– Извини, если подкрался, – говорит он. – Дверь была не заперта.

Патрик нечасто заглядывает в гости. На самом деле не помню, чтобы он вообще хотя бы раз приезжал без Нетти.

– Мне нужно поговорить с тобой о Нетти, – начинает он.

Он отодвигает ближайший ко мне стул и садится. Я остаюсь стоять.

– А что не так с Нетти? – спрашиваю я.

Патрик поднимает бровь:

– Ты серьезно спрашиваешь, что не так с Нетти?

Когда проходит первое удивление, меня охватывает раздражение. Патрик имеет наглость приходить сюда, говорить со мной в таком тоне, когда все на свете знают, что он изменяет моей дочери.

– Это насчет суррогатного материнства? – Я опрокидываю на стол новый пакет с детской одеждой.

– Насчет чего же еще? – Патрик рассеянно берет крошечную вязаную кофточку. – Я предположил, что Нетти совсем с катушек съехала, потому что она говорит, что ты подумываешь за него заплатить.

Я хмурюсь.

– И ты пришел за нее просить?

– На самом деле я пришел просить об обратном.

Это застает меня врасплох.

– Ты пришел ко мне, потому что тебе не нужны деньги?

Признаюсь, я запуталась. За все эти годы никто из моих детей и их супругов ни разу не просил меня не давать денег.

– Нетти убьет меня, если узнает, что я здесь. – Патрик смотрит за окно в сад. – Она во что бы то ни стало хочет получить ребенка. Она этим просто одержима.

– Думаешь, я этого не знаю?

– Ты вообще ничего не знаешь. – Он повышает голос, отбросив даже подобие приличия. – В нее словно бес вселился. Иногда я разговариваю с ней, а она словно на другой планете! Живот и ноги у нее в синяках от инъекций гормонов, которые она себе колет. Она днями и ночами сидит в интернете, читая истории людей, которым удалось зачать после многолетних попыток. Она просматривает форумы, где общаются те, кто делал ЭКО. А теперь еще и суррогатное материнство! Она уже ни о чем другом не говорит. Вообще ни о чем!

Он бросает кофточку назад на стол.

С мгновение я в растерянности. Но лишь мгновение.

– Наверное, тебе ужасно тяжело, – тихонько говорю я. – Неудивительно, что тебе пришлось найти уйму подружек, чтобы облегчить такой груз.

Патрик смотрит на меня во все глаза.

– Если ты хочешь сохранить секрет в этих краях, Патрик, надо уезжать подальше, чем округ Виктория.

У Патрика хватает порядочности сделать пристыженное лицо – полагаю, это уже кое-что.

Я внимательно всматриваюсь в него.

– Так… ты не хочешь ребенка, да? Ты не хочешь быть прикованным к Нетти?

– Нет, дело не в этом. Я хочу ребенка. По крайней мере, я хотел. Но я еще несколько лет назад смирился с тем, что этому не бывать. А Нетти – нет. И теперь я… Я не знаю, как ей помочь. Она либо бродит как зомби, либо маниакально носится с очередной идеей, как вылечить бесплодие. Она уже не та, на ком я женился.

Вид у него такой несчастный, что я сдерживаю гнев.

– Так чего же ты хочешь от меня, Патрик?

– Я ничего не хочу. Именно об этом я и говорю.

– На самом деле ты чего-то хочешь. Ты хочешь, чтобы я не давала денег моей дочери, лишь бы избежать разговора о том, о чем вам надо поговорить.

Патрик открывает рот, но я успеваю первой:

– И что будет потом? Что будет, когда Нетти откажется от своей мечты о ребенке? Ты откажешься от романов на стороне и вы будете жить счастливо до конца своих дней?

Он выдыхает.

– Я просто не знаю, идет?

Но он же знает. И внезапно до меня тоже доходит. В Австралии существуют возрастные ограничения в отношении суррогатного материнства, даже для тех родителей, которым отдадут ребенка. Через несколько лет Нетти и Патрик будут слишком старыми, чтобы стать родителями. А это значит, что Патрику надо только перетерпеть безумие Нетти еще год или два. А учитывая, что недавно мне «диагностировали рак», через два-три года он сможет наслаждаться обеспеченной и приятной жизнью без детей. Получит ту самую жизнь, со всеми теми мелкими благами, какими наслаждался эти годы у нас. Виски, сигары, дом на пляже. Теперь, когда до этой жизни рукой подать, он не собирается от нее отказываться.

– Ну… – говорю я. – Независимо от того, дам я Нетти деньги на суррогатное материнство или нет, ты должен поговорить с ней. Ты должен рассказать ей о своих романах на стороне, и ты должен сказать ей, что больше не хочешь ребенка.

Патрик качает головой. Все пошло не так, как он планировал. Я понимаю, он думал, что сможет прийти сюда и заключить со мной союз. Мы с ним против моей дочери. Меня тошнит от самой этой мысли.

– Диана, я правда сомневаюсь…

– Если ты, Патрик, этого не сделаешь… то сделаю я.

Глаза Патрика вспыхивают, он вскакивает на ноги. Он улыбается ужасной, злой улыбкой.

– Надо же, как ты изображаешь заботу о своей дочери! Нетти всю жизнь боролась за твое внимание, а ты даже дня ей не уделила. Ты больше беспокоишься о своих беженках, чем о собственных детях. А теперь ты ведешь себя как сущая святоша. Кем ты себя возомнила?

– Думаю, я ее мать.

– Тоже мне мать.

Он надвигается на меня, но мне не страшно. Патрику придется меня убить, но и тогда я не передумаю.

56

ДИАНА

ПРОШЛОЕ…

После жалкой попытки запугать меня Патрик наконец уходит. Я заканчиваю разбирать детскую одежду и иду в кабинет. Сев в старое рабочее кресло Тома, я провожу пальцами по поверхности стола, беру ручки и блокноты, прикасаюсь к вещам, к которым прикасался он. Прошел год с тех пор, как он умер, и он начал исчезать из других комнат, в которых много раз убирали, но я все еще чувствую его здесь.

Я вспоминаю наш разговор несколько лет назад о детях и деньгах. «Все дело в поддержке, – сказал тогда Том. – Оказывать ее или нет». Патрик не хочет, чтобы я давала им деньги на суррогатное материнство. Нетти хочет. Так или иначе, Нетти предстоят тяжелые времена, и ей понадобится кто-то, кто ее поддержит.

Я слышу, как в двери поворачивается ключ, и мгновение спустя раздается голос Люси:

– Диана? Ты дома?

Я сажусь прямее. Люси не была здесь с той ночи, когда пришла зашифровать мой адрес электронной почты и показать мне, как использовать биткоины. Я не знала, увижу ли ее снова. Но вот она выходит из коридора, одетая в джинсы, белую футболку и ярко-розовые балетки, на шее – полосатый, как зебра, шарф. Все еще модно, но в последнее время больше утонченности. Как будто она взрослеет, начинает понимать, кто она на самом деле.

– Извини, что не заходила раньше, – говорит она.

– Не извиняйся. Я понимаю.

И я действительно понимаю. Непросто навещать ту, которой помогла нелегально приобрести препараты, способные положить конец чьей-то жизни. О чем нам говорить? Будущее – под запретом, как и планы на Рождество или предстоящие праздники. Обсуждать просто нечего. И все же я не могу отрицать, что чувствую… что я рада видеть Люси. За последние несколько месяцев я привыкла, что она рядом: готовит еду, моет посуду или записывает меня на прием к врачам или адвокатам. Каждый раз, когда она уходила, я еще острее воспринимала тишину. Я была удивлена, даже пристыжена ее преданностью. Возможно, самым большим сюрпризом стало то, что, хотя я знаю, что она не хочет, чтобы я покончила с собой, она никогда, ни разу не попыталась меня отговорить. Это напоминает мне, как она поддерживает Олли. И внезапно я понимаю, что эта ее черта – истинный дар.

– Что ты делаешь здесь, в кабинете? – спрашивает она.

Я оглядываю комнату. Даже заставленная мебелью, она кажется пустой.

– Ищу Тома, – признаюсь я с улыбкой.

На ее лице появляется мягкая улыбка.

– Чудесно – то, как ты его любишь.

– Забавно, ведь я как раз думал о том, как ты любишь Олли.

Дело в том, что смерть заставляет увидеть людей и ситуации в ином свете. Теперь я знаю, что для меня важно. Я забочусь о своих детях и внуках. Я забочусь о том, чтобы моя благотворительная организация продолжала работать. Мне важно, чтобы люди получали справедливый шанс.

И для меня очень важна Люси.

Люси поджимает губы, сглатывает.

– Ты… ты никогда не говорила мне этого раньше.

– Нет. А следовало бы. Мне жаль, что я этого не делала.

В несколько шагов преодолев расстояние до стола, она меня обнимает.

– Я буду скучать по тебе, – говорит она. И начинает всхлипывать в моих объятиях.

– Шшшш. – Я похлопываю ее по спине. – Все в порядке, дорогая.

Обнимая ее, я чувствую, что смягчаюсь. Уж и не помню, чтобы кто-то держал меня так с тех пор… как умер Том. На глаза мне наворачиваются слезы.

– Я не стану этого делать, Люси, – шепчу я ей на ухо.

Люси застывает, но остается на месте. Когда она наконец поднимает голову, я испытываю неожиданное ощущение утраты, холодок там, где только что была ее теплая голова.

– Честное слово?!

– Я не могу оставить Нетти, учитывая, сколько всего сейчас происходит, – говорю я. – Я не могу оставить Олли и внуков. Я не могу оставить мою благотворительную организацию. – Волосы Люси – сплошь статика, вздыбились вокруг ее лица, как грива. Я приглаживаю их, заправляю пряди за уши. – И я не могу оставить тебя, Люси…

Но не успеваю я закончить, как Люси снова обнимает меня с такой силой, что у меня перехватывает дыхание.

– Я люблю тебя, Диана, – говорит она.

Я улыбаюсь.

– Я тоже тебя люблю.

А потом мы стоим посреди комнаты, обнимая друг друга, и плачем.

57

ДИАНА

ПРОШЛОЕ…

Говорят, маленькие мальчики любят своих матерей, и я думаю, в этом есть толика истины. Маленькие девочки тоже, конечно, любят своих матерей, но любовь маленького мальчика к матери абсолютно чистая, ничем не замутненная. Мальчики на самый глубинный, первобытный манер видят в своей матери защитницу, преданного помощника, последователя. Сыновья купаются в материнской любви, а не подвергают ее сомнению или испытанию.

Больше всего в отношениях между матерью и сыном мне нравится их простота. В детстве Олли, когда наступали трудные времена, я испытывала мимолетные угрызения совести из-за того, что не могла ничего ему дать. Помню, как однажды спросила его, что он хочет на день рождения, а он ответил: «Пойти на пляж и сэндвич с «Веджимайтом»[4] на ужин». В сущности, это было единственное, что мы могли себе позволить. На мгновение я подумала, что именно поэтому он так сказал, но потом поняла, что для таких психологических игр он еще слишком мал. Просто он представлял себе идеальный день как поедание сэндвичей на пляже.

Поэтому сегодня, когда Олли звонит спросить, не заехать ли ему, я не ищу скрытых причин, я полагаю, что он хочет только повидать меня. Для Олли на первом месте преданность Люси и детям, но мне нравится думать, что в его сердце еще зарезервировано местечко для мамы. Но когда он появляется у меня на пороге, сразу видно, что он здесь не с обычным визитом. Он выглядит расстроенным и не пытается это скрыть: он в деловом костюме, но выглядит неряшливо, как будто спал в офисе.

– В чем дело, милый? – спрашиваю его я.

Он закрывает глаза и качает головой:

– Мы можем поговорить внутри?

Мы идем в кабинет, и Олли отказывается от кофе или чая, которые я ему предлагаю. Вместо этого он словно бы проваливается в диван. Я сажусь напротив него, и он вдруг падает головой мне на колени. Я накрываю рукой густые темные волосы, которые он унаследовал не от меня и не от Тома, и провожу по ним пальцами, как делала, когда он был маленьким мальчиком. Сейчас он – сорокавосьмилетний мальчик.

– В чем дело? – повторяю я.

– Мой бизнес идет ко дну. Мы не сможем погасить кредит, – говорит он. – И банк требует вернуть задолженность.

Моя рука застывает в его волосах.

– О нет! Олли… Я понятия не имела.

– Честно говоря, я тоже. Я много лет трудился не покладая рук в этой фирме, а прогресса все равно как будто никакого. Я правда не понимаю, куда уходят деньги.

– Наверное, в карман Эймона, – бормочу я. Я никогда не задумывалась об этом раньше, но внезапно это кажется вполне очевидным ответом.

Олли смотрит на меня во все глаза.

– Возможно, я ошибаюсь, – продолжаю я, – но готова поспорить, что нет.

Олли моргает, глядя куда-то вдаль, возможно, обдумывая услышанное. Потом садится прямее.

– Нет. Эймон никогда бы…

– Никогда что? Не пошел бы на все, лишь бы набить карманы?

Олли качает головой:

– Боже, я не знаю. Я даже не разговаривал с ним как следует несколько месяцев.

– А ты пробовал?

– Конечно. Он отвечал, что все в порядке и мы можем поговорить позже.

– Тебе нужно настоять.

Он мрачно смеется.

– Даже если и так, мам, сейчас не о чем говорить. Все кончено. Фирма ничего не стоит.

Он прижимает пальцы к глазам. Я никогда не видела его таким разбитым.

– Нет, если ты заплатишь по кредиту, – говорю я через пару секунд.

Олли хмурится.

– Но… как?..

– Например, я могла бы войти в фирму в качестве пассивного партнера. По крайней мере, если бы Эймон не имел никакого отношения к бизнесу. Кстати, у меня есть идея для твоего бизнеса. Правда, это стало бы небольшим шагом в сторону от того, что вы делаете сейчас.

– Какого рода шагом?

Когда я рассказываю Олли о своей идее, вид у него такой удивленный и воодушевленный, что я изо всех сил стараюсь не обидеться. «Да, – хочется сказать мне. – Не только у твоего отца были бизнес-идеи». Он подпирает рукой подбородок и в этот момент так напоминает мне Тома, что я не могу поверить, что они не связаны биологически. Я начинаю сознавать, что жизнь продолжается, что мы продолжаем жить. Мы живем в наших детях.

– Знаешь что, – говорит он наконец. – А ведь это бизнес, в который я мог бы окунуться с головой.

58

ЛЮСИ

НАСТОЯЩЕЕ…

Где-то в доме звонит телефон. И чертов аппарат никак не умолкает. Но ни Олли, ни я даже не замечаем.

– Ты просил у Дианы денег? Для твоей фирмы?

– Да.

– Почему ты мне не сказал?

Олли зажимает кончик носа большим и указательным пальцами.

– Ты сказала, что иначе браку конец.

Я моргаю.

– Что?

– Иначе нашему браку конец. Ты сама так сказала. Если я когда-нибудь попрошу у мамы денег. Я не мог потерять еще и тебя.

Я вздыхаю.

– Господи, Олли. Ты не потеряешь меня. – Я закрываю глаза.

– Самое странное, что она согласилась, – говорит он. – Я и не ожидал от нее этого.

– Тогда почему ты поехал просить?

– Понятия не имею. Может, я… просто хотел поговорить с мамой. Ты, наверное, не поверишь, но она бывает… очень мудрой.

Я негромко хмыкаю.

– Очень даже поверю.

Городской телефон перестает звонить, и на мгновение нас окружает абсолютная тишина. Но это длится всего секунду или две, а после подает голос мобильный Олли. Я открываю глаза. Мне хочется швырнуть его об стену.

– Она была иной, – продолжает Олли, нахмурившись и как будто вспоминая. – Она не говорила, что мне нужно самому пробивать себе дорогу или что я должен сам со всем разобраться. Она сказала, что прикроет меня. Сказала, что мы выплатим Эймону отступные и она станет партнером в фирме.

– Она хотела войти в твою фирму?

– На самом деле у нее была очень интересная идея. Кадровое агентство для высококвалифицированных беженцев. Инженеры, врачи, айти-специалисты. Агентство с полным спектром услуг, которое помогает кандидатам получить подтверждение квалификации в соответствии с австралийскими законами и дает им все инструменты, необходимые для перехода на хорошую работу в любой области. Это была действительно хорошая идея. Она думала, что ты тоже, возможно, захочешь принять участие.

– Она так сказала?

– Она сказала, что это будет семейный бизнес. – Олли морщит лоб. – А потом она покончила с собой. Зачем ей было строить планы, а потом… всего через час совершать самоубийство?

Я уж точно не знаю ответа. Когда Диана сказала мне, что передумала кончать жизнь самоубийством, я ей поверила. Почему она так сказала, если это неправда? И даже если она передумала, это не объясняло ни прощального письма в ящике, ни нитки в ее руках. Это не объясняет пропажу подушки.

– Есть только одно объяснение, – говорю я Олли. – Вероятно, кто-то еще приходил к ней после твоего ухода.

59

ДИАНА

ПРОШЛОЕ…

После ухода Олли я иду в кабинет Тома и достаю письмо. Пробегаю его глазами:

«Я могла бы написать больше, но, в конце концов, оставить после себя мне хочется лишь пару слов. Я упорно трудилась ради всего, что мне было дорого. И все, что мне действительно было дорого, не стоило ни цента. Мама».



Я никогда не была многословной женщиной. Я могла бы написать своим детям длинное письмо, объясняя, почему я решила покончить с собой, или о том, как сильно я их люблю… но это не в моем стиле. Кроме того, как это им поможет? Сентиментальность имеет обыкновение разбавлять истину, и если я собираюсь оставить своим детям последние слова мудрости, я хочу, чтобы они были ясными.

По крайней мере, я этого хотела. Но теперь мне не нужно никакого письма. Сначала я подумываю, не сжечь ли его. Потом размышляю, не сохранить ли его как напоминание о том, что я испытывала на протяжении минувшего года. Возможно, помнить полезно. Я убираю письмо в ящик стола, спускаюсь по лестнице и как раз прохожу мимо гостиной, когда Нетти открывает дверь своим ключом.

– Привет, мам, – говорит она. – Мы можем поговорить?

Нетти направляется в малую гостиную в передней части дома. Я иду за ней следом и сажусь рядом. Она берет одну из подушек и начинает нервно теребить золотые кисточки.

– Вполне очевидно, что я здесь из-за денег, – говорит она, не тратя времени на пустую болтовню. – Для суррогатного материнства. Я связалась с агентством, и скоро мне нужно будет внести залог. Прости, что давлю на тебя, но это мой…

– Твой последний шанс.

– Да.

Мои мысли возвращаются к Патрику. Его сверкающие глаза. «Она помешалась на ребенке. Она им одержима. В нее словно бес вселился».

– И Патрик… Патрик с тобой заодно? – небрежно спрашиваю я. – По части суррогатного материнства?

– Конечно. – Она избегает встречаться со мной глазами, как делала в детстве, когда не хотела что-то обсуждать. – Конечно, он со мной заодно.

– Как у тебя с Патриком, Нетти? – спрашиваю я. – Ваши отношения… прочные?

Она пожимает плечами:

– Конечно.

– Точно?

Нетти поднимает глаза, замечает мое скептическое выражение лица и настораживается.

– Что?! – Вопрос звучит почти гневно.

– Ты же знаешь, что Патрик тебе изменяет, так ведь? – говорю я. – Ты не можешь этого не знать, Антуанетта.

Выражение лица Нетти – своего рода растерянная ярость – так неожиданно, что на мгновение я задаюсь вопросом, а вдруг она и правда не знает. Потом она разражается смехом.

– Конечно, знаю. Все знают.

Сбитая с толку диким смехом, я с мгновение колеблюсь, но решаю продолжать. Если я хочу помочь дочери, мне нужно понять ее, услышать ее точку зрения.

– Тогда почему ты хочешь привести ребенка в такую семью? Скажи мне, дорогая.

Она закатывает глаза:

– Разве ты не понимаешь? Дело не в Патрике, дело во мне.

Вскочив, Нетти начинает мерить шагами комнату. Она несколько раз проходит ее взад-вперед от стены к стене.

– Нетти, я беспокоюсь за тебя, – говорю я. – Ты не в том состоянии, чтобы связываться с суррогатным материнством. Я думаю, тебе нужно обратиться за помощью, обратиться к специалисту.

Резко остановившись, она встречается со мной взглядом.

– Значит, ты мне не поможешь?

– Это зависит от того, что ты подразумеваешь под помощью. Я помогу тебе найти психолога, чтобы он с тобой поговорил. Я помогу тебе, если ты решишь оставить Патрика, и я помогу тебе, если ты решишь остаться с ним. Но я не буду финансировать ваш план покупки яйцеклетки и поиска суррогатной матери. Только не сейчас.

Нетти нависает надо мной, она в такой ярости, что у нее дрожат руки. Она переминается с ноги на ногу. Я сижу неподвижно, словно стараясь не спугнуть испуганное животное.

– Ты хоть представляешь, каково это, когда у тебя отнимают единственное, чего ты хочешь? – С каждым словом ее голос становится громче, напряжение в нем нарастает.

– Да. У меня отняли Тома.

– Это заставило тебя усомниться в собственной жизни? В своем назначении? В смысле?

– Именно.

– Я тебе не верю. Если бы ты знала, о чем я говорю, ты бы никогда так со мной не поступила.

– Поверь мне, Нетти, я знаю, – говорю я. – Я понимаю, каково это – чувствовать, что весь смысл твоей жизни связан с одним-единственным человеком. – Я не собиралась рассказывать Нетти о своем намерении покончить с собой, но внезапно мне кажется, что это единственное, что может привести ее в чувство. – После смерти твоего отца я подумывала о самоубийстве. Я изучила проблему, я купила онлайн нужный препарат… он все еще в дверце холодильника! Но все это было безумие. Я любила Тома, но он не был всей моей жизнью. У меня есть ты, Олли и Люси. У меня есть внуки. У меня есть друзья. Моя благотворительность. И, послушай, Нетти, может, сейчас ты этого и не видишь, но твое предназначение не в том, чтобы иметь ребенка. – Я встаю, чтобы наши глаза оказались вровень. – Забудь о детях. В твоей жизни может быть и другая цель. Ты можешь делать все что угодно!

– Значит, ты не дашь мне денег? – спрашивает она, когда я заканчиваю мою маленькую речь.

– Нетти! Ты меня не слушала?

Нетти поворачивается ко мне спиной, и на мгновение воцаряется полная тишина. Но через несколько секунд раздается странный звук, тонкий и пронзительный, как будто чем-то скребут по зазубренному краю консервной банки. До меня не сразу доходит, что шум издает Нетти. Я тянусь к ее плечу, но не успеваю я схватить его, как она резко поворачивается и бросается на меня. Ее локоть ударяет меня в нос, и, отшатнувшись, я теряю равновесие и больно приземляюсь на копчик. Когда я вскрикиваю, Нетти нависает надо мной, сжимая в руках подушку так крепко, что на руках проступают вены.

– Нетти. Милая…

Я умолкаю. В ее лице – чистая, неподдельная, ничем не разбавленная ненависть. Я вспоминаю о визите Олли несколько минут назад, и вдруг перед моим мысленным взором сыновья накладываются на дочерей. Сыновья видят в тебе самое лучшее, но дочери видят настоящую тебя. Они видят твои недостатки и слабости. Они видят все, чем не хотят быть сами. Они видят тебя такой, какая ты есть… и они ненавидят тебя за это.

– Все кончено, мама, – говорит Нетти, и я не понимаю, что она имеет в виду, пока она не прижимает подушку к моему лицу и не надавливает на нее с решимостью, которая говорит мне, что она не отпустит.

Я чувствую, как она всем весом давит мне на грудь. Я что есть мочи вцепляюсь в ее запястья, но она только сильнее прижимает подушку к моему лицу. Мне нечем дышать. Легкие горят. И когда наползает чернота, последняя моя мысль… эту решимость она унаследовала от меня.

60

Нетти

ПРОШЛОЕ…

Сначала замирают мамины ноги. Она не сдавалась без боя, и в этом была вся мама. И это сработало в мою пользу, поскольку каждый пинок лишь еще больше ее утомлял. Теперь я сижу верхом у нее на груди – так же как Олли сидел на мне, когда мы были маленькими и он допрашивал меня, что именно я вынюхивала в его комнате. Ее пальцы тисками сжались на моих запястьях, но их хватка понемногу ослабевает, руки опускаются, но я продолжаю прижимать подушку еще несколько минут после того, как она застыла. Наконец я встаю, оставляя подушку на ее лице.

Мама умерла. Ее стопы легли набок, так что туфли смотрят носками в разные стороны. Глядя на них, я вспоминаю Злую Ведьму Востока, когда на нее падает дом Дороти. На мой девятый день рождения мама водила меня в «Гранд-театр» на «Волшебника Страны Оз» и даже подарила пару рубиновых туфелек. Я пропустила большую часть спектакля, потому что восхищенно разглядывала, как моя обувь искрилась в свете театральных ламп. Я носила эти туфельки каждый день, пока подошвы не стали тонкими, как бумага, и я не почувствовала камни и грязь под ногами. Это был один из немногих случаев, когда мама сделала все как надо.

Мой мозг с трудом прокручивает информацию, пока я пытаюсь сообразить, что делать дальше. Мама закинула левую руку за голову. Ногти у нее выкрашены в ужасный телесно-розовый цвет, а на безымянном пальце – несколько колец, сплошь скромные, из желтого золота. Я никогда не видела ее без них. Они как диковинный сустав, живая ее часть. Или, теперь, – мертвая.

До меня постепенно доходит, в какой я попала переплет. Я убила свою мать. Убила ее, как говорят в кино, голыми руками. И все же, когда я смотрю на нее, такую тихую и спокойную, я чувствую только покой. Не тот ужас головокружения, свободного падения, который испытала, когда умер папа. Мир и покой. Забавно, что теоретически мать и отец делают одно и то же. Они заботятся о тебе, защищают тебя, пытаются сделать из тебя разумного человека. Если они делают все правильно, это удерживает твои ноги на земле. Если неправильно, то мешают тебе взлететь. Разница тонкая, но огромная.

Жизнь мне дал подход отца.

«Папа». Слово всплывает у меня во рту, и я выдыхаю его. Мне приходит в голову, что это первый раз, когда у меня проблема, настоящая проблема, а его нет рядом, чтобы мне помочь.

«Это просто проблема, Антуанетта, – сказал бы он, – и остается проблемой, пока ты ее не решишь».

Я осторожно массирую правое запястье, потом левое. Для такой тощей старухи мама была на удивление сильной. И упорной.

«После смерти твоего отца я подумывала о самоубийстве. Я изучила проблему, я купила онлайн нужный препарат… он все еще в дверце холодильника!»

Она что-то такое сказала, так ведь? Или мне послышалось?

Я иду на кухню, открываю холодильник и придерживаю дверцу бедром. Полупустой пакет молока вклинился рядом с неоткрытой бутылкой тоника и двумя коричневыми стеклянными пузырьками с белыми этикетками, покрытыми медицинской тарабарщиной. Я присаживаюсь на корточки, чтобы внимательней рассмотреть наклейки. Жирными зелеными и красными буквами там написано название: «ЛАТУБЕН».

В голове у меня начинает складываться план.

Надев резиновые перчатки для мытья посуды, я несу оба пузырька в гостиную. Убирая подушку с маминого лица, я мельком смотрю на нее – ровно столько, чтобы понять, что она выглядит далеко не безмятежной. Ее лицо застыло в пугающей гримасе, изо рта словно бы рвется гневный горький крик. Я ставлю на пол один пузырек и снимаю крышку с другого, сосредоточившись на том, чтобы вылить содержимое ей в рот. Большая часть стекает по щекам и собирается во рту, поэтому я опрокидываю остатки в камин и оставляю пустой пузырек рядом с ее безвольной рукой. Незачем вливать и второй, поэтому я запихиваю его в сумочку. Это не лучший план, но другого у меня нет.

Поворачиваясь, чтобы уйти, я потираю запястья. Завтра они будут в синяках.

61

ЛЮСИ

НАСТОЯЩЕЕ…

Наконец телефон Олли перестает звонить. Но когда тут же начинает трезвонить мой, я непонятно почему настораживаюсь.

– Надо ответить, – говорю я.

Олли кивает, как будто только что понял то же самое. Мой телефон лежит рядом с ним на кровати, и он подносит его к уху.

– Алло? Да? – Его глаза находят мои. – О чем ты говоришь? – Брови у него ползут вверх.

– В чем дело? – спрашиваю я, но Олли останавливает меня, подняв руку.

– Ты уверен? – произносит он в телефон, а потом надолго замолкает.

Я не могу сказать, слушает ли он, пытается переварить услышанное или еще что-то. Его глаза закрываются, лицо сморщивается. Я не смею открыть рот. Я едва осмеливаюсь дышать.

– Да, – говорит он спустя целую вечность. – Хорошо. Мы сейчас придем.

– В чем дело? – спрашиваю я, когда он нажимает «отбой».

– Это Нетти. Она мертва.

62

Нетти

ПРОШЛОЕ…

Интересно, кем мы становимся после смерти? Недурной вопрос, не помешало бы его обдумать. Большинство людей не могут сразу найти ответ. Они хмурятся, с минуту размышляют. А может, и всю ночь. А потом начинают приходить ответы.

Мы – это наши дети. Наши внуки. Наши правнуки. Мы – все те люди, которые и дальше будут жить, потому что мы жили. Мы – наша мудрость, наш разум, наша красота, которые, просачиваясь через поколения, продолжают изливаться в мир и его изменять.

Большинство людей в своих ответах останавливается на чем-то вроде этого. Тогда они кивают, удовлетворенные и уверенные в своем вкладе, уверенные, что их жизнь не будет лишена смысла.

Конечно, есть много способов придать своей жизни смысл и помимо детей. Все так говорят. Некоторые в это верят. Но это не имеет значения, потому что я в это не верю. В конце концов, это моя жизнь.

Проблема в том, что Патрик вернулся домой в самое неподходящее время. Я сидела на кровати в пижаме. Я долго гуглила, чтобы убедиться, что одного пузырька хватит, чтобы умереть. Я перелила «Латубен» в кофейную кружку. Сейчас она на прикроватной тумбочке. На коленях у меня – блокнот и ручка. Только я взялась за ручку, как увидела, что к дому подъехала машина Патрика.

Я намеревалась написать записку, объяснить Патрику мой поступок, освободить его от чувства вины и ответственности. Я хотела дать ему это. Даже после всего, что случилось, я любила Патрика. Он старался изо всех сил. Если бы я забеременела легко, мы с Патриком, вероятно, все еще были бы счастливы. Люди недооценивают, сколь большую роль играет в нашей жизни судьба. Какие глупые…

И поэтому, увидев его машину, я подношу кружку к губам и выпиваю жидкость залпом. Потом ложусь на спину и закрываю глаза. Меня больше нет.

63

ЛЮСИ

НАСТОЯЩЕЕ…

В день похорон Нетти папа приходит рано утром с пакетом пончиков для детей. Он остается, чтобы помочь нам с Олли, пока мы мечемся в поисках пропавших носков и галстуков (для Арчи, у которого, как он говорит, теперь есть «похоронная форма»). Сегодня у дома опять дежурят фотографы. Они объявились через два дня после смерти Нетти, когда вся эта запутанная история попала в прессу. «ДЕНЬГИ, АЛЧНОСТЬ И СЕМЬЯ: УБИЙСТВО И САМОУБИЙСТВО В ВЫСШЕМ СВЕТЕ». Фактов в статье было немного, но полиция предупредила нас, что, скорее всего, она лишь первая. Есть что-то притягательное, когда у сверхбогатых случаются скандалы: публика падка на любые сведения, и чем грязнее, тем лучше. Еще полицейские нас предупредили, что фотографы почти наверняка заявятся на похороны и будут пытаться сфотографировать, как мы плачем. (Вчера, направляясь к машине, Харриет показала одному фотографу знак мира и надула губки, как форель. Сегодня это, вероятно, попало на обложку, но у меня не хватило духу посмотреть.)

– Как ты держишься? – спрашивает папа.

Я глажу единственное чистое платье Эди, которое ей придется надеть с носками от разных пар, потому что я не могу найти подходящие. В свете всего, что случилось, я не могу заставить себя из-за этого переживать.

– Честно? Такое чувство, что ничто уже не будет прежним.

– Оно не продлится вечно, милая.

Я поднимаю глаза от гладильной доски, смаргивая слезы, которые в последнее время слишком уж легко наворачиваются мне на глаза.

– Откуда ты знаешь? – задаю я детский вопрос, но, с другой стороны, он же мой отец.

– Знаю, потому что… потому что сам через такое прошел.

Даже став взрослым, легко забыть, что твои родители тоже люди. Теперь мне приходит в голову, что, конечно же, он через такое прошел. Моя мама умерла чуть ли не сразу после смерти его матери, моей бабушки. Тогда я не слишком об этом задумывалась, в конце концов, мой отец был взрослым, а я – просто ребенком. И в моих глазах бабушка была очень старой (шестьдесят один год). Но всего лишь год спустя, почти день в день умер от сердечного приступа папин папа. Ему было шестьдесят семь. Слишком много потерь за один год.

Я отставляю утюг.

– Сколько это длится?

Отец отвечает мне грустной улыбкой:

– Длится… какое-то время.

– Ма-а-а-амаа! – зовет Харриет. – Арчи смотрит айпад!

– Я лучше пойду, – говорит папа.

Дети опечалены смертью тети Нетти. Все они плакали, и не раз, даже Эди, но их горе удивительно непостоянно: то рыдания, а то совсем ничего. И к этому тоже я начинаю привыкать.

– Как я выгляжу? – спрашивает Олли.

Он стоит в дверях прачечной в деловом костюме, который я называю «костюмом Эймона». Сшитый на заказ, облегающий, темно-синий. Костюм рекрутера. Он выглядит в нем красивым.

– Завтра я его продам, – говорит он. – На eBay.

Нет смысла говорить ему, чтобы он не беспокоился об этом сейчас или что мы можем поговорить об этом через неделю или две. С тех пор как Нетти умерла, Олли поглощен тем, чтобы заработать деньги, сэкономить деньги или вернуть деньги. Мы продали наши часы, все мои драгоценности и несколько других ценных вещей. В этом есть что-то лихорадочное, попытка убежать от горя, но одновременно меня это успокаивает. Точно Олли вспоминает, какую роль должен играть в семье, показывает нам, каким человеком хочет быть.

– Вообще-то, на «Фейсбуке» есть страничка для тех, кто хочет купить подержанные костюмы от «Хьюго Босс», – говорю я. – Возможно, там ты за него больше выручишь. Если хочешь, могу разместить пост.

– Было бы здорово, – говорит он. – Или просто скажи мне где, я сам все сделаю.

Мне было бы трудно найти что-то хорошее в трагедии со смертью Нетти, но если бы я очень постаралась, то сказала бы, что это новая гармония в наших с Олли отношениях. Каким-то образом мы одинаково смотрим на цели нашей семьи и стали партнерами абсолютно во всем. Роль единоличного кормильца семьи никогда Олли не подходила, и самое смешное, что я всегда это знала. Теперь, работая в команде, я понимаю, что мы снова опираемся на наши сильные стороны. Я не знаю, что будет завтра после похорон. Я не знаю, можем ли мы позволить себе сохранить дом. Я понятия не имею, что нас ждет впереди. Я знаю, что, скорее всего, будет скверно… какое-то время. Но я надеюсь, что это не навсегда.

– Почти пора идти, – говорю я.

Я выключаю утюг и снимаю платье с гладильной доски. Возникнув у меня за спиной, Олли осторожно трогает мое ожерелье.

– Это мамино, да?

Я киваю. Я надевала его каждый день с тех пор, как умерла Диана. Олли проводит пальцем по цепочке.

– Помню, я видел его на маме, когда был маленьким. Она сказала, что это символ силы.

Мы оба смотрим на него.

– Жаль, что она не подарила его Нетти.

Некоторое время мы молчим, глядя на ожерелье. Потом Олли выпускает из пальцев цепочку.

– Возможно, она знала, что Нетти недостаточно сильная, чтобы его носить.

64

ЛЮСИ

ДЕСЯТЬ ЛЕТ СПУСТЯ