– Ну, тогда должны помнить, как людоедка Эллочка говорила: «Хо-хо!» Хо-хо! Не просто миусский, а «запроточный».

– Ой, и я тоже! – удивленно воскликнула Марина. – Надо же…

Что-что, а такие словечки были прекрасно коренным жителям знакомы. Специфика старинного городка Миусса, основанного еще при Петре Первом, ну, исключительно как деревня, однако в сравнении с Аюканом все равно – седая старина. Протекавшая через Миусск река названия не имела и в документах значилась как «Протока реки Аюкан», а в обиходе – просто Протока. Правобережная часть с историческим центром, многоэтажками, построенными еще в конце девятнадцатого века, знаменитыми драмтеатром и музеем, асфальтированными улицами и прочими приметами цивилизации всегда именовалась Городом. Так и говорили: «Пойти в город». Хотя и требовалось всего-то по мосту пройти метров двести. А левобережье всегда было Запроточьем. Примерно треть города застройка в основном частная, так что Митино детство крайне походило на деревенское – коровы и свиньи во дворах, табунки кур, меченных разноцветной акварельной краской, немаленькое стадо гусей, пасшихся на пустыре возле турбазы…

– А вы где там жили? – с нескрываемым любопытством спросил Митя.

– На Горького, совсем рядом с Аюканской.

– Это со стороны стадиона или уже через дорогу?

– Со стороны стадиона, возле сорок пятого магазина.

– Ё-моё! – с неподдельным чувством сказал Митя. – А мы – на Свердлова, в квартале от стадиона. Это ж от нас до вас – рукой подать получается, мы и ходили в одну школу, в седьмую, другой в Запроточье и не было, и в кино в клуб «Геолог»?

– И на танцы – на турбазу, – обрадованно подхватила Марина.

– Ну, я те танцы самую чуточку застал…

– И ведь друг друга наверняка сто раз видели. Только вряд ли друг на друга внимание обращали. Вам двадцать два, Митя? А мне – двадцать пять. В такие годы разница трехлетняя много значит…

Особенно если разница – не трехлетняя, а вовсе пятилетняя, мысленно уточнил Митя. Он прекрасно помнил, как по их улице проносились стайки парней и девчонок, в основном на мопедах, летом так и вообще каждый день: ездили к самому уютному местечку для купания на левом берегу, возле стадиона. Куда и он бегал с друзьями – и частенько купались рядом с этими мопедистами. Десятилетним они тогда казались ужасно взрослыми, только теперь ясно, что это были старшеклассники, чуть постарше его брата или Юльки. И Митя, и его компания тогда были слишком маленькими, чтобы украдкой пялиться на девушек в купальниках, а когда пришла пора, мопедисты куда-то исчезли – как опять-таки теперь ясно, закончили школу, кто пошел работать, кто в армию, кто учиться – и многие ради учебы из Миусска уехали в Аюкан, а то и в Шантарск. Не мог Митя ее тогда не видеть, но кто бы помнил? Когда он начал заглядываться на девочек, ее уже не было, иначе запомнил бы – такую, пусть и пятью годами старше, не забудешь…

Вот тут уж сам собой завязался и вольно потёк, как река, разговор о Миусске, обо всём, что они оба прекрасно помнили, – в том числе и о знаменитом наводнении шестьдесят шестого года. Митину улицу оно захватило самым краешком – на их четной стороне затопило только подполья, но все равно всех недели на две на всякий случай тогда эвакуировали на окраину, в общежития. До Марининой улицы, соответственно, не дошло, но оба они, жители соседних улиц, как выяснилось, бегали смотреть на выплеснувшуюся из берегов, подтопившую турбазу реку.

– Ох, так до бесконечности можно болтать… – сказала Марина. – Может, мне вас пригласить на новоселье? Как земляка и бывшего запроточника с соседней улицы?

– А я ведь обязательно приду, – сказал Митя. И вновь не удержался от легкой игривости: – К вам на новоселье я бы и из Миусска пешком шел, не то что со своей улицы…

– Ловелас вы, Митя, – сказала Марина без малейшего осуждения – комплименты любой девушке приятны, будь она зрячая и слепая… к тому же она, если сопоставить кое-что, не так уж давно и слепая…

– Да ну, скажете тоже, – ответил он. – Я парнишка скромный и где-то даже застенчивый…

– Оно и видно. – Она чуть погрустнела. – То есть – слышно… Значит, придете? Чаю попьем, я попрошу кого-нибудь торт купить…

– Ну, торт я и сам в два счета организую. Серьезно.

– Совсем хорошо. Гостей, правда, много не будет – у меня тут знакомых ещё почти и нет… Сейчас уже ведь вечер?

– Ага, седьмой час.

– Значит, сегодня уже не получится, рабочий день кончился. Значит, завтра вещи привезут. Благодать какая, – сказала она мечтательно. – Я сдуру все платья в контейнер загрузила… то есть дядя загружал. Только одно с собой взяла. Я платья все равно не вижу, да и гулять не гуляю – еще не освоила двор, дома сижу. Но все равно, видит же женщина или нет, приятно, когда в шкафу платьев полная вешалка. Значит, завтра привезут, послезавтра можно и новоселье устраивать…

– А вот это уж как получится, – уверенно сказал Митя. – Вам кто контейнер привезет?

– Завуч сказал, что завхоз поедет…

– А не знаете, у вашего завхоза блат на товарном дворе есть?

– Не знаю, как-то не говорили об этом… А что?

– Тут уж я в вопросе, – сказал Митя столь же уверенно. – У меня там старший брат одного знакомого работает. Грузчиком, не такой уж он старший, на три годочка старше нас, так что часто общаемся. Он как раз и работает в той конторе, что возит народу контейнеры. Порассказывал о тамошних порядках. Понимаете, Марина, у них там очередь дикая. Машин мало, а контейнеры уйма народу ждет. И торчать в этой очереди – самое малое неделю.

– Правда?

– Ну, Марина, зачем мне врать, особенно землячке и особенно такой…

– Кто же знал… – протянула Марина озабоченно. – И раньше никак?

– Марина, а для чего на свете земляки? – улыбнулся Митя. – У нас в великом и могучем Советском Союзе самое могучее и великое дело – блат. При коммунизме его, может, и не будет, но до коммунизма еще дожить надо… Завтра я во вторую смену, с двух. Утречком скатаю к Севке, к тому брату знакомого, он в обход живой очереди честных советских граждан уже через полчасика ваш контейнер на машину поставит, и привезут в лучшем виде. Если у вас никаких идейных предубеждений против блата нет.

– Да никаких, – сказала Марина обрадованно. – Блат есть блат, куда от него денешься. Даже тут… Я вам, Митя, скажу по правде, не будь у дяди здесь блата, меня бы и на работу сюда не взяли и не отвели бы эти хоромы…

– Ну тогда все отлично. Телеграмму мне доверите? Она там понадобится.

– Конечно… А правда уже завтра получится?

Митя веско сказал:

– Марина, почтари веников не вяжут и лапти не плетут. Все получится, как в лучших домах Лондона…

– А я эту приговорку еще по Миусску помню…

– Марина, сядем болтать – мы еще столько всякого вспомним…

Про очередь на товарном дворе он нисколечко не врал – правда, рассказал не всё. Но то, о чем он умолчал, – уже не Маринина печаль. Да и для него никакая не печаль…

К застоявшемуся мотоциклу он вернулся часа через два – за болтовней о недалеком миусском прошлом время пролетело незаметно. Он и дольше бы проболтал с такой русалкой, но пора было и сдавать смену.

Застегнул шлем, сел на мотоцикл, но движка не включал – закурил и пускал дым, мечтательно глядя в пространство, благо за забором начинался огромный пустырь (собственно, тут город и кончался), так что пространства хватало в самом прямом смысле.

Молодая безалаберная кровь бушевала, когда он представлял себе Марину в том самом джинсовом платьице, на котором он медленно расстегивал фирменные пуговицы. Или снимал с нее красный халатик. По его разумению, в таких мыслях не было ничего плохого. Слепая, конечно, но не от рождения. Вспоминая все, что она сказала, точнее, мимоходом обронила, не нужно быть Шерлоком Холмсом или Эмилем Боевым, чтобы быстро сделать наверняка полностью соответствовавшие истине выводы…

Курить она бросила, когда перестала получать удовольствие от табака, год с лишним назад. Значит, и ослепла не так уж давно. «С лишним» – это не полтора и уж тем более не два. Можно с уверенностью предположить, что это связано с какой-то аварией на мотоцикле. Она ведь сама сказала: «Любила полихачить… вот и долихачилась». Значит, не пассажиркой сидела, а сама за рулем была…

Прошлым летом с ним могло произойти то же самое. Причем абсолютно не по его вине, никакого лихачества: поворачивал по всем правилам, не выше чем на тридцати – но кто же знал, что какая-то сука пролила там масло? Пятно масла на дороге для мотоциклиста – полный амбец. Произошло примерно то же самое, что в первом «Фантомасе» – разве что он кувыркнулся не так крепко, как тот французский мусор, – но все равно мотоцикл моментально снесло, и Мите удалось сделать все, чтоб он не полетел кувырком, а пошел боком. На его везение, выбросило не на дорогу, под колеса встречным машинам, а на неасфальтированную обочину. На его невезение, приложился так, что единственный раз в жизни стекла очков разлетелись на кучу осколков. На его везение, Митя, когда увидел, что тормознет его не кто иной, как старый могучий тополь, вовремя зажмурился. Осколочками порезало не только скулы и лоб, но и щеки. Седенький врач в травмпункте, куда Митя приехал в жутком облике (все лицо в засохшей крови), отмывая его физиономию, где перевязывая, где прилепляя пластырем тампоны, изрядно поворчал насчет бесшабашных рокеров, слушать ничего не желая о машинном масле на дороге. А напоследок сказал:

– Вы, молодой человек, гоняйте осмотрительнее. В вашем случае, не зажмурься вы вовремя, непременно осколки попали бы в глаза. А после этого часто слепнут с потерей зрения на сто процентов. И никакая операция не поможет, если повреждены сетчатка или зрительные нервы, а порой и то и другое. Потеря зрения на сто процентов. У меня подобных случаев с вашей братией было немало…

Что-то подобное могло и с Мариной произойти. Глаза выглядят, как бы это выразиться, совершенно целехонькими, и шрамов не видно, но разве он врач? Мало ли что случилось…

В общем, очень простой вывод: как минимум двадцать три годочка она жила совершенно зрячей. А уж за плечами двадцатитрехлетней красавицы просто не может не оказаться долгой и бурной… гм, личной жизни. Так что она должна маяться не только от скуки…

И вообще, для всех для них, как выяснилось с давних пор, существует вполне легальное, наукой признанное медицинское объяснение их суматошной жизни с погоней за доступным женским полом. С месяц назад мать Батуалы подсунула ему очередную медицинскую книгу. Так она его воспитывала – не компостировала мозги занудными нравоучениями, как некоторые, а подсовывала всякую полезную литературу (потом ходившую по рукам у всей кодлы). Вот только на сей раз это была не книга – точнее, книга, но переснятая на толстенную пачку фотографий отличного качества. «Введение в сексологию», у автора смешная короткая фамилия, издана в столице нашей Родины городе-герое Москве тиражом в тридцать тысяч экземпляров. В магазинах ее, конечно, не найти днем с огнем – и гораздо большим тиражом изданные интересные книги куда-то загадочно пропадали, до магазинов не доходя, а то, что стояло там на полках… Разве что на необитаемом острове читать, когда под рукой нет ничего другого.

Помимо прочего, они там наткнулись на интересное и где-то даже их полностью реабилитирующее определение – «юношеская гиперсексуальность». Свойственная в их возрасте, медицина заверяет, всем без исключения – кроме импотентов, но импотентов их лет они в жизни не видели. Выходило, что они ни при чем. Ничего общего с сексуальной озабоченностью, которую им часто некоторые шили, – как выяснилось, темные в медицине. Точно, сами они ни при чем. Биология и медицина подтверждают…

Фотографировать, проявлять и печатать они умели чуть ли не все – дело нехитрое, многие его еще в младших классах освоили. Так что очень быстро изрядное количество копий запорхало по району, а несколько были пущены в обмен на разные любопытные вещички. И теперь они прекрасно знали, что отвечать и иным девочкам, сетовавшим на некоторую их бесцеремонность и торопливость, и родителям, в который раз заводившим шарманку насчет безалаберной жизни и стращавшим надоевшими пугалками: можно дурную хворь подцепить, девочка может забеременеть и жениться заставит… Следовало мило улыбнуться девочке либо родителям во все шестьдесят четыре зуба и преспокойно ответить:

– Да я ж тут ни при чем. Это все юношеская гиперсексуальность виновата. Советская наука печатным шрифтом доказывает.

Часто в доказательство предъявлялись и фотокопии соответствующих страниц. После чего и девочки, и родители, как правило, озадаченно замолкали. А если кто-то из родителей и не унимался, то весь запал обращался исключительно против нынешних времен и нынешних врачей, печатающих сущую порнографию и тем наносящих непоправимый ущерб нравственности молодого поколения. Во времена юности родителей, конечно, такого печатного разврата не было, и тогдашняя молодежь росла в незапятнанной моральной чистоте. Чему верилось плохо. Конечно, когда родители были юными, у них не было ни магнитофонов, ни цветного кино, но, слушая рассказы иных взрослых мужиков и даже стариков-старушек о царских временах, делаешь вывод: отнюдь не поголовно была невинной тогдашняя молодежь, отнюдь…

Уже собравшись уезжать, Доцент наконец доискался, что у него сидело в подсознании, какие ассоциации, связанные с Мариной. Ну конечно, Дея! Очаровательная слепая девушка из романа Гюго «Человек, который смеется». Митя его прочитал в седьмом классе и навел на него одноклассников, в первую очередь Батуалу (тогда еще не Батуалу) и Сеньку (тогда уже Сеньку). Роман понравился всем. Написан был тяжеловесно, длинновато, совсем не так, как пишут сейчас, но, если пропускать ненужные длинноты, оставался забойнейший приключенческий сюжет. Гюго они и сейчас уважали. Одно не нравилось: во всех трех романах два героя и одна героиня гибнут. По их глубокому убеждению, такой лихой парень, как Жильят, и такая красотка, как Эсмеральда, просто обязаны были остаться в живых, и всё у них обязано было кончиться хорошо…

Да, действительно. Дея. Надо будет ей как-нибудь эту аналогию привести. Если уж она, как выяснилось, закончила филфак абаканского педа и потом несколько лет преподавала литературу в их родимой седьмой школе, этот роман должна прекрасно знать.

Да нет, пожалуй, не стоит. Это ее может только огорчить, такая вот аналогия. Дея у Гюго была слепой от рождения и, надо полагать, такой и осталась, а Марина упоминала мельком, что ее смотрел хороший аюканский окулист, чуть ли не профессор (вот только медицинских, как и других профессоров, в Аюкане не водится), и вроде бы даже, особенно не обнадеживая, намекал, что медицина тут может и помочь.

Ну, никто не мешает про себя называть её Дея – так гораздо красивее, чем Марина. Марин немерено, а Дея – одна. Джульетта на горизонте уже замаячила, теперь будет и Дея. «Если б я был султан, я б имел трех жен и тройной красотой был бы окружен…» Хорошо было редиске Абдулле, пока не объявился товарищ Сухов…

Он выехал со двора, быстро домчал до перекрестка, но свернул не направо, к виадуку, а налево. Если через пару сотен метров, миновав заправку, свернуть направо с асфальта, километр промчать по немощеной колее, попадаешь в поселок МПС, где многоэтажки этого района и кучкуются. А к багажнику надежно присобачена пятилитровая пластмассовая канистра. А в магазинчике в поселке тружеников стальных магистралей практически каждый день есть отличное бочковое пиво, и в это время дня очередей там нет. И можно купить на закуску сыр и буженину. Еще один плюс работы почтаря: прекрасно знаешь, как многое другое, и все продуктовые магазины города. То, чего нет в одном районе, наверняка отыщется в другом. Та же буженина – возле его дома три ларя, но буженины там сроду не бывало, а там, куда он едет, свежая лежит постоянно. И так со многим другим. Советская торговля – очень интересная контора…

Глава третья

Гангстеры во всей красе

Жизнь была не то чтобы удивительна, но определенно прекрасна. И потому, что этой ночью предстояло развлечение, ничуть не похожее на все прежние, и оттого, что впереди замаячили две стройные фигурки, опять-таки являвшие собой нечто новое в его жизни: Джульетта и Дея. Предположим, с Джульеттой – полная неясность, а с Деей – и вообще сплошной туман, и касательно обеих ничего не стоит загадывать наперед – и из суеверия, и из кое-какого жизненного опыта. И все же… Помнится, читал где-то: лучше туманные надежды, чем полное отсутствие таковых. Вот именно, в точку.

Полнехонькая канистра стояла тут же, в уголке, между стенным шкафом и стареньким столиком с магом и стопочками кассет. Дожидалась вечера – сегодня еще предстояло садиться на мотоцикл. Оставалось пускать дым в потолок, валяясь на диване и лениво, даже философски где-то, размышлять о причудливых зигзагах, которые иногда выписывает родной советский кинематограф.

Над диваном висели на аккуратно вколоченных гвоздиках две фотографии, черно-белая и цветная, обе размером примерно с журнал «Техника – молодежи» нового формата, не так уж и давно сменившего старый, побольше (Митя с шестьдесят восьмого года покупал журнал в киосках, а потом выписывал. Выписать его для рядового советского гражданина было делом нереальным, на почте в каталоге он значился, только вот всегда оказывалось, что лимит на подписку выбран. Но Митя-то благодаря месту работы такое провернул без особого труда – пара шоколадок знакомым девчонкам из нужного отдела городского узла связи – и все дела).

На черно-белой красовалась обнаженная по пояс красавица актриса Ольга Остроумова, она же, по фильму, Женечка Комелькова («А зори здесь тихие», ага), в том незабываемом эпизоде, когда суровый старшина устроил зенитчикам баню в прямом смысле слова. На цветном – эстонская раскрасавица блондинка со смешным забытым имечком. Эта вообще сидела голенькая. Отличные были фотографии, четкие, ничуть не похожие на те мутноватые, которыми торговали глухонемые или они сами переснимали. И неудивительно – фирма веников не вяжет и лаптей не плетет, знакомый из государственной фотографии, профессионал, переснимал с кусочков кинопленки, кадриков из фильмов.

Зимой семьдесят второго «А зори здесь тихие» вызвали в городе бурление нешуточного ажиотажа. Сам по себе фильм был отличный, на одном дыхании смотрелся (а старшеклассницы порой еще и похлюпывали носами, когда гибла очередная девчонка), но вот зрители мужского пола еще и живейшим образом интересовались той самой сценой в бане – до этого советский кинематограф, как уверяют журналы, газеты и телевидение, лучший в мире, подобными сценами никогда не одаривал.

Смешно и вспомнить, что творилось. Самые примитивные смотрели кино по нескольку раз. Митя помнил, как однажды у него за спиной раздавался громкий азартный шепот:

– Коль, смотри-смотри-смотри… Сейчас она с голыми грудяшками выскочит… Старайся взглядом всю охватить…

По большому счету это были не подкованные технически звездострадальцы, заслуживавшие лишь легонького презрения. Подкованные поступали иначе: едва начиналась банная сцена, по всем углам темного кинозала сверкали фотовспышки.

Но и это был ещё не высший пилотаж. Высший заключался в том, чтобы отыскать дорожку к киномеханикам. Очень многие знают, что на секунду экранного времени приходится двадцать четыре кадра кинопленки. Банная сцена длилась секунд пятнадцать, а то и подольше. Вот и умножьте кадры на секунды. Конечно, половину кадриков придется оставить в катушке, чтобы не наглеть. Ну а оставшееся умножьте еще на пять рублей – именно столько механики, паразиты, брали за один кадрик, прекрасно соображая, что пребывают в выгодном положении Петьки из старого анекдота: «Дорого? А ты, Василий Иваныч, по базару походи, авось подешевле найдешь…»

А откуда подешевле, если дело происходило в пустыне, где кроме них не было ни единой живой души, и у Петьки-продавца имелся в наличии мешок сухарей, который он и предлагал Василию Иванычу за подобранный тем мешок золота…

Киномеханики этот анекдот наверняка знали – кто ж его не знал? И пятерку им платили безропотно – дешевле нигде не найдешь. Как и их троица: они тогда пару месяцев уже работали на Главпочтамте, и деньги появились в количестве, неизмеримо превосходящем скудный доход школьника, полтинник на обед. И кое-какой житейский опыт обозначился. И новые знакомства завелись, с людьми уже постарше их, – окончив школу и двинув работать, они перешли в другую категорию: по закону несовершеннолетних, а по жизни взрослых. Так что по второму разу уже в кино не бегали и не гадали, где раздобыть фотовспышку. Знали, куда идти с приветом от того-то и того-то.

Из-за того, что приобщиться к прекрасному стремилось немало знающего жизнь и небедного народа, банная сцена на экране понемногу ужималась и ужималась, через пару недель Женя Комелькова и вовсе бесследно пропала, как будто и в баню весело не влетала.

Чуть позже они, уже привычно, поступили точно так же, когда в одном из клубов стали крутить «Последнюю реликвию» с той самой голенькой эстоночкой, такой, что всё отдай, и мало. Там всё было ещё циничнее: через неделю голая красотка вообще из фильма исчезла самым загадочным образом – очень уж короткая была сцена, и кадриков оказалось меньше, чем желающих, готовых выложить уже две трёшки… Такое вот насквозь незаконное, но прибыльное предприятие. Причем продавший им кадрики разбитной малый с ухмылочкой прокомментировал: дело хотя и незаконное, но по мизерной стоимости кадрика тянет не более чем на мелкую кражу, из-за которой никто под следствие не потащит. А от статьи «Распространение порнографии» при известной оборотистости увернуться легко: в конце концов, эта не проникшая с разлагающегося Запада фотография, а кадры из честных советских кинофильмов, разрешенных цензурой.

Ну а дальше совсем просто: знакомый фотограф снимки увеличил (содрав еще трешку за цветную пленку), а знакомый из мастерской кукольного театра и вовсе за пару огнетушителей вставил снимки в рамки и застеклил. Вообще-то они прикупили и другой кадрик: тот, где какие-то местные урки старинных времен захотели красотку изнасиловать (и понять их можно), двое завалили, а третий очень эффектно рвет на ней рубашку, так что грудки наружу на пару секунд. Однако этот кадр на увеличение не пошел – как-то он не очень гармонировал с первыми двумя. А так получилось неплохое украшение интерьера. Впрочем, даром третий кадр не пропал, все свои расходы они возместили – сами взяли фотоувеличитель и нашлепали для каждого десятка по два снимков на обычной фотобумаге – черно-белой, с открытку размером, которую в «Спорттоварах» можно было свободно купить и без блата в «Фотографии». И опять-таки пустили снимки в обмен на разные нужные вещички (особо циничный Батуала тем, кто кина не видел, эти фотки впендюривал как кадр из западного порнографического фильма, неведомыми путями попавшего в Советский Союз).

Еще какое-то время все три кадра служили темой для диспутов, и порой крайне эмоциональных. Вопросов на повестке дня всегда стояло три. Платят актрисам премию за съемки голышом или это входит в их служебные обязанности? Если они снимаются голышом, по жизни они ляди или нет? И если да, то кто их жарит – свои киношники или кто-то на стороне? Очень жаркими бывали дискуссии, но потом как-то незаметно прекратились – из-за полной невозможности докопаться до истины.

А там и ажиотаж столь же незаметно схлынул. Когда через пару лет вышел «Романс о влюбленных», где героиня тоже появлялась голышом, не наблюдалось уже фотовспышек, и за кадриками никто не охотился. Эротики в советском кинематографе не особенно и прибавилось, но она уже не казалась манящей экзотикой…

Знакомо клацнул замок на входной двери, зацокали когти по доскам. Пират в Митину комнату не полез – только что виделись, – шумно плюхнулся на свою подстилку в уголке большой проходной комнаты, отгороженном для него двумя книжными шкафами, привезенными из Миусска. Зато объявился младший брательник, присел на уголок дивана (больше, благодаря Митиной хитрой стратегии, сидеть в комнате было не на чем), попросил:

– Мить, сигаретку дай.

– Свои иметь надо, – проворчал Митя исключительно для порядка (брательник этой весной закончил всего-навсего восьмой класс, заработать было негде, а мать на мелкие расходы выдавала скупо, и о том, что он курит, пока не знала). И хорошо, что не знала, – нешуточный втык получил бы Костик, упорно почитавшийся мамой «еще маленьким». И великодушно махнул рукой: – Вон, на книжной полке блок лежит, возьми пачку. И мне кинь, у меня последняя… Вечером вчера где болтался? С Нинкой в кино ходил?

– Ага.

– Вторая серия была?

– Помацал в подъезде, – не без затаенной гордости сообщил младший братец.

– Это дело хорошее, – сказал Митя. – Чем человек на мышку похож? Оба половую щель ищут… Трепыхается еще?

– Да нет, попривыкла чуточку…

– Под юбочку лазил?

– Нет, пугается…

– Учи вас жизни… – усмехнулся Митя. – Знает, что ты на той неделе учиться уезжаешь?

– Ну да. Писать обещала.

– Ага, жди, – сказал Митя. – Пару писем черканет, а потом позабудет тебя на фиг, найдется кому вторую серию по подъездам устраивать. (Душевно травмировать брательничка он не боялся – не было там романтической любви ни у него, ни у Нинки.) Да и ты позабудешь – шантарские девки завертят. Их там много… Вот тебе и удобный случай. Навешай ей на уши побольше лирики – как тебе тяжко с ней расставаться, как ты без нее тосковать будешь в здоровущем городе, где ни кентов, ни знакомых… И всё такое прочее. Дать всё равно не даст, испугается по молодости, а вот в плавки залезть можешь. Авось разрешит тоскующему-то… Ты, главное, лирику убедительно вешай, чтобы ее проняло… Усек?

– Да усек…

– Ты куда это уставился так заинтересованно? – перехватил Митя взгляд Костика. – Ну, пиво там, пиво, не чай же… Я сейчас уеду с кентами. Можешь кружечку налить, хрен с тобой, только не вздумай водой доливать, как в прошлый раз учудил.

– Да когда это было… Я тогда не разбирался.

– Когда было, когда было… – проворчал Митя. – Всего-то на прошлый Новый год. Резко повзрослел с тех пор малюточка, ага. Мама всё думает, что он ребеночек, а у ребеночка в стакан не влазит, дымит и пиво у меня отливает. В общем, кружечку бери, и не более того. Самим нужно. Усек?

– Усек… Я за кружкой пошел?

– Валяй…

Оживившись, братец пошел на кухню. Брательник был – отрезанный ломоть. Закончив восемь классов, аттестатом зрелости[24] не прельстился, может, еще и оттого, что Митя для него три года был живым завлекательным примером: без всякого высшего образования заколачивал побольше инженера. Толку-то в этом образовании? Вот братец и поступил в шантарский техан на бурильщика, чтобы потом зашибать на северах вовсе уж дурную деньгу. Мать по этому поводу изрядно поохала, но отговорить не смогла. Что до Мити, он братца перед матерью старался защищать как мог убедительнее. В том числе и из соображений, что уж там, меркантильных: через неделю брательник уезжал в Шантарск, и Митя становился единственным обитателем двухкомнатной квартиры в паре минут ходьбы от центра города (немецкий овчар Пират, не будучи гомо сапиенсом, в расчет не брался). Личную жизнь это должно было облегчить неслыханно – да и вообще жизнь…

Мимоходом глянул на часы – времени хватало. С кентами договорился встретиться у гаража в пять, а сейчас без четверти. Предстоял очередной поход за культурой, на сей раз чисто за культурой – как оно летом всегда и бывало. Летом в библиотеке, куда они все трое собирались, не попиратствуешь…

Они читали много. Почти вся кодла читала много. Само собой разумеется, никто из них не был студентом и уж тем более – интеллигентом. Когда они учились в школе, слово «интеллигент» было не оскорбительным, за которое с ходу бьют в торец, и даже не ругательным, но безусловно обидным для нормального пацана. Интеллигент представал неким растяпистым существом, которое носит очки минус десять, не вылазит из консерваторий с филармониями, хмелеет, понюхав пробку, и уж безусловно не способно снять девочку, не говоря уж о том, чтобы впялить ей качественно. Кому охота в свой адрес такое услышать? То-то и оно…

Но читали они все много. Если подумать, должно быть, оттого, что их детство (особенно у Мити в Миусске) на развлечения было крайне скупо: кино, новогодние утренники, купание летом, рыбалка да Масленица. Ну, еще демонстрации – первомайская, на Девятое мая и на Седьмое ноября. И всё. Батуале с Сенькой было чуток интереснее жить – у них родители телевизоры купили, когда им было лет по десять, а у Мити мать расстаралась, когда ему стукнуло шестнадцать. Да и толку с этого телевизора. Каналов целых два, но на деле, считай, полтора: второй вещает недолго, раза в три меньше, чем первый. Бывают порой интересные многосерийные фильмы, даже западные, но не особенно часто. А обычно кино – пореже чем раз в день. Хорошо еще, часто идут «Кабачок «Тринадцать стульев» (говорят, Лёнька его любит, оттого и кажут чуть ли не два раза в месяц), футбол и хоккей, праздничные «Голубые огоньки», а уж под Новый год обязательно покажут, как пляшут полуголые гэдээровские девочки из «Фридрихштадпаласа». Снова нашим нельзя, а братским немцам можно. В который раз вспоминается: доктору, значит, можно закладывать, а отцу Кабани, выходит, вредно.

Вот и пристрастились в свое время к книгам – да и потом их не разлюбили, привычка читать осталась. К тому же в холодное время года была и другая положительная сторона: библиотека, сама того не ведая (то-то было бы визгу, если бы проведали!), служила еще и книжным магазином – в отличие от настоящих книжных, совершенно бесплатным. В настоящих книжных – хоть шаром покати. Исключение разве что военторг в поселке МПС, где порой появлялось что-то интересное, продававшееся свободно. Митя там недавно купил «Вооружение иностранных армий», ценное кучей фотографий танков, броневиков и военных самолетов, и «Историю Первой мировой войны» – толстенный скучнейший том, но опять-таки изобиловавший интересными фотографиями. Зато библиотека… Она и есть библиотека, там куча интересного на полках, а полки стоят густо, закрывая читателей от библиотекарши, сидящей себе мирно за столом…

Технология отработана давно и безукоризненно. Как только подступали холода и все надевали под пиджаки свитера, тут и начинался «пиратский сезон»… Пиджак расстегнут, а свитер мешковатый и длинный, подобранный как минимум на размер больше. Нужно только улучить подходящий момент, когда нет посторонних глаз. Книга (а то и две, если не особенно толстые) молниеносным отработанным движением отправляется под свитер, а ремень заранее застегнут соответствующим манером – чтобы надежно прижимал книгу к пузу и чтобы она свитер не оттопыривала. Библиотекарша никогда особенно не приглядывается, ей и невдомек, что иные тянущиеся к знаниям и изящной словесности молодые люди – чересчур уж активные читатели. Во всяком случае, за три сезона, в преддверии четвертого, ни разу не запоролись. Какой-то учет у них там есть – не одни Доцент, Батуала и Сенька такие умные (они об этом увлекательном и полезном занятии узнали в свое время как раз от старших), библиотекарши давно уразумели, что книги таскают. Но нет у них возможности всё время следить за каждым… К тому же материальной ответственности они явно не несут – иначе как раз неустанно бдили бы, как тот Зоркий Сокол. А так – давно прокатывает…

Каждый, конечно, выбирал по своему вкусу. Сенька упор делал на западные романы, особенно детективные и приключенческие (правда, не так уж часто попадавшиеся). Доцент – на то, что казалось ему интересным, коллекционировал фантастику (и подобрал уже восемь томов из двадцатипятитомной «Библиотеки современной фантастики»). Батуала был падок на те книги, которые характеризовал так: «секс-насилие-убийство». А в общем – что покажется достойным внимания, то и улетучится вместе с ними. Иногда сам, если сегодня улова нет, поможешь кенту – если он покажет тебе книгу, держа ее вверх ногами, значит, она ему нужна, но места под свитером уже нет.

У всех троих была мечта – заполучить «Анжелику». Сначала они в седьмом классе всеми правдами и неправдами просочились на два фильма о прекрасной маркизе, шедшие с грозной надписью на афишах о детях шестнадцать лет. А три года назад вышел толстенный роман, о котором упоминалось в титрах. Это было нечто… В семьдесят третьем удалось посредством сложных обменов заполучить одну-единственную книгу, которая обошла всю кодлу, даже тех, кто не особенно чтением интересовался, – столько там было подробно описанных эротических сцен… Книга выдавалась очередному читателю всего на сутки со строжайшим наказом не вырывать страниц и не задерживать очередь. Ну, предположим, не вся кодла познакомилась с французским шедевром – когда неначитанными оставалось человека четыре, редиска Буратино, по пьянке отправившийся куда-то вечером с «Анжеликой», по пьянке ее и потерял, сам не помнил где, – кому-то крепенько повезло. За что разгильдяй Буратино, опять-таки по пьянке, был легенько бит, но книгу это не вернуло.

Увы и ах… Надыбать «Анжелику» во время пиратских рейдов не представлялось возможным. Как грустно сообщила библиотекарша, когда они о такой книге спросили:

– Утащили, давно уже…

Кто-то их цинично опередил. Есть же прохвосты, для которых нет ничего святого, нахально ворующие книги из советских библиотек! И как их только земля носит, волков позорных?

…Раздолбанный магнитофон орал давно знакомым хриплым голосом. Запись, конечно, была скверная, не запись, а бог весть какая перезапись, но другой и взять неоткуда, это все прекрасно знают…

Потом у них была уха,и заливные потроха.Потом поймали женихаи долго били.Потом снялись плясать в избе,потом дрались не по злобе,и человеческое все в себе поистребили.

Катай сосредоточенно слушал – годившийся им всем в отцы мужик… впрочем, нет, как и полагалось правильному зэку, пусть и завязавшему десять лет назад, слова «мужик» Катай не переносил. Не оскорбительное для него, но категорически его былому статусу не подходившее. Годившийся им всем в отцы человек интересного телосложения – на полголовы ниже самого низкорослого из них Сеньки, но вот чуть не раза в два пошире. Стрижка ежиком, квадратная физиономия старого шоферюги, каковым Катай последние девять лет и пахал.

– Ну, что… – сказал он, когда кассета кончилась. – Песня хорошая. Люблю я хрипатого, у него песни за душу берут. И хоть сам не сидел, иные так написаны, будто не один срок чалился… Я про другое. Гармонист этот, от чьего лица поется, – пидор конченый. В хорошем смысле слова…

– Почему? – с любопытством спросил Батуала.

– А ты подумай и прикинь хрен к носу… Сразу ясно, что он раздолбай и хозяин косорукий! То в огороде недород, то скот падет. Во множественном числе «скот» – значит, не одна у него коровенка или там овечка. И падает у него одного – про других ничего не сказано. Я сам деревенский, за скотинок говна повыгребал… Если нет никакой эпидемии, скот только у раздолбая падёт… Теперь – гуси. Гусей некормленых косяк… Косяк – значит, много. А что же они некормленые? Значит, сам не покормил, а ведь по песне не алкаш, должен за гусями смотреть. И что у него за баба, если гусей некормлеными оставила, а он ей в репу не дал? Собак самое малое две: цепные псы взбесились… По всему выходит, хозяйство немаленькое, а присмотра за ним никакого. Кто ж ему тут виноват? А потом еще хлеще. Обосрал он смотринам всю малину. Чего-то жениху нашептал такого, что тот в побег сорвался, так что его ловили и били. И драка, есть такое подозрение, не без его шепотков началась, ежели сопоставить со всем прочим. Нет, гнилой должен быть экземпляр, на весь организм гнилой… Ладно. Соловья трухой не кормят… Вы же ждете, чтобы я вам расклады дал?

– Да оно бы хотелось, – сказал Батуала, и Доцент с Сенькой навострили уши.

– Расклады… Дело вы задумали копеечное, на которое человек солидный в жизни не подпишется. Только если я вас буду отговаривать, вы ж все равно пойдете, у вас еще детство в жопе играет. Как у меня в ваши годы… Так что придется вам совет дать… Во первых строках – заранее готовьтесь, что можете запороться. Всегда надо допускать, что можешь запороться, чтобы у мусоров вести себя грамотно, а не на ходу придумывать – тык-мык… Если уйдете чисто, потом вам ничего не докажут. Запороться можете исключительно на деле. Могут взять трех, могут двух, а могут и ни одного. Все равно заранее знайте, как лепить горбатого. Если возьмут всех или двоих, быстро прочухают, что вы из одной кодлы. Карпуха первым опознает. А если одного, пусть стоит на своем: с кем был, знать не знает. Только что познакомились в забегаловке или у ларя, раздавили пузырь, побазарили, решили подломать ларек… Тогда и спрос чуток меньше, не пришьют ни «организованную группу», ни «по предварительному сговору». Нажрались, кураж пошел, вот и решили брать первое попавшееся… Просекли?

– Чего ж тут не просечь…

– Теперь… Заметут вас или не заметут, готовьтесь, что ущерба на вас торгованы повесят больше, чем вы наворотили. Все свои недостачи на вас спишут. А в том ларьке обе бабы, долго думать не надо, – те еще профуры ломовые. Я сам туда хожу, да вы и сами их сто раз видели. И пакши[25] видели. Пальцы грязные, а на пальцах рыжья понадевано… Когда мы с Филей, царство ему небесное, спалились в первый раз на магазине, торгаши на нас повесили столько, что четверо не унесут, все свои растраты и недостачи – да еще, очень может быть, когда утром увидели подломанный магаз, раньше, чем мусоров вызвать, по сумке себе нагребли. Ларь был не простой, а орсовский[26]. Ну, мы с Филей и без того взяли столько, что на срок хватало – у них там и коньячок хороший был, и сухая колбаска, и сыр с дырками, и курятина в собственном соку. И еще разное. Только торгашам не обломилось. Мусора точно знали, сколько мы взяли, – нас тот пидор и заложил, к которому мы с мешками пришли и на хранение оставили… И все равно на срок хватало, да и условный на обоих висел… В общем, это тоже учитывайте. Теперь так… Даже если что и припишут, отмотаетесь. Ущерб, пусть и не копеечный, всё равно не тяжелый. С одной стороны, кража со взломом и хищение социалистической собственности, а с другой – у вас анкеты чистые, даже приводов нет. Жалко, что вы двое не комсомольцы. Ну, все равно характеристики с работы напишут хорошие, залетели по первости, вину осознаете, чистосердечно раскаиваетесь и обещаете загладить ударным трудом на благо советского общества… Ну и адвоката не забудьте, про которого я вам бумажку написал. Берет недорого, у нас тут не столицы, а дело знает. С вашими получками будет и ненапряжно. А главное – не попадаете ни под какую кампанию. Хуже нет, когда у нас объявят кампанию: неважно, по борьбе с чем-то или за что-то. Тут уж всем, кто под кампанию попал, решают по полной, не «от», а как раз «до»… – Он ухмыльнулся не без некоторой мечтательности. – Хотя бывают кампании и полезные. Я под такую при Лысом попал. Лысому очередная блажь стукнула в дурную башку: что граждан преступников можно перевоспитать честным трудом в здоровом коллективе. Вот и шуранула кампания – за гуманизьм в отношении бритых ежиков, то есть нас. Какие рэцэдэ[27] под эту кампанию откинулись[28], вы б видели… Мне навесили семерик, отсидел год, тут как раз кампания. Выпустили меня на «химию», тогда как раз в Знаменском бетонный завод строили. Повкалывал я там годик ударно – освободили вчистую, и пошел я на свободу с чистой совестью. Ну лично я тогда и завязал, только не из сознательности, а потому, что стало ясно: толкового вора из меня не получится. Так и буду, как Косой в кинокомедии: украл, выпил, в тюрьму… Завязал и не жалею. Короче, вы все поняли? Ладушки. И еще запомните намертво: за решеткой и за проволокой романтики нет. Я тут послушал вашего Гуню, как он вам про тюремную романтику заправлял, а вы и уши развесили, будто вам девки минет делают… Дурак ваш Гуня. Просто-напросто свезло – попал на путную зону, да по вашей родной двести шестой[29], да по самой легкой части. Год отсидел, вышел условно-досрочно с оставшимся годом. Таких на зоне тьма-тьмущая, их не прижимают особо, но и за серьезных людей не считают. Одно слово – «старый вор по кличке Жопа». Зато выйдут – блатари блатарями. Не столь блатные, как доходные. Анекдот есть. Мамаша соседке жалуется: «Мой Ванечка с зоны пришел такой блатной, такой блатной… Попрошу курей покормить, отмахнется: «Пусть хрен клюют!» Попрошу свиней покормить – отмахнется: «Пусть хрен жуют!» И кличка у него страшно блатная: Машка-Пидарас». Усекли? И вот что еще. Перед делом не бухать – так, по глотку, чтобы пахло. И перчатки наденьте, а то пальцев наляпаете там и сям. Вот и все вроде. Ну, за науку и мне парочку прихватите. – Он улыбнулся одним лицом, без участия глаз. – Говорят же – вербованное всегда слаще. А теперь поговорим, как вам засветить дятла. Есть простые придумки, старые, но надежные, работают как часы…

…Ларек «Фрукты-овощи», не такой уж маленький, располагался в самом уголке Дикого Леса – за ним и начинался тот пустырник, где устраивали новогодние елки. Сигнализации там не имелось отроду, что задачу крайне облегчало. В обычное время его ярко освещали два угловых фонаря, на их улице и на перпендикулярной. Вот только час назад оба фонаря загасили стальными шариками от подшипников Батуала с Доцентом – рогатками они не баловались давно, не малолетки, но старых навыков не растеряли. Правда, былыми снайперами уже не были – Батуала фонарь расколол со второго шарика, а Доцент и вовсе с третьего. Но проделано все было быстро и осталось незамеченным. Аварийщики из-за такого пустяка по темени дергаться бы не стали, обязательно отложат на завтра, даже если узнают. А в милиции как раз пересменок: на дежурство заступает ночная смена, а во дворе начинается развод «канареек»[30]. Уходящей смене уже не до всякой мелочовки, а пришедшей – пока не до нее. И «луноходов» на ночных улицах на какое-то время остается минимум. Как выражался Остап Бендер, все учтено могучим ураганом…

Одно картину чуточку портило – тусклая лампочка над задней дверью ларька. Но жить ей оставалось всего ничего. Что приятнее, обе улицы пусты, как вымерли, прохожих нет. Главная опасность, учил Катай, – бдительные граждане-полуночники. Глянет такой в окно, заметит что-то подозрительное и исполнит свой гражданский долг, сука, вызовет мусоров. Но это уж – неизбежная случайность, с которой ничего не поделаешь. В основном на лес выходят окна домов своего района, а здешние полуночники давно усвоили, что они ничего не видели, не слышали и знать не знают…

– Пошли, – распорядился Батуала.

Они быстренько перебежали пустую дорогу, враз оказались у киоска, и Батуала с ходу засветил очередным шариком от подшипника по лампочке. С трех метров и юный пионер не промахнулся бы. Лампочка скоропостижно скончалась, как член Политбюро ЦК КПСС из очередного некролога, которым партия и правительство с прискорбием извещали, – вот только лампочкам некрологов не полагается. И шума получилось не особенно много.

Все обговорено заранее – они этот киоск знали не первый год. Батуала – в осенних перчатках без подкладки, как и остальные, – достал из внутреннего кармана куртки короткий ломик со сплющенным концом. Хлипконькая дверь киоска, кроме паршивенького врезного замка, запиралась на широкий железный засов, косо ее пересекавший. Замок они трогать не стали – можно было поступить гораздо проще, чем подбирать ключи к этому музейному экспонату. Другой конец засова крепился на толстом железном кольце с острым штырем, забитым в старые, малость подтрухлявевшие доски киоска. Батуала этот конец поддел ломиком, налег обеими руками и вмиг выковырял из дощатой стены. Стоявший тут же наготове Доцент подхватил засов и осторожненько опустил на землю. Все было проделано почти бесшумно. Сенька, как и полагалось по плану, стоял наготове с тремя свернутыми мешками из-под картошки, прихваченными из собственных подвалов.

Тем же ломиком Батуала поддел дверь над замком и, понатужившись, быстренько ее подломил. Они вошли внутрь, тщательно прикрыв за собой дверь. Доцент посветил фонариком, как учил Катай, не поднимая луч выше большого окна с прилавком. Удовлетворенно хмыкнул, увидев груду арбузов – их подвезли под вечер, к закрытию; и торговать собирались завтра. Пахло чуток подгнившими фруктами-овощами, стояла утешительная тишина. Оставшийся на атасе снаружи Сенька тревожного свиста не запускал.

Все заняло какие-то минуты: Доцент светил фонариком, а Батуала приглядывался к ножкам – у спелых арбузов они усохшие, скорченные, а то и вовсе отсутствуют. Для надежности постукивал ломиком, по звуку вычисляя спелые. В два мешка улеглись по три арбуза, в один – пять, парочка предназначалась Катаю. Те, что не подходили, они бесцеремонно отпихивали ногами, не заботясь, разобьются ягодки (арбуз, как известно, – тоже ягода) от такого обращения или нет. Открыли дверь, тихонько позвали Сеньку – и трое, прихватив по мешку, выскочили в полумрак. Быстренько загнали штырь на прежнее место – он вошел не до конца, но забивать его, как было, нет смысла, все равно взломанную дверь наспех не починишь, да и никому это не нужно, до утра не заметят, и ладненько…

Взвалив тяжелые мешки на спину, легким бегом нырнули в Дикий Лес. Прошли по нему метров двадцать, перешли дорогу и разошлись по дворам. Сделано чисто, как в лучших домах Лондо́на.

Поднявшись к себе на второй этаж, Доцент открыл дверь, зажег свет в прихожей. Отсюда видел, что в темной большой комнате кровать братишки пуста – шлялся где-то, из молодых да ранних. Моментально проснулся Пират, подскочил, вертя хвостом, с большим интересом обнюхал мешок и разочарованно ушел на место, не вынюхав ничего для себя вкусного.

Вот теперь все было в порядке, нагрянь сюда вся уголовка города. На арбузах не бывает этикеток с названием магазина, и не докажешь, откуда они произошли. С их зарплатами каждый мог завтра купить таких арбузов немерено, но так – гораздо интереснее. Вытащив один арбузик – как и остальные, килограммов на пять, – Доцент устроил его на столе в кухне, раскрыл нож и вырезал широкий ломоть во всю ягодку. Еще по хрусту, с каким входило лезвие, было ясно, что Батуала не подкачал. И точно, арбуз оказался краснющим, с хрупкой созревшей мякотью. Доцент с удовольствием откусил с края изрядный кусман, держа ломоть над тарелкой, чтобы не капать на пол соком.

Ага. Щелкнул замок, блудный брательник вернулся. Объявившись в кухне, Костик понятливо покивал:

– Что, на дороге валялись?

– А где ж еще, – сказал Митя, сплевывая в горсть скользкие черные семечки. – Лопай, всем хватит.

– Киоск подломили?

Митя ухмыльнулся:

– «Бриллиантовую руку» помнишь? Как говорил мой знакомый покойник: я слишком много знал… Ты-то где болтался? Нинку прижимал?

– Да нет, – сказал брательник с этаким горделивым выражением лица, откромсывая Митиным ножом себе ломоть. – Мы с Чингисханом и Флинтом неслабую подлянку мусору устроили.

Митя беззлобно проворчал:

– Кличек понабрали, как у больших… Да пожутчее: Чингисхан, Флинт и с некоторых пор – Ягуар… Торопитесь жить, молодежь… Ладно. Мусору устроить подлянку – святое дело, сто грехов простится… Рассказывай.

– Идем и смотрим: мусорок при полной форме девку в лес ведет. Ну, мы тишком за ними – по Дикому Лесу на ощупь пройдем, как Чингачгук Большой Змей. Мусорок совсем сопливый, лысопогонник[31], явно только после армии. Ну, пообжимались они на полянке, потом он с нее плавки стягивает. Она ничего, не барахтется. Прислонил ее к дереву, думаем – ясно, собрался встояк жарить, только он штаны спустил, Флинт ему аккурат по жопе шариком из рогатки. Он как заорет от неожиданности! А девка ничего не поняла, не визгнула. Ну, мы ходу… Как подляна, Мить?

Подумав, Митя сказал наставительно, вполне серьезно:

– Хреновая подляна, брателло. Такую даже мусору делать нельзя. Начнешь девок жарить – сам поймешь. Поставь себя на его место. Раз он девку в лесу примостил – упасть им негде, хаты нет. Может, он ее месяц фаловал и первый раз загнать ей собрался. И в самый интересный момент прилетает больно по жопе… Да от такого нестоячку заработать можно, как два пальца… Нет, так даже с мусорами нельзя. Должна быть мужская солидарность. Уловил?

– Ты б слышал, как он заблажил…

– Ты б так же заблажил, – сказал Митя с прежней суровостью. – Неаккуратно, брателло. Ладно, потом сам поймешь, какую херню спорол. – Он хмыкнул. – А вообще, интересно, чем там кончилось. Сомнительно мне, чтобы мусорок ей после такого все же загнал…

Глава четвертая

Дея и Джульетта

Митя определенно имел некоторые основания собой немножко гордиться. И часа не прошло, как всё было в ажуре.

Он с чувством исполненного долга покуривал у крыльца дома номер два по Крутоярской, сорок восемь. Впритык к крыльцу стоял «ГАЗ-51» с длинным низким грузовым прицепом, на котором красовались два темно-красных контейнера («контейнера́», как из того же самого профессионального шика выражались грузчики трансагентства), один закрытый, под пломбой, у второго, уже пустого, дверцы распахнуты. Два спеца по доставке домашних вещей населению (и сдиранию калыма с этого самого населения) только что унесли в квартиру Марины последнее, что в контейнере оставалось, – телевизор вместе с матрасом, которым его обернули перед отправкой, дабы не разбился.

А там и вышли сами – низенький и пузатенький лысоватый шофер в стариковских черных брюках и такой же, как у Мити, офицерской рубашке навыпуск (шофера их часто носили по причине удобства военной одежды) и Сева Горшенин, старший брат Чимергеса, лет на десять Мити постарше. Примечательного облика был мужик: одет кое-как, в затрапезное, как и положено грузчику, весь день таскавшему то грязное, то пыльное, а вот на пальце – массивный золотой перстень, Митя точно знал, не дутый. У этих оборотистых мужичков, именовавших себя с полным на то основанием «мастерами машинного доения» или сокращенно «доярами», как и у почтарей, был свой шик в том, что касалось внешнего облика: старая потрепанная одежонка и золотой перстень, не купленный в магазине, а сделанный в ювелирной мастерской по заказу и стоивший пару, а то и тройку месячных зарплат честного советского инженера. И, соответственно, примерно в недельный калым «дояров». Они там калымили совершенно дурную денежку, так что многое могли себе позволить.

– Все как в аптеке, – сказал Севка, отряхивая от пыли мятый пиджачок. И посмотрел выжидательно.

Митя слазил в сумку на багажнике мотоцикла, потом в карман, честно отдал всё обещанное.

Севка спрятал обещанное и во внутренние карманы пиджака, и в нагрудный, оглянулся на вход и хмыкнул:

– Ты что, к ней клинья бьешь?

– А тебе не похеру мороз? – ответил Митя с широкой улыбкой.

– Да похеру, интересно просто. Девка отпадная, ничего не скажешь. А что не видит, так даже лучше – в случае чего ни твоей похмельной рожи не увидит, ни фонаря под глазом. Можешь ей заливать, что ты Ален Делон… То-то мы голову ломали – с чего это ты взялся тимуровца изображать да еще своими собственными бабками рассчитываться. А оно вона что. Глаз на нее положил.

– Идешь ты боком, товарищ Всеволод, – сказал Митя без малейшего раздражения, наоборот, чуточку польщенный.

– Да, я б такой тоже вдул со всем усердием…

– Иди сам над собой поработай, – сказал Митя. – По три сексуальные ходки за ночь, не меняя руки.

– Молодые вы еще, – не без печали сказал незнакомый Мите шофер. – В ваши годы козленку увидишь – уже встает, а теперь одной рукой ее за звезду держишь, а второй хрен теребишь…

Митя посмотрел на него не без скрытого превосходства, как и Севка, отнюдь не твердокаменный по части супружеской верности. Годочков этому пузатику не менее сорока пяти, подумал Митя с тем же превосходством. Он категорически не мог представить, что сам когда-нибудь будет таким же и станет таким же макаром обходиться с девками. Сама мысль об этом казалась нелепой и нереальной.

– Ты как, к нам не надумал? – спросил Севка. – Зайца, точно тебе говорю, через неделю по собственному желанию вышибают, спалился Заяц, хоть и старый дояр. Ну да никогда не знаешь, где налетишь… Местечко освободится. А к ним, сам знаешь, с улицы хрен попадешь. Тут нужен не блат, а великий блат. В нашем лице.

– Да знаю, – сказал Митя. – Как-то оно не тянет…

– Деньги дурные, дурило. Ты таких и не видел. И свободы не меньше, чем у тебя сейчас. Прикинь хрен к носу, время есть. Ладно, мы покатили…

Они попрощались за руку, и контейнеровоз поехал к воротам. Ну конечно, не терпелось Севке вернуться на товарный двор и вмазать калымной. Вот это-то Митю и останавливало от перехода в «дояры». Севка ничуть не преувеличивал – и свободы там было не меньше, чем у него сейчас, и деньги дурные. Вот только пили там зверски – с утра, съехавшись к началу дня, принимали пару пузырей, да не вина, а исключительно чего покрепче, по ходу работы то и дело догонялись, а вечером, уже опять собравшись всем коллективом, прежде чем разъехаться по домам, устраивали уже банкет на пару наскоков. И так – без перерывов на выходные и праздники. Севка сам говорил, что за полгода ни дня трезвым не был. А их бригадир с идеально к нему подходившей фамилией Гудим, услышав это, расхохотался и изрек:

– Интеллигент ты еще, Севка. Я тут пять лет работаю и трезвого дня не помню…

Вряд ли он врал. Именно эта жизнь «дояров» Митю и останавливала от вступления в их невеликие, но крайне сплоченные ряды. При всей любви их кодлы к винишку пить так, да еще главным образом водку, уж чересчур…

Бросил окурок в разинутый клюв железного пингвина, крашенного, в подражание настоящему пингвину, в черно-белое, – недавно именно такие урны по всему Аюкану и натыкали. Посмотрел направо – к нему целеустремленно чапал Акимыч в своем всегдашнем песочного цвета ношеном костюмчике, седой, но без намека на лысину, с планками в пять рядов. Ровесник Митиного отца, тоже с двадцать третьего, – три года назад, через две недели после того, как Митя угодил в почтари, первой его телеграммой на этот адрес была как раз поздравительная Акимычу с пятидесятилетием. Почтового ящика, куда обычно такие беспощадно швыряли, тут не имелось, пришлось тащиться на вахту, а на вахте сам Акимыч и болтался. Да и потом каждый год Акимычу шли поздравительные, и с днем рождения, и со всеми праздниками, всякий раз городов из нескольких.

– Разгрузили контейнер? – деловым тоном поинтересовался Акимыч.

– В лучшем виде, – сказал Митя самым миролюбивым тоном.

– А ты, значит, бескорыстный помощник?

– А как же, – сказал Митя. – Мы, советские комсомольцы, именно так ВЛКСМ и воспитаны. Как в песне про Неуловимых поется: вы нам только шепните, мы на помощь придём…

– Ну-ну… – с непонятной интонацией сказал Акимыч, меряя его взглядом, каковой, должно быть, считался у него проницательным. – Без шлема сегодня?

– Да в квартире шлем остался. Схожу заберу.

– Ну-ну, – повторил Акимыч. – Ладно, значит, за Марину Олеговну в этом плане беспокоиться не надо… Ну, бывай, Петя…

– Митя.

– Ну, все равно бывай…

Он повернулся и той же деловой походкой направился к главному зданию. Глядя ему вслед, Митя раздумывал: показалось ему, или в самом деле седой выделил голосом «в этом плане». Уписаться можно, до чего мы проницательные…

Ну, должность такая. Митя и эти нюансы давно знал. Официально Акимыч числился здесь завучем, но по сравнению со школьными завучами работы у него было раз в двадцать меньше. Так что ветеран войны и труда с одобрения начальства исполнял тут, применяя сравнения из других мест, должность коменданта. Примерно так. Ничего удивительного. Коменданты бывают не только в армии. В родимом ЗЗ, как и в прочих женских общежитиях, главовчарки официально именовались не «начальницами» или «директорами», а как раз «комендантами». Другое дело, что здешний комендант, официальный он там или вовсе не официальный, не имеет ни прав, ни полномочий лезть в неслужебную жизнь совершеннолетней и дееспособной Марины Олеговны – в чем собою являет полную противоположность комендантам-главовчаркам… Вот и идет он боком со своими проницательными взглядами и голосовыми нюансами.

Постучав для приличия костяшками пальцев в распахнутую дверь, Митя вошел и хозяйственно дверь за собой прикрыл. Вот теперь квартирка приобрела вполне жилой вид: деревянная кровать, платяной шкаф, столик и два кресла, телевизор на четырех тоненьких ножках врастопырку, книжная полка. Разве что посреди комнаты – узлы из простыней, скорее всего, с одеждой и два здоровенных мешка из-под картошки, судя по многочисленным острым уголкам, топырившим мешки, с книгами.

Марина перебирала содержимое еще одного, уже развязанного узла – не ощупывала, а словно бы гладила кончикам пальцев то одно, то другое. Митя там увидел разные безделушки (парочка таких же и у него дома стояла на телевизоре как память о миусском детстве) и в точности такой толстенный большой альбом для фотографий, как и у него, – обтянутый черным плюшем, с тисненным в уголке серебряным силуэтом крейсера «Аврора», взлетающими праздничными ракетами и датой 1917–1967. Ну да, шестьдесят седьмой год, мамина знакомая ему на праздники и подарила, написав на внутренней странице обложки: «Митя, будь честным, учись на совесть!» Пожелания эти он выполнил лишь частично: считал себя пусть и не стопроцентно, но честным, а вот с учебой на совесть после шестого класса как-то не заладилось, и особенно не ладилось до самого выпускного…

Интересно было бы ее фотографии посмотреть, подумал Митя. Но не будешь же с налёту спрашивать разрешения… Потом как-нибудь. Тем более что некоторое «потом» определенно наметилось.

Марина подняла голову:

– Митя, это вы?

– Кому ж тут чужому быть…

На сей раз она была не в халатике, а в том коротеньком джинсовом платьице, не застегнутом на верхнюю и нижнюю пуговицы. А поскольку сидела она на корточках, картина открывалась, как выразился бы поэт, пленительная. Митя себя считать поэтом, говоря самокритично, никак не мог, – в его случае крылатый конь Пегас маячил где-то вдалеке, Митей совершенно не интересуясь, а весь Митин творческий багаж заключался в толстой общей тетради, не до конца заполненной виршами, и стопе машинописных листов. Слабыми виршами, сопливыми, как он сам прекрасно понимал. А потому мысленно выразил восхищение гораздо более прозаическими думами.

– Они ведь все поставили как надо?

– Ага, – сказал Митя. – Ничего переставлять не надо, только узлы с мешками разобрать.

– Надо же, как постарались… А завхоз мне говорил, что они вещи у крыльца сваливают и надо кого-то организовать, чтобы перетаскал в квартиру…

– Они нынче работящие, – сказал Митя. – Им на контору к октябрьским выделили на всех один значок «Ударник коммунистического труда», вот они и соревнуются.

– Шутите?

– Да конечно. Просто мужики знакомые, вот и постарались.

Он не собирался посвящать очаровательную русалку в грубую прозу жизни. «Дояры» и в самом деле обязаны были выгрузить вещички возле подъезда или ворот частного дома и преспокойно уехать. А уж как вещи таскать, должен был думать сам хозяин. Тут-то один из неиссякаемых источников калыма и таился: если у хозяйки под рукой не оказывалось помощников, ей быстро растолковывали, что «дояры» стаскают что угодно куда угодно, но, понятное дело, за соответствующее вознаграждение. Они, конечно, никого не принуждают, но ведь, согласно правилам, не обязаны о дальнейшей судьбе вещичек заботиться. Человек понимающий кряхтел, но платил. Человек жадный или склочный жаловался потом в трансагентство, на что ему там отвечали стандартно: насчет правил грузчики нисколечко не соврали, правила именно таковы, и ни он, диспетчер, ни грузчики их сами не выдумывали, из Москвы получили. А свидетелей того, что грузчики цинично требовали денежку за труды, насколько он, диспетчер, понимает, нет? Так что ничем не может помочь, дорогие товарищи, и наказывать кого бы то ни было смысла не видим (как с ухмылочкой рассказывал Севка, диспетчеры были в доле, когда подворачивался случай пустить в ход другие методы калыма, уже гораздо белое серьезного, чем трешки и пятерки за таскание вещичек. В детали он не вникал, загадочно улыбаясь, а Митя и не настаивал – к чему?).

Марина чуть растерянно сказала:

– Даже не знаю, как вас и благодарить…

– Вы мне на бутылку дайте, вот и будем в расчете, – усмехнулся Митя, всем тоном старательно намекая на полную абсурдность такого предложения.

– Шутите?

– Конечно. Уж на бутылку я и сам заработаю. Невелики были хлопоты, какая благодарность…

– Всё равно, вы так отлично всё организовали…

– Да дело было нехитрое, – сказал Митя.

Тут опять начиналась грубая проза жизни, в которую Марину не следовало посвящать. Поскольку «дояры» жили по старому принципу «Дружба дружбой, а служба службой», чисто для знакомого, не такого уж и близкого, вовсе не кента, никто не стал бы горбатиться. Так что Мите эта операция обошлась в два червонца, по одному на рыло, и две поллитры водки (соответственно). Повезло еще, что этаж у нее первый, – тариф растет в зависимости от этажа. Да он бы и больше заплатил, не обеднел бы. Ради такой можно позволить и гусарство, о котором Марина и не узнает…

А вот пустить в ход вчерашнюю задумку стоило. Ей решать.

– Что касаемо благодарности – есть вариант, – сказал Митя. – Я так думаю, не обременительный и ничуть не наглый. А если нам перейти на «ты»? Не такая уж и большая разница в годочках. Общаться нам еще придется – хотя бы на новоселье, я ж приглашен…

Марина спросила чуточку игриво:

– И не хочется, чтобы на новоселье общение и кончилось?

Как и Митя, она тщательно построила фразу без «ты» и «вы».

– Ох как не хочется… – честно сказал Митя.

– Действительно, ничего наглого… Хорошо. Давай на «ты».

Вот тут-то и наступило чуточку неловкое молчание. Странное дело: на «вы» они общались легко и непринужденно, а теперь словно бы даже и не могли сообразить с ходу, о чем заговорить и какие слова найти. Митя заговорил первым:

– У тебя тут книги? Когда мы переезжали, я так же складывал…

– Ага.

Он вовремя спохватился и проглотил все последующие слова. Мысленно себя выругал на все буквы. Совсем ни к чему было вслух произносить то, о чем он подумал, дурик…

– Такое впечатление, что ты удивился, – сказала Марина, не изменившись в лице. – Будто хотел что-то сказать, да вовремя опомнился… Удивляешься, зачем мне книги? – Она словно бы посерьезнела, в голосе зазвучали то ли упрямство, то ли надежда, то ли все вместе. – А затем, что я верю: у врачей всё получится, я опять буду видеть. Потому и не оставила книги в Миусске, с собой взяла…

– Я…

– Да брось, проскочили. Я уже привыкла, что со мной люди сплошь и рядом оговариваются, ляпнут что-то не то, а потом им неловко. Митя, забудь. Ну, не подумал… Я все равно буду видеть. Так что не огорчайся, забыли. Я тебе всерьез благодарна, так помог…

– Могу и еще помочь, – сказал Митя, отыскав отличный предлог у нее задержаться. – Хочешь, книги расставлю?

– Неплохо было бы… А на смену тебе когда? Не опоздаешь?

Митя глянул на часы:

– К двум, а сейчас к одиннадцати. Успею, тут их не вагон…

– А я пока пойду чай поставлю…

Она ушла на кухню, а Митя развязал первый мешок. Работа и в самом деле много времени не заняла. Когда закончил, сделал окончательный вывод: примерно половина тех же, что у него. Кажется, вкусами тут схожи: и у Марины изрядно фантастики, причем подбор богаче: Беляева не два толстых тома, как у него, а восьмитомник, который ему пока что не удалось не то что собрать, но и начать, «Библиотека советской фантастики» целиком, все двадцать пять томов, белые с красным кругом и красные с белым кругом. А уж подбор маленьких толстых книжечек «Зарубежной фантастики» заставлял завистливо взвыть про себя: о паре-тройке в старом оформлении он вообще не слыхивал. Ничего удивительного: Марина на пять лет старше, значит, она и книги стала покупать на пять лет раньше, когда фантастика еще свободно лежала в магазинах. Митя еще зацепил краешком те сказочные времена, пионером девяти, а потом и десяти лет успел кое-что прикупить. Но «Оловянные солдатики» в «Зарубежке» ему попались в шестьдесят девятом, тоже свободно стояли на полке, – а вот чуть погодя фантастика куда-то запропала, как и всё интересное. Что новое, что в букинистическом – повсюду голимая тоска. Он слышал от знающих людей, что все мало-мальски интересное продавцы из подсобок не выносят, пускают через черный ход своим, подзадрав цену, понятно. С его зарплатой он мог бы себе это преспокойно позволить, да вот беда: в те круги не нашел еще тропинку. Там был другой мир – людей с высшим образованием, трудящейся интеллигенции и тому подобных белых людей. Его нынешний мир с тем решительно не пересекался, вот и получалось: и деньги есть, и тропинок нет. С подсобками продуктовых и знакомыми продавщицами винных обстояло гораздо проще: фемины как раз его круга, и попадал к ним через людей своего круга.

Покончив с книгами, он взялся за извлеченный из второго мешка газетный сверток, не такой уж толстый и увесистый, но приличной длины и ширины, уж явно не книги. Но поскольку он лежал вместе с книгами, явно имел к ним какое-то отношение.

Оторвав скреплявшую сверток полоску синей изоленты, Митя почувствовал то же самое, как если бы встретил в чужом районе кента. Причем ни о какой долгой разлуке с этим кентом речь не шла: у него дома лежало то же самое. Аккуратно вырванные из журналов фантастические романы: «Космические течения» Азимова и «Час быка» Ефремова, оба из старой, большеформатной «Техники – молодежи». Азимов в книжном виде вроде бы еще не издавался, а Ефремов лет несколько назад вышел, но невидимкой промелькнул мимо магазинных полок, а в обеих библиотеках такие же, как они трое, активные книголюбы давно Митю опередили…

Ага, и «Отель «У погибшего альпиниста» – у Мити он тоже был, из «Юности», понятно. Разница только в том, что у Мити все три так и лежали в папочке. Азимова с Ефремовым он в таком виде оставил по лености характера – взявшись перечитывать, попросту брал по страничке. А эти кто-то – видимо, сама Марина – старательно подшил и сделал обложки из плотной белой бумаги, по виду той же самой, на которой они в старших классах, на черчении, изображали всякую ерунду, совершенно не пригодившуюся потом в жизни, – за исключением Колобка. Тот пошел в автодорожный техан, а у них там было черчение. Ну точно, такая же бумага: для Стругацких хватало одинарных листов, а для Азимова с Ефремовым обложки аккуратно склеены из двух, на которых аккуратным почерком – тоже наверняка Марининым – написан черной шариковой ручкой автор, название и год. Только на двух – на обложку «Часа быка» приклеена прекрасно ему знакомая обложка одного из номеров «ТМ» за шестьдесят седьмой год: кто-то из главных героинь (там не написано, которая), ошеломительно красивая деваха в скафандре без шлема. Митя, откровенно говоря, предпочел бы рисунки к другим эпизодам – там, где у Ефремова его обалденно красивые героини преспокойно появляются обнаженными. Что у них в далеком будущем считается вполне приличным. Только речь-то о далеком будущем. В нашем советском настоящем еще позволяется писателю писать, что героиня появилась обнаженной, а вот соответствующих рисунков фиг дождешься. Был в журнале, правда, один-единственный, но в какой-то такой манере, что даже и неинтересно. И Митя в который раз с легким сожалением подумал: хрен нам дождаться путных иллюстраций к Ефремову. Или не стоит загадывать? Появились же в советских фильмах последних лет голенькие девахи. Может, и с рисунками в книгах будет послабление… Надо верить и надеяться, надежда умирает последней…

Ну а Стругацких он, даже возникни такое трудолюбивое желание, не смог бы подшить по причинам чисто техническим. Марина, судя по всему, аккуратненько распотрошила номера «Юности», так что остались довольно широкие поля. У Мити получилось чуточку иначе: «Технику – молодежи» он в свое время честно покупал, а вот для того, чтобы обрести Стругацких, пришлось пустить в ход кое-какие навыки активного читателя. Среди их троицы только он этим баловался – не так уж часто, потому что риск запороться был гораздо выше…

В областной библиотеке был на втором этаже читальный зал, а в его конце еще один, гораздо меньше, столиков на восемь, с застекленной двустворчатой дверью. Там и занимались, обложившись книгами и делая выписки, студенты аюканских вузов и теханов. Митя туда наведывался часиков в десять утра, к открытию библиотеки, когда всякий почти раз оказывался единственным сидельцем в зальчике. Да и садился у стены, где его из общего зала мало кто видел. В записной книжке у него лежало новенькое бритвенное лезвие. Для пущей конспирации он обычно заказывал несколько книг, которые мог бы взять почитать только студент, а в довесок к намеченному в жертву журналу – взятые наобум номера еще двух-трех. Ну а дальше было совсем просто. Когда Митя уходил, с ним вместе бесследно улетучивалась тоненькая стопочка журнальных страниц – прятать их под свитер было даже гораздо удобнее, чем книгу. Так что он оставался неуловимым книжным пиратом. Обнаружив недостачу страниц, библиотекарши ставили на соседние с вырезанными штамп «Утрачено» – чем и кончалось. Возьми он одну только «Юность», чья-нибудь бдительная головушка могла кое-что запомнить и сопоставить. А так нужный журнал оказывался в немаленькой стопе, что должно было надежно сбить библиотечных пинкертонш со следа…

– Митя, что-то ты примолк… – раздался за спиной голос Марины.

– Да так, зачитался кое-чем, – сказал он чистую правду, поставив на место «Хищные вещи века».

Ее тоже не удавалось пока раздобыть, а перечитал бы с удовольствием. Можно попросить у Марины, она наверняка даст, но не стоит лишний раз напоминать о слепоте, о том, что сама она читать не может…

– Принимай работу, хозяйка, – сказал он. – Отделано в лучшем виде.

И тут же выругал себя за то, что все-таки прокололся: как она оценит работу, если ничего не видит? Хорошо еще, Марина явно не придала значения его словам. К полке шагнула уверенно, уже освоилась с квартирой, но, оказавшись близко, заранее выставила вперед руку – ну да, не привыкла еще к расстановке мебели…

Провела кончиками пальцев по корешкам, по верху книг:

– Митя, ты молодец, аккуратно так расставил… – В ее голосе явно звучала упрямая надежда: – Я все равно потом перечитаю!

Как обнаружилось, они могли бы не один час проболтать о книгах и о писателях, но опять-таки не стоило лишний раз ей напоминать, что сама она читать не может.

– Столько благодарностей накопилось…

– Да ерунда, – сказал Митя. – Чего не сделаешь для очаровательной девушки? Вот звезду с неба я бы не взялся – высоковато и звездолета нет…

Марина улыбнулась, став еще красивее:

– Ох, Митя… Есть подозрение, ты известный шарлатан насчет дамских сердцов… – И торопливо добавила: – Это я не в обиду, это…

Митя оглянулся на восьмитомник Шишкова – в точности как доставшийся ему от отца: толстые темно-зеленые тома, корешки украшены рядком тускло-золотых, выцветших от времени угольников острым концом вниз.

– Мы в институтах не учились, но «Угрюм-реку» читали и перечитывали. Так что помню, откуда это… Марина, а куда положить журнальные странички в обложках? На полку по высоте не влезут…

– Положи на книги, как они у меня всегда лежали.

– Сама обложки клеила?

– Ага.

– Красивый у тебя почерк, совсем не учительский. Учителя обычно пишут как курица лапой – у них столько писанины бывает…

– Ну, я тогда даже не студенткой была – старшеклассницей… А потом почерк и впрямь испортился – столько писанины…

– Забавно…

– Что? Что я тоже старшеклассницей была или что у меня почерк испортился?

– Да нет, я про другое, – сказал Митя. – У меня «Отель» тоже из «Юности». Когда он вышел, я в девятом учился, за журналами особенно не следил, регулярно покупал только «Технику – молодежи» и «Крокодил». «Отель» был в трех номерах, а мне попался последний, с окончанием. И что интересно, первые две части уже как-то и не тянуло искать – из окончания и так примерно ясно, что в первых двух было. Потом достал, прочитал, но всё равно уже не то. Третьего было достаточно. Первый раз у меня со Стругацкими такое. Так ведь это еще не конец – недавно точно так же было с «Миллиардом»…

– С каким миллиардом? – недоуменно спросила Марина.

Митя сообразил, что все же прокололся, и сконфуженно замолчал.

– С каким миллиардом? – повторила Марина.

В очередной раз выругав себя, Митя сказал:

– Я «Знание – сила» как-то не особенно и покупаю, а в тот вечер, когда уходил со смены, купил в киоске, у нас на Главпочтамте. А там – хопа! – новый роман Стругацких. «За миллиард лет до конца света». Штука, конечно, сильная, как всегда у них. Только получилась несуразица: роман шел номерах в пяти или шести, и мне опять достался последний, с окончанием. Я особо не переживал: оказалось, что и там в последнем номере примерно ясно, что там происходило. Вот…

– Снова пришельцы?

– Нет, там даже завлекательнее всё. Долго рассказывать…

Золотая идея в голову стукнула – удачнее некуда! И только что сделанный промах загладить можно, и есть предлог с ней лишний раз увидеться – крайне убедительный предлог, железный…

– Хорошая мысль на ум пришла, – сказал Митя. – Могу пораньше подъехать завтра, за часок до новоселья, и вслух тебе почитать. Там всего-то несколько страниц…

– Ой, хорошо бы! Только я тебе сказать совсем забыла… Новоселье придется на послепослезавтра перенести.

– А что так? У тебя дела какие-то?

– Какие у меня дела… – бледно улыбнулась Марина. – Тоня приболела. Единственная, с кем я тут более-менее познакомилась. Тоже учительница, только не слепая, а слабовидящая. Она в горсуде живет, не здесь. Муж к завучу приезжал… Как раз послепослезавтра у нее больничный кончится. А то мне и пригласить больше некого, только тебя и завуча…

В общем, складывалось удачно: он как раз с Юлькой договаривался насчет кино на сегодняшний вечер и теперь ломал голову, какой бы благовидный предлог для Юльки придумать, – новоселье у Марины было гораздо завлекательнее. А всё неожиданно и уладилось без его участия, не придется Юльке врать про внеочередную вторую смену: что неожиданно заболел кто-то из почтарей и заменить пришлось…

– Тоже не конец света, – сказал он с ненаигранной бодростью. – Всего-то навсего приеду к тебе завтра после смены и посчитаю. Ты как, не против?

– Очень даже не против. Вот только… Митя, а то, что ты со мной так возишься, тебе самому ни в чем не мешает? Дела какие-то, личная жизнь…

– В том и печаль, что ничего подобного. Как в песне из какого-то кино, забыл, из какого: позабыт-позаброшен, с молодых-юных лет, я остался сиротою, счастья-доли мне нет… Или, если по Стругацким, – какие у нас, змеиное молоко, братья? Мы сами-то еле живы…

– Врешь ведь. – Марина улыбалась определенно не без лукавства. – Или немножко прибедняешься, змеиное молоко. Язык у тебя подвешен, и парень ты, надо полагать, симпатичный. Неужели нет?

– Да, говорят, симпатичный, – пожал он плечами. – Но вот на данный исторический отрезок нет у меня никакой личной жизни. С каждым может случиться.

– А голос у тебя, такое впечатление, ничуть не грустный. Значит, никаких трагедий в личной жизни? Тайм-аут просто-напросто?

– Ага, вот именно, – сказал Митя. – Просто-напросто тайм-аут.

И ведь нисколечко он землячке-русалке не врал. Не было у него на данном историческом отрезке ничего похожего на личную жизнь в полном смысле этого слова. Лорка – все-таки не личная жизнь, скорее уж «Скорая помощь» или служба быта. С Юлькой всё совершенно туманно, да и годочками она не подходит под категорию «личная жизнь» – так, баловство. Вика из ЗЗ – тоже скорее уж служба быта, да и нет ее в городе, приедет к самому перовому сентября – ей из Миусска сорок минут на автобусе… В некоторых смыслах и впрямь сиротинушка, а?

– Везет тебе, – сказала Марина чуть грустно. – Когда захочешь, тогда тайм-аут и берешь…

Опять напоролся, сам того не ведая… Ну, она, кажется, не особенно и запечалилась – так, взгрустнулось мимолетно…

– Так я завтра подъеду после работы?

– Подъезжай… сиротинушка.

Голос у нее опять был вполне веселый и беззаботный.

Часа через полтора, минут через десять после часа смены, Митя верхом на мотоцикле, с солидной пачкой телеграмм в висевшей на руле казенной сумке, проехал от Главпочтамта до универмага по улице красного партизанского командира Щепочкина, на светофоре повернул налево и, миновав пару кварталов, заехал во дворы. И вошел в гиперпространство. Да, именно так – посреди стотысячного советского города тысяча девятьсот семьдесят шестого года вошел в гиперпространство. По крайней мере, он это именно так для себя называл более десяти лет – как ему казалось, подобрав очень удачное название.

Что такое гиперпространство, любителям фантастики известно прекрасно. Столь же обычная вещь в фантастике, как в производственном романе – передовой токарь или сталевар. Звездолет с бравыми космонавтами, жителями далекого (или не особенно) будущего, счастливого (если дело происходит в советской фантастике) или не особенно и счастливого, а то и вовсе жутко неприглядного (если действие разворачивается в пессимистической и упаднической фантастике западной) привычно и рутинно врубает движки с красивым мудреным названием (красота и мудреность зависят от фантазии писателя) – словно водитель автобуса переключает скорости. И через некоторый срок, от нескольких минут (романтики Стругацкие) до нескольких суток (более приземленный Карсак) оказывается за тридевять миров, на невообразимом расстоянии от родной Земли, которое меряют уже не километрами, даже не миллионами километров, а световыми годами.