руках будут носить. Станешь очередной драгоценной Жемчужиной у них на ниточке.

– В Галааде-то, наверное, будет иначе, – вмешался Элайджа. – Будешь носить, что скажут, за языком следить, учить обычаи.

– Но если ты с первого дня знаешь слишком много, – прибавила Ада, – они заподозрят, что мы тебя инструктировали. Тут нужен тонкий баланс.

Я поразмыслила. Хватит ли мне мозгов?

– А вдруг я не справлюсь?

– В любой непонятной ситуации прикидывайся тупой, – посоветовала Ада.

– А вы раньше засылали подложных неофиток?

– Пару раз, – ответил Элайджа. – С разными результатами. Но у них не было защиты, а у тебя будет.

– В смысле источник этот?

Источник – как я ни напрягалась, на ум приходил только человек с пакетом на голове. Кто он? Чем больше мне про этот источник рассказывали, тем страннее получалась картинка.

– Это все домыслы, конечно, но мы думаем, это кто-то из Теток, – сказала Ада.

Про Теток «Мой день» знал мало: Тетки не появлялись в новостях, даже в галаадских – отдавали приказы, писали законы и выступали на публике Командоры. Тетки работали за кулисами. Вот и все, что нам говорили про них в школе.

– Говорят, они очень могущественные, – сказал Элайджа. – Но это все слухи. Подробностей мы особо не знаем.

У Ады были портреты, но мало. Тетка Лидия, Тетка Элизабет, Тетка Видала, Тетка Хелена – так называемые Основательницы.

– Стая злобных гарпий, – прокомментировала Ада.

– Прекрасно-то как, – сказала я. – Вот уж я повеселюсь.



Гарт сказал, что, когда пойдем на улицу, надо его слушаться, потому что в законах улицы тут разбирается он. Я же не хочу, чтоб люди из-за меня с ним дрались, поэтому не стоит говорить, к примеру: «А в прошлом году кто был твоей рабыней?» и «Ты мне не начальник».

– Я такого не говорила лет с восьми, – сказала я.

– И то и другое ты говорила вчера, – возразил Гарт.

И возьми себе другое имя, сказал он. Лили, возможно, ищут, а быть Николь нельзя никак. И я сказала, что буду Агатой. Хотелось что-нибудь потверже западного лилейного цветочка.

– Источник говорит, ей нужна татуировка на левом предплечье, – сказала Ада. – Всю дорогу непременное условие, обсуждению не подлежит.

Я выпрашивала татуировку, когда мне было тринадцать, но Нил и Мелани решительно противились.

– Клево, но зачем? – спросила я. – В Галааде рук не оголяют, кто увидит-то?

– Мы думаем, это для Жемчужных Дев, – сказала Ада. – Чтоб они тебя подобрали. Им велят специально обращать внимание.

– А они будут про меня знать? Что я Николь?

– Они просто выполнят приказ. Не спрашивай, не говори.

– И что мне набить? Бабочку? – Это была шутка, но никто не засмеялся.

– Источник сказал, выглядеть должно так, – ответила Ада. И нарисовала:



– Мне нельзя такое на руку, – сказала я. – Это неправильно.

– Какое лицемерие. – Нил был бы в шоке.

– Тебе, может, и неправильно, – сказала Ада. – Но правильно для дела.

Ада привела женщину, которая знала, как набивать татуировки и как переодеть меня в бездомную. У нее были салатовые волосы, и первым делом она покрасила меня тем же оттенком. Я порадовалась: по-моему, я смахивала на какого-то грозного аватара из видеоигр.

– Начало неплохое, – сказала Ада, оглядев результат.

Татуировка была не просто татуировка, а шрамирование – выпуклые буквы. Боль адская. Но я делала вид, будто мне не больно – хотела показать Гарту, что готова ко всему.





Среди ночи меня посетила неприятная мысль. А вдруг источник – просто приманка, нарочно, чтобы обмануть «Мой день»? Вдруг нет никакого пакета важных документов? Или вдруг источник против нас? Вдруг вся эта история – ловушка, хитрость, чтоб заманить меня в Галаад? Я туда попаду, а назад меня не выпустят. Начнутся марши с флагами, хоры и молитвы, огромные митинги, как по телевизору, и я буду главным экспонатом. Младеница Николь вернулась на родину, аллилуйя. Улыбнитесь, вас снимает галаадское телевидение.

Утром, поглощая на завтрак жирное и жареное, я поделилась этим страхом с Адой, Элайджей и Гартом.

– Мы имеем в виду такую возможность, – сказал Элайджа. – Ставки высоки.

– Ставки высоки всякий раз, когда ты просыпаешься поутру, – сказала Ада.

– Тут ставки повыше, – сказал Элайджа.

– Я ставлю на тебя, – сказал Гарт. – Если победишь, будет круто.

XIII

Секатор

Автограф из Ардуа-холла

34

Я припасла тебе сюрприз, мой читатель. Сама удивилась.

Под покровом темноты, при посредстве дрели со сверлом по камню, плоскогубцев и цементного раствора я вмонтировала в постамент моей статуи две видеокамеры на батарейках. С инструментами я всегда была дружна. Я вновь тщательно обложила все мхом, раздумывая между тем, что пора бы мою копию почистить. Мох придает респектабельности лишь до некоторой степени. Я уже как будто мехом обросла.

Результатов я ждала с неким нетерпением. Было бы прекрасно запастись неопровержимыми кадрами, на которых Тетка Элизабет, тщась меня дискредитировать, подбрасывает к моим каменным стопам улики в виде вареных яиц и апельсинов. Я не провожу этих идолопоклоннических ритуалов сама, но даже в чужом исполнении они бросают на меня тень: скажут, что я дозволяла поклонение идолу, что я, вероятно, даже поощряла его. Элизабет вполне может воспользоваться этими наветами, дабы сместить меня с вершины горы. Относительно лояльности Командора Джадда я иллюзий не питаю: если подвернутся безопасные способы – для него безопасные, – он разоблачит меня, глазом не моргнув. В чем в чем, а в разоблачениях он поднаторел.

Но вот какой сюрприз. Несколько дней не происходило ничего – то есть не о чем говорить, поскольку я списываю со счетов трех слезливых молодых Жен, которых допустили на территорию, поскольку они замужем за крупными Очами, и которые in toto[49] принесли кексик, буханочку кукурузного хлеба и два лимона – дороже злата нынче лимоны-то, с учетом катастроф во Флориде и нашей неспособности оттяпать себе земли в Калифорнии. Лимонам я рада и приспособлю их к делу: жизнь дает лимоны – стряпай лимонад. Я также выясню, откуда эти лимоны взялись. Совсем давить серый рынок толку нет – Командорам нужны мелкие радости, – но я, естественно, желаю знать, кто чем торгует и как это ввозят. Женщины – лишь один из товаров (я с неохотой называю их товарами, но раз при обмене возникают деньги, товар и есть товар), которые перевозят тайком. То есть что – ввоз лимонов, вывоз женщин? Надо проконсультироваться с моими источниками на сером рынке: конкуренции они не любят.

Слезливые Жены желали положиться на мое сверхъестественное могущество в деле плодовитости, бедняжки. Per Ardua Cum Estrus, нараспев декламировали они – можно подумать, латынь действеннее английского. Я посмотрю, чем можно им помочь – точнее говоря, кем, раз мужья их в этом отношении оказались столь редкостно немощны.

Но вернемся к сюрпризу. Что, ты думаешь, замаячило в кад-ре на четвертый день, с первыми лучами солнца, как не красный носище Тетки Видалы, за коим последовали ее глаза и рот? Вторая камера снимала более общим планом: Тетка Видала надела перчатки, – какое хитроумие, – и из кармана извлекла яйцо, а затем апельсин. Поозиравшись и удостоверившись, что никто не видит, она возложила сии вотивные дары к моим ногам купно с пластмассовым пупсом. А затем уронила на землю подле статуи платочек, расшитый ландышами, мой всем известный реквизит: несколько лет назад школьницы у Тетки Видалы вышивали для старших Теток наборы платков с цветами, обозначавшими наши имена. У меня ландыши, у Элизабет эхинацея, у Хелены хризантема, а у Видалы васильки; каждой по пять цветочков – рехнуться можно столько вышивать. Решили, впрочем, что эта идея опасно близка к чтению, и все свернули.

Итак, предварительно сообщив мне, что меня пытается подставить Элизабет, сама Видала подбрасывает против меня улики – этот невинный образчик рукоделья. Где она его раздобыла? Сперла из прачечной, надо полагать. То есть я содействую еретическому поклонению себе же. Какой блестящий донос! Вообрази мой восторг. Любой ложный шаг моей главной соперницы – подарок судьбы. Фотографии я спрятала – они могут пригодиться в дальнейшем, всегда желательно сохранять любые объедки, что попадаются под руку, и в кухне, и в прочих пределах, – и вознамерилась ждать развития событий.

Мою достопочтенную коллегу, Основательницу Элизабет, надлежит вскорости проинформировать о том, что Видала обвиняет ее в измене. Может, и Хелену сюда же? Кто окажется самым необязательным, если придется приносить жертву? Кого проще всего сагитировать, если возникнет нужда? Как лучше всего натравить друг на друга жаждущих свергнуть меня членов триумвирата, дабы затем свалить их по одной? И какова подлинная позиция Хелены относительно меня? Хеленой правят веяния момента, какие ни на есть. Из этой троицы Хелена всегда была самой слабой.

Я добралась до поворотной точки. Вращается Колесо Фортуны, ненадежное, как луна. Вскоре те, кто был внизу, двинутся вверх. И наоборот, разумеется. Я сообщу Командору Джадду, что Младеница Николь – ныне юная девушка – наконец-то почти в пределах моей досягаемости, и, возможно, в ближайшем будущем ее удастся заманить в Галаад. Я скажу «почти» и «возможно» – пусть томится в ожидании. Он будет страшно доволен – пропагандистский потенциал репатриированной Младеницы Николь он постиг давным-давно. Я скажу, что планы мои развиваются, но в настоящее время я бы предпочла ими не делиться: расчеты тонки, и неосторожное слово в неподобающие уши может все испортить. К реализации плана привлечены Жемчужные Девы, а они находятся в моем ведении, они трудятся на особом женском поприще, куда негоже соваться неуклюжим мужчинам, скажу я, проказливо грозя Командору Джадду пальцем.

– Скоро вы получите свой трофей. Даже не сомневайтесь, – прощебечу я.

– Тетка Лидия, уж и не знаю, как вас благодарить, – просияет он.

«Кто, как не я, здесь дарит благо, – подумаю я в ответ. – Благо земля меня пока еще носит. Отныне, Благо, злом моим ты стань»[50].



Дабы ты понимал, как ныне развиваются события, я ненадолго обращусь к истории. К инциденту, который в то время остался почти незамеченным.

Лет девять назад – как раз в том году, хотя и в другой сезон, открыли мою статую – я сидела у себя в кабинете, изучая Родословные для планируемого брака, и тут меня отвлекло появление Тетки Лиз, обладательницы трепещущих ресниц и вычурной прически, примерно французского пучка. Ее впустили ко мне – она нервно заламывала руки, мне прямо стыдно стало за такие ее романические манеры.

– Тетка Лидия, мне страшно жаль отнимать у вас ценное время, – начала она.

Они все так говорят, но это их никогда не останавливает. Я улыбнулась, понадеявшись, что получилось не очень грозно.

– В чем беда? – спросила я.

Беды поставлялись в стандартном репертуаре: Жены воюют друг с другом, дочери бунтуют, Командоры не удовлетворены предложенным выбором Жен, Служанки бежали, Рождения не задались. Временами изнасилование, за которое мы, если решаем предать его огласке, сурово караем. Или убийство: он убивает ее, она убивает его, она убивает ее, а время от времени он убивает его. В Эконоклассах ревнивый гнев порой берет свое, и в ход идут ножи, но среди избранных убийство мужчин мужчинами метафорично – удар в спину.

В скучные дни я ловлю себя на том, что жажду чего-нибудь поистине оригинального – допустим, случая каннибализма, но затем сама себя корю: бойся своих желаний. В прошлом я много чего желала и получала. Хочешь насмешить Бога – расскажи ему о своих планах, говорили прежде; впрочем, сейчас от мысли о том, что Бог смеется, один шаг до кощунства. Бог – он у нас нынче дико серьезный парень.

– В «Жемчугах» еще одна попытка самоубийства студентки Добрачных Подготовительных Курсов, – сказала Тетка Лиз, заправляя за ухо беглую прядь.

Она сняла некрасивый платок, которым мы обязаны покрывать головы на публике, дабы мужчины не воспылали, хотя мысль о том, что какой-то мужчина воспылает к Тетке Лиз, обладательнице эффектного профиля, но пугающе сморщенной, или ко мне, с моими седеющими зарослями и телом, как мешок картошки, настолько нелепа, что едва ли требуется пояснять.

Только не это, подумала я; не хватало нам опять самоубийства. Однако Тетка Лиз сказала «попытка», то есть самоубийство не удалось. Всякий раз, когда удается, проводят расследование, и пальцы укоризненно тычут в Ардуа-холл. Как правило, нас обвиняют в неподходящем выборе суженого – на нас лежит ответственность за первый подход к снаряду, поскольку все Родословные хранятся у нас. Но вот мнения о том, что же такое подходящий, разнятся.

– Что на сей раз? Передозировка противотревожными? Хорошо бы Жены перестали разбрасывать таблетки по всему дому – любой ведь может наткнуться. Транквилизаторы и опиаты – это же такой соблазн. Или она вешалась?

– Она не вешалась, – сказала Тетка Лиз. – Она попыталась перерезать себе запястья секатором. Который у меня для букетов.

– Во всяком случае, недвусмысленно, – сказала я. – А потом что было?