Вот в этой части своей легенды он нисколечко не врал: «уведомления о вручении» встречались часто, причем, что смешно, сплошь и рядом относились к телеграммам вовсе несерьезным: скажем, внучка непременно желала знать, что ее телеграфный вопрос насчет того, благополучно ли доехала любимая бабушка, самой бабушке и вручен, а не какому-нибудь иностранному шпиону, которые за такими телеграммами, известное дело, охотятся, как бичи за пушниной. Ну а то, что пометка «Вручить лично» встречалась гораздо реже, здешним рассказывать не стоило.

– Возможно, в один прекрасный день тебе не нужно будет никуда спешить. – Он отпускает меня. Я соскальзываю вниз по его телу. Мои ноги касаются пола, твердого и холодного, как реальность.

– Вообще-то я и сам мог бы передать, – сказал врач, не выказывая, однако, никаких признаков недоброжелательства. – Казарина как раз в моем отделении…

– Может быть, – говорю я.

– Все упирается в пометку «Вручить лично», доктор, – сказал Митя. – В таких случаях я в лепешку расшибиться обязан, но вручить лично. При такой пометке там, несомненно, есть что-то такое, что должен прочитать только сам адресат. А тайна переписки у нас охраняется не только Конституцией СССР, но и Уголовным кодексом. Дело серьезное. Уволить меня за нарушение порядка не уволят, но неприятностей у меня будет предостаточно. И уж в любом случае не видать мне как своих ушей значка «Отличник Министерства связи», а я его к Октябрю твердо должен получить. Ну, и выговор в личном деле мне совершенно ни к чему, у меня там за три года ни одного не набралось. И в институт на заочный могут хорошую характеристику не дать. – Чтобы не ограничиваться некоторым битьем на жалость, он добавил многозначительно: – В таких случаях мы с милицией возвращаемся – телеграмма-то срочная…

Я тянусь к его лицу, провожу пальцами по его волосам и как будто пью его глазами. Даже темные тени под ними не в состоянии скрыть его красоты, того, как он жадно смотрит на меня.

Врач озирал его задумчиво, с прежним интересом. Митя немало постарался, выезжая сюда, придать себе максимально полувоенно-службистский вид. Впервые в жизни распустил ремень сумки на всю длину и повесил ее через правое плечо, как матросы носили маузер. Уголки офицерской рубашки выпростал из-под воротника коричневой кожаной куртки так, чтобы эмблемы связи были на виду. Да вдобавок надел начищенные офицерские сапоги (его размерчик, купил по случаю у не старого еще подполковника из здешнего военного городка, вышедшего на пенсию по выслуге лет и собиравшегося с семьей в Краснодар, где, он похвастался, будучи чуть поддавши, уже прикупил домик с садиком. Судя по эмблемам на петлицах – не золотистого цвета пехотным, а таким же, но серым, подполковник служил то ли интендантом, то ли администратором – знаем мы, как они сколачивают на домик с садиком в Краснодаре, доводилось слышать от таких же, но настоящих поддавших вояк, которым он возил телеграммы в офицерское общежитие).

Он мне нравится. Но это, пожалуй, и все. Я не люблю его. То есть я могла бы, но лучше не стоит. Моя жизнь и без того сложна. Ронан – мое сомнительное удовольствие. Мой маленький грязный секрет. Благодаря ему я чувствую себя живой.

Одним словом, вид у него был внушительный – и весьма даже непонятный. Непонятное, как давно и не им подмечено, на людей неплохо влияет…

Чуть улыбнулся, с простецким видом развел руками:

Он – то место, куда я устремляюсь, когда покидаю свою позолоченную клетку.

– Доктор, не я же эти порядки придумал, я их просто соблюдать обязан от их и до сих…

С ним я свободна.

– Сложно у вас всё… – покрутил головой доктор.

Мы добираемся до входной двери, и я сую ноги в ботинки. Он все еще целует меня, и на его губах всякий раз играет улыбка. Но это не сальная улыбочка одинокого холостяка, довольного тем, что он только что трахнул бабенку, а искренняя улыбка, и она говорит «я без ума от этой девчонки».

– Связь – такое уж дело, – сказал Митя с ноткой доверительности. – Иногда это не просто газетки по почтовым ящикам разбрасывать, все сложнее…

– Подождите. – Доктор словно спохватился. – А как же она телеграмму прочитает? Ее еще большую часть дня с повязкой на глазах держат.

– Когда я смогу снова увидеть тебя? – спрашивает он.

– Я ей прочитаю, – безмятежно сказал Митя. – Нам с содержанием почтовых отправлений знакомиться можно, – он улыбнулся еще доверительнее. – Правда, в подписках по самые уши, так что молчать умеем, – улыбнулся еще шире. – Подписки нынче не расстрельные, но уголовная ответственность поминается…

– Не знаю. Это наша неделя с детьми. – Я смотрю на часы на его каминной полке. Я должна была уйти полчаса назад. Мы с Эндрю должны забрать Колдера и Изабо от Эрики до шести часов, а затем как образцовые родители отправиться с ними на выходные в Солт-Лейк-Сити.

– Ну, пойдемте, раз такое дело… – сказал врач. Подвел Митю к двери без вывески, распахнул. Возле двух высоких белых шкафов сидела пожилая белохалатница, судя по облику, санитарка. Привычно распорядился: – Агафья Петровна, выдайте молодому человеку халат. Тут, понимаете ли, серьезная служба…

Судя по всему, на эту самую Агафью Петровну Митя произвел гораздо большее впечатление своим обликом, чем на доктора. Она даже спросила чуточку испуганно:

Зоопарк. Тематические парки. Семейные рестораны с орущими младенцами и раздраженными родителями, бегающими за своим уставшим потомством. Им так отчаянно хочется побаловать себя ужином в ресторане, что они готовы обречь весь остальной мир на муки, заставив окружающих вкушать плоды их бездарного родительского труда.

– Опять милиция?

– Ну что вы, не все так мрачно… – успокоил доктор. – Вот, возьмите, в рукава надевать не обязательно, просто накиньте на плечи. Вас проводить?

Я бы предпочла остаться здесь. С Ронаном.

– Не стоит, доктор, спасибо, – сказал Митя. – Я у вас уже не раз бывал… кроме инфекционного отделения – туда и с нашими подписками не пускают, да я и не стремился бы… Спасибо.

– Не за что, раз служба… На третий этаж, налево по коридору, там и будет неврологическое. Только постучите сначала – там все-таки девушка…

– Я позвоню тебе на следующей неделе, – говорю я, берясь за дверную ручку. Мой взгляд останавливается на его голой груди, и в моей голове вновь возникает картинка: его тело накрывает мое, его руки создают безопасную гавань, своего рода убежище для моих самых отвязных фантазий.

– Не беспокойтесь, – сказал Митя. – Вежливости мы обучены…

Ронан, мой образцовый американский скаут-орел, обожает грязный секс, но он не эгоист. Он может заковать меня в наручники, но он не кончит, пока я не кончу. Он также обожает трахать меня в общественных местах, зная укромные уголки, и обещает, что нас никто не застукает, никто никогда не найдет.

И преспокойно стал подниматься на третий этаж, придерживая полы халата. Цель была достигнута – к Марине он прорвался. Акимыч – а все же есть в нем что-то хорошее – позвонил вчера утром. Митя уже уехал на маршрут, но, когда вернулся, Лорка сообщила:

Он – мой самый великий кайф и моя самая большая слабость.

– Звонил какой-то Константин Акимыч, сказал: Марина просила передать, что ее послезавтра выписывают.

– И всё?

И я ничего не могу с собой поделать, и вновь и вновь возвращаюсь к нему.

– Ага. Сухо так проговорил и трубку бросил… такое впечатление, что бросил.

Должно быть, он не смог скрыть радость на лице, потому что Лорка с любопытством спросила:

Выскользнув через переднюю дверь, я направляюсь к своей машине. Та припаркована в нескольких кварталах отсюда, у обочины гравийной дороги, куда редко заглядывают местные жители. Ведь здесь нет ничего красивого: ни альпийских горок, ни подпорных стен, сложенных из восьмитонных валунов, ни роскошных загородных домов. Только чем ближе я подхожу, тем отчетливее вижу что-то странное на моем заднем ветровом стекле.

– А что за Марина?

Я ускоряю шаг и вижу, что кто-то нарисовал на пыльном стекле всего одно слово.

– Тетка моя двоюродная из Манска.

– А что же он тогда ее по отчеству не назвал? – У Лорки явно включились подозрения. Впрочем, они у нее включились уже давно – Митя последние дни от вечеринок во времянке откровенно уклонялся.

Шлюха.

– Молодая еще тетка, твоих лет, – сказал Митя. – Ты не ревнуй, меж двоюродными родственниками кое-какие отношения не дозволяются. Не то что в старые времена.

– Очень надо! – фыркнула Лорка, но губы поджала сварливо.

Мое сердце бешено колотится, глаза бегают по сторонам, но я никого не вижу. Деревья. Стрекот сверчков. Сумеречное небо.

В дискуссии Митя вступать не стал – себя не помнил от радости. Первым делом помчался в соседнее здание, междугородный переговорный пункт – там, благодаря тому, что улица была центральная, обком в двух шагах, и милицейских патрулей на квадратный метр было больше всего в Аюкане, телефоны-автоматы висели нераскуроченные, на зависть своим окраинным собратьям.

Кто-то проследил за мной.

Увы, сегодняшний приемный день уже кончился, а следующий, как ему вежливо объяснили, состоится только завтра. Сначала Митя чуточку приуныл, но очень скоро, памятуя о прежних почтарских проказах (а их хватало, всяких разных), придумал беспроигрышное средство проникнуть в клинику в неурочное время. Что блестяще и осуществилось. Телеграмму – нельзя же вовсе без текста? – он попросил Надю напечатать самую безобидную: «Поздравляю с выздоровлением… Тетя Маша». Узнай начальство о подобном использовании служебного положения, шум поднялся бы адский и втык Митя получил бы грандиозный, но ни разу не было случая, чтобы подобные проказы становились известными начальству…

Кто-то видел, как я входила в дом Ронана. Кто-то знает про нас.

Аккуратная табличка на стене: «Неврологическое отделение». Вот, кстати, загадка – почему не хирургическое? Хирургическое, он помнил, здесь есть, но оно на втором этаже.

Ну, не стоило ломать голову: вот она, аккуратная циферка 3 на овальной эмалевой пластинке. Митя предусмотрительно постучал – и оттуда откликнулся знакомый женский голос, чуточку удивленный – конечно, с каких это пор врачи стучатся в палаты к пациентам?

Мое горло сжимается от страха. Я пытаюсь нащупать ключи, но те как назло провалились куда-то на самое дно сумки. В какой-то миг я готова броситься назад к Ронану. Вдруг он может что-нибудь с этим сделать?

Он вошел. Небольшая палата на три койки (две пустуют) и одно широкое окошко, плотно задернутое темными шторами. Марина, в прекрасно знакомом ему халатике (который Митя, меж своими признаться, в последнее время гораздо чаще видел на спинке стула, чем на ней), сидела на заправленной постели и слушала транзистор – его собственный, который ей Митя передал на той неделе.

Но в следующую секунду звонит мой телефон. На экране вспыхивает имя Эндрю.

– А что это у вас тут темнотища такая? – спросил Митя, улыбаясь во весь рот.

– Митька!!!

– Привет, – говорю я, пытаясь скрыть дрожь в голосе и одновременно стереть буквы на ветровом стекле.

Марина вскочила, слепо зашарила руками вокруг. Глаза закрывала плотная марлевая повязка – и брови, и крылья носа. Митю к ней словно штормом швырнуло, и они ошалело целовались, словно последний раз в жизни. Наконец с превеликим трудом оторвались друг от друга – в коридоре послышались шаги, могло сюда ненароком занести какого-нибудь служителя советской медицины.

Нет, пронесло, шаги удалились и затихли.

– Ты где?

– Ты как сюда попал, сумасшедший? – радостно воскликнула Марина. – Сегодня же неприемный день!

Я растерянно разеваю рот и судорожно пытаюсь очистить голову и придумать ответ.

– Ну не лез же по водосточной трубе, – солидно ответил Митя. – Есть в запасе кое-какие почтарские штучки…

– Еду домой.

Хотелось зацеловать ее до беспамятства, но он прекрасно понимал, что время поджимает. Усадил Марину на постель, обнял и сел рядом, уже зорко прислушиваясь к коридорным шагам, которые, как в бардовской песне, могут стать злой угрозою. Ничего бы ему, конечно, не сделали – телеграмма при нем, а совать в нее нос посторонним не положено – но наверняка выставили бы с позором через главный вход, могли и догадаться, что к чему. Да еще на работу могли звякнуть, попадись кто-то особо вредный вроде той белобрысой шкидлы в регистратуре.

Он молчит.

– Марин, времени у нас мало, – сказал он быстро. – Я тут тебе якобы принес телеграмму, в которую посторонним глаз запускать не положено, – но задерживаться нельзя… И так еле проскочил, эскулап попался путный. Значит, все в порядке?

– Сто процентов зрения! – торжествующе сказала Марина. – И это уже насовсем!

Он знает?

– А повязка зачем?

– Заехала в аптеку, – говорю я. – Надо было, прежде чем мы уедем из города, забрать пару рецептов. Не рассчитала время. Извини.

– Ее несколько раз в день снимают, шторы задергивают, чтобы глаза к свету привыкали понемногу. Послезавтра вечером совсем снимут, на ночь… только еще с неделю придется темные очки носить, особенно при ярком солнце.

– Ну, это пустяки, – сказал Митя, присмотрелся к ней. – Мариночка, такое впечатление, что тебе операции и не делали, самая обычная повязка, даже я, дуб в медицине, понимаю. Что за чудо?

Я провоняла сексом и Ронаном.

– Не чудо, а везение, Мить. Я же гуманитарий, мало что поняла из того, что мне объясняли, только главное уловила. Это все было чисто нервное, мне называли термины, я, понятно, не запомнила. Примерно так. – Она наморщила лоб. – Зрительная информация исправно поступала по зрительным нервам в мозг, а вот в мозгу она почему-то отказывалась… проявляться? Фиксироваться? Что-то вроде этого. Ни в Аюкане, ни тем более в Миусске с этим разобраться не смогли, только нащупали какие-то там следочки. Ну вот, а потом приехал шантарский профессор и меня починил. Насовсем. Оказывается, медицине такая вещь давно известна, есть какое-то латинское название, сложное, заковыристое… Главное, он заверил, что зрение вернулось навсегда. Митька! Я опять буду видеть, и это насовсем!

Сев в машину, я запускаю двигатель, роюсь в сумочке, пытаясь найти дорожный флакончик духов «Гуччи» с распылителем – как нарочно их название «Виноватая», – и бросаю взгляд на свое отражение в зеркале.

Последовавшее затем молчание было вызвано чисто техническими причинами.

Я смотрю в свои собственные испачканные размазанной тушью глаза, и мне противно.

– Ну вот, а послепослезавтра меня выписывают в десять утра.

– Так, – сказал Митя. – Придется с кем-то сменами поменяться, мне тогда с утра… Ничего, договорюсь. Я тебя с цветами встречу.

Это не я – я ведь не из тех глупых женщин, что вешаются на другого мужчину, дабы позлить сухаря-мужа и восстать против скучной и сытой богатенькой жизни.

– Акимыч собирался…

– А чихать мне на Акимыча с высокой колокольни! – сказал Митя. – Если что, и послать могу…

Мне пора покончить с этим делом.

– Нет, Митя, не надо, я тебя прошу. Давай по-другому сделаем? – В ее голосе звучали знакомые лукавые нотки. – Приезжай ко мне после смены, ладно? Только сначала собаку как следует выгуляй, я тебя долго не отпущу… – Марина потеребила его за волосы. – Наконец увижу, какой ты человек, а не голос… Шампанского бы…

– Скоро буду дома, – говорю я ему, добавляя в голос беззаботную игривость. – Извини.

– Будет тебе шампанское, – сказал Митя… – И вкусности разные. Уж если по такому поводу не загулять… Значит, всё? Окончательно и навсегда?

– Окончательно и навсегда, – ликующе повторила Марина. – Митька, у меня столько планов… Столько планов…

На том конце линии воцаряется тишина.

– Интересно, мне там местечко найдется? – спросил Митя с напускной шутливостью – недавние тягостные раздумья притаились глубоко, но совсем не отпустили.

– «Местечко»? – прямо-таки возмутилась Марина. – Да тебе там главное место отведено, и не на один день! Сначала ты меня поведешь гулять по центральному проспекту. Потом посидим в каком-нибудь хорошем ресторане. Потом пойдем на танцплощадку и натанцуемся до одури. Потом пойдем в гости к твоему художнику, и я посмотрю свой портрет. И наконец… – она понизила голос до заговорщического шепота: – Я приезжаю к тебе в гости и остаюсь до утра… Такая вот программа-минимум. Потом еще много чего придумаем, правда?

Глава 22

– Правда, – сказал Митя, цепенея от нежности. – Столько всего можно придумать… А вот потом?

Марина поняла:

Грир

– Я тут о многом думала, не только о нас с тобой. О будущем, и вообще… Когда не видишь, остается одно – думать. Назад в Миусск как-то не хочется. Здесь есть свободное место учительницы литературы – после Анны Федоровны так никого еще и не нашли. Квартирку за мной сохранят, Константин Акимыч обещал. А потом… Ну, рано пока загадывать. Я узнавала, в Аюкане учителя всегда нужны. Правда, квартирка служебная…

– Ну, это дело поправимое, – сказал Митя. – Если что, всегда помни: есть двухкомнатная квартира в центре города, где тебя всегда приютят один почтарь и один овчар.

День шестой

– А он меня не съест?

– И не подумает. Очень воспитанный овчар. А вот тогда уже будем все вместе думать, как жить дальше. С бухты-барахты тут не решишь.

Лично я нахожу странным, что дети Эндрю приехали к нему в столь неподходящий момент, но, как я понимаю, его бывшая женушка не намерена менять свой график только из-за того, что его нынешняя исчезла.

– Не решишь, – согласилась Марина.

Изабо сидит во главе кухонного стола и пихает в рот ложку за ложкой шоколадные хлопья, впившись глазами в экран небольшого телевизора под кухонными шкафчиками, где сейчас мельтешат кадры шумного мультика, предназначенного для детей раза в два, а то и все три младше ее.

Митя не прекословил. Разговор об общем будущем казался ему слишком серьезным и важным, чтобы приступать к нему здесь. Да и побаивался он, говоря откровенно, этого разговора – именно из-за его серьезности и важности. Столько крючочков цепляли другие крючочки, столь сложные механизмы готовы были заработать, столько и нового, неожиданного, непредусмотренного могло ожидать впереди… И слишком многое в его жизни могло измениться самым решительным образом – причем он еще не обо всем знал, как оно изменится и куда приведет…

В коридоре ему попался доктор Илья Львович, степенно шагавший куда-то со стопой очередных медицинских документов под мышкой. Завидев Митю, приостановился и спросил без малейшей язвительности, скорее уж с любопытством:

Я встречала этих детей лишь несколько раз… на свадьбе, во время моих редких приездов… Мередит всегда говорила о них с любовью. Знаю, по ее словам, в первый год ей пришлось несладко: поначалу они приняли ее в штыки, однако она не сдавалась.

– Ну как, с честью исполнили свою секретную миссию?

По крайней мере, так она говорила.

– Как все наши секретные миссии, – браво ответил Митя.

– Вот и прекрасно. Халатик отдадите на проходной, в ту же комнату. – Где-то в глубине темных глаз доктора таилась определенная хитринка. – Кстати, как вы нашли состояние пациентки?

У меня такое чувство, что я больше ничего не понимаю.

– Выше всяких похвал, – сказал Митя.

– Вот и прекрасно… – Почему-то доктор производил впечатление весельчака и балагура. Такие люди Мите всегда нравились. – Молодой человек, я совершенно не разбираюсь в ваших секретных подписках и в вашей трудной работе, но не позволите ли дать совет? Быть может, не вполне медицинского плана…

– Как дела, Изабо? – спрашиваю я, вытирая со стола молоко, которое выплеснулось, когда она заливала им хлопья. – Представляю, как вам сейчас страшно.

– Отчего же нет, – сказал Митя.

– Вы ведь по Кошурникова назад и поедете? Отлично. Продуктовый магазин знаете? Отлично. Там всегда есть хорошие лимоны, купите один и откусите кусочек…

– Зачем? – чуть растерянно спросил Митя.

В глазах доктора играли чертики:

– По моему скромному разумению, молодой человек, вашей загадочной работе со всеми ее подписками должно сопутствовать более суровое и серьезное выражение лица. Ваше же лучше всего охарактеризовать выражением «рот до ушей». Не вполне солидно… Желаю удачи! – Он подмигнул – точно, подмигнул! – кивнул Мите и неспешно пошел дальше с видом человека, не особенно и обремененного срочными делами.

У Мити отчего-то осталось впечатление, что этот добрый доктор Айболит видел его насквозь. Кто их знает, невропатологов, привыкших копаться в человеческих мозгах, как Митя – в моторах мотоциклов. Какие там у них есть хитрые умения, неизвестно, а ведь наверняка есть – вылечили же Марину, от которой отступились врачи двух городов…

А впрочем… Он посмотрел на себя в висевшее на стене овальное зеркало – волосы взъерошены, рот и в самом деле помимо воли раззявлен в чуточку идиотской улыбке. Пожалуй, не надо быть таким уж суперспецом, чтобы понять: обычный почтарь, доставивший обычную телеграмму обычной клиентке, выглядит несколько иначе… Ну ладно, если эскулап кое о чем догадался, недовольства не выказывал…

Причесавшись, Митя надел шлем, застегнул, старательно убрал с физиономии все несвойственные службе эмоции и неторопливо спустился вниз, прикидывая, где в городе отыщется шампанское получше и где поискать что-то повкуснее. Подчеркнуто лихо отдал честь белобрысой шкидле за стеклянной перегородкой, по всем правилам бросив ладонь к козырьку шлема. Она надменно отвернулась, но Митю это уже нисколечко не волновало.

На Кошурникова он выехал в столь благодушном настроении, что не предпринял никаких репрессивных мер в отношении шманка, нахально выскочившего у него под носом прямехонько под знак «Уступи дорогу» – хотя в другое время обязательно с большой сноровкой выжал бы на обочину и немного покритиковал. Вообще, не стоит сердиться на дуриков, неизвестно с какого перепугу прикупивших себе поганый мопед «Верховина». Поганость его в творческой самобытности львовских конструкторов, неизвестно каким местом думавших. Скоба, крепящая бензобак «Верховины» к раме, проходит через бак, через две специальные прорези. Очень быстро бак начинает протекать, и, как его ни высушивай, чтобы не осталось бензиновых парков, как потом ни заваривай, справиться с этой бедой нереально…

Настроение было превосходнейшее. Даже тот самый, ох какой нелегкий вопрос убрался куда-то в глубину подсознания.

Этюд второй – в серых тонах

Открыв дверь на звонок, сопровождавшийся, как обычно, бдительным гавканьем Пирата, Митя узрел человека совершенно незнакомого: лет так тридцати пяти, в джинсах и спортивной куртке. А вот под курткой у него была серая милицейская рубашечка фасона «навыпуск»…

– Дмитрий? – спросил незнакомец вполне вежливо.

– Он, – сказал Митя, чуть насторожившись: никаких проколов в последнее время не случалось, но кто их там знает, что им может взбрести в голову…

– Впустишь? Поговорить нужно.

– А на предмет? – спросил Митя не то чтобы неприветливо, но и отнюдь не лучась гостеприимством.

Незнакомец достал за уголок из нагрудного кармана красную книжечку с золотым тиснением и провел ею в воздухе вправо-влево, не раскрывая.

– Понятно, – сказал Митя, вполне успев прочитать надпись под гербом. – А ордер какой-нибудь у вас есть?

– Нет, – признался незнакомец. – Поговорить нужно, вот и все. Вполне неофициально.

Ну, если так, то, помня уроки Катая, мелким бесом можно было не рассыпаться. Может, из-за той девчонки? Поймали кого-то и опознавать потянут? Нет, ну почему тогда речь идет о неофициальности?

– А если у меня молоко вот-вот убежит? – спросил Митя.

– Да ладно тебе, – сказал незнакомец. – В самом деле, лучше сразу полную ясность обозначить…

Он раскрыл удостоверение и подержал перед глазами Мити достаточно долго, чтобы Митя успел прочитать все. Оперуполномоченный уголовного розыска капитан Митин Кирилл Никифорович. Кое-что проясняется… Юлькин брат? Не было у нее ни родного старшего брата, ни двоюродного, только младшая сестренка…

– Ну, начинаем соображать? – спросил Митин без улыбки. – Для справочки: Юлин родной дядя, если ты не знал.

Митя и в самом деле не знал отчества Юлькиного отца.

– Ну, теперь впустишь? Найдется ведь о чем поговорить…

– Сейчас, только собаку запру.

Провел того гостя, который обычно считается хуже татарина, в свою комнату, пытаясь лихорадочно прикинуть, каких сюрпризов ждать, – но ничего не лезло в голову.

– А ничего у тебя тут, – сказал Митин, оглядываясь. – Уютненько. Пустых бутылок не видно, а вот книг – под потолок. Все прочитал?

– Все, – настороженно сказал Митя.

– Молоток… А здесь, значит, стихи пишешь?

– Законом не запрещено, – буркнул Митя.

– И даже поощряется, конечно, если стихи правильные, советские. И картинки у тебя красивые… Где-то я… Ага, «Последняя реликвия». А вот скажи по секрету: эта девушка с волком – реальная или чистая фантазия?

– Фантазия художника, – сказал Митя.

– Есть у него фантазия, ничего не скажешь… Случайно, не сам рисовал?

– Да где уж мне… – сказал Митя.

Он старался этого не показать, но держался крайне настороженно и взвешивал каждое слово. Потому что Юлькин дядя держался не то чтобы дружески, но, смело можно сказать, с оттенком дружелюбности – этакий свой в доску парняга, скрытый, доброжелательный, вежливый.

«Тех, кто орет и стращает, бойся меньше, – учил Катай. – Они тоже не дураки, ох не дураки, но маленькая глупинка есть. Привыкли переть бульдозером. Бойся тихого, вежливого, чуть ли не в друзья к тебе без мыла лезущего. Такие опаснее всего. Улыбается, как лепший кореш, а за улыбкой – зубищи, чтобы тебя вмиг сцапать, если проколешься, и уж не выпустить…»

Именно этому описанию Митин отвечал, по мнению Мити, полностью.

– Я присяду, ладно? И закурю. У тебя вон пепельница в окурках…

– Сделайте одолжение, – сказал Митя и тоже присел.

Митин улыбнулся вовсе уж широко и открыто – брат родной! – выпустил дым красивым кольцом:

– Ну что, Дмитрий… Так и не догадываешься, зачем я к тебе пришел?

– В толк не возьму.

– Ну, я думаю, запираться не будешь, что с Юлей знаком? Когда я про нее сказал, у тебя на лице ни малейшего изумления не было: какая, мол, Юлька?

– Ну а что здесь запираться? – сказал Митя. – С девушкой быть знакомым не преступление.

– Само по себе, конечно, нет. Вот только обстоятельства разные бывают. Скажем, когда девчонке почти шестнадцать, а парню – почти двадцать один. Такие сочетания, Дмитрий, частенько под статьи попадают…

– Ну, и подо что я попал?

– А ведь волнуешься чуток, – с некоторым удовлетворением сказал Митин. – Это понятно… Вот что, Дмитрий… Я же тебе говорю, причем совершенно неофициально. Можно даже сказать, как дипломат. Вот если бы пришел Мишка, было бы гораздо хуже – он там рвет и мечет, рессоры от трактора «Беларусь» узлом завязывает. Адрес твой он уже знает, но я его еле отговорил к тебе нагрянуть. Поломал бы тебе ребра, как пить дать – лось здоровый, в два раза меня шире…

– Ну, такие игры – на обе стороны… – проворчал Митя.

– Ага, – понятливо кивнул Митин. – Ты бы свою кодлу собрал, с ножиками-кастетиками, Мишка своих шоферюг с монтировками, потом опять вы, потом опять они, и пошла бы вендетта… С неприкрытой уголовщиной. Ну, твоя персональная судьба меня как-то не особенно и заботит, уж не взыщи, как и тебя наверняка моя. Но категорически мне не хочется, чтобы родной брат из-за таких, как ты, в уголовщину вляпался. Вот и считай, что я посол доброй воли. Хочу загладить дело миром. Как, понимаешь?

– Нет, – угрюмо сказал Митя.

– Врешь, – убежденно сказал Митин. – Я, Дмитрий, в милиции не первый год, таких бобров повидал, которые целок изображали… Ты перед ними, прости, поросячий смех. Всё ты понимаешь. Оставил Юльку в покое и забыл о ней совершенно. Приснилась она тебе, понял? – Его голос зазвучал чуть жестче. – И думать о ней забудь. А то, знаешь… Дмитрий, ты не сиди сычом, а то я один разливаюсь, как певец в опере, а ты помалкиваешь… Скажи что-нибудь по делу. Я ж говорю, у нас разговор неофициальный, не под протокол, да и протокола никакого быть не может, поскольку нет ни следствия, ни возбуждения дела. Ну, скажи что-нибудь, есть же у тебя свои соображения по поводу?

– А то – что? – спросил Митя. – Пугать будете? Любимой вашей сто семнадцатой?

– А при чем тут сто семнадцатая? – спросил Митин с искренним, как показалось Мите, удивлением.

– Ну, вы ж ее всегда шьете…

Митин рассмеялся – опять-таки вроде бы вполне искренне.

– Юридическая грамотность у вас, молодежи, на нуле, – сказал он, помотав головой. – Моя бы воля, я бы Уголовный кодекс в школьную программу ввел. Авось меньше дурачков на нары бы попадали… Сто семнадцатая, Дмитрий, это чисто изнасилование. Чисто силком. А к тебе никак не клеится, ты ведь не насиловал?

– И в мыслях не было, – сказал Митя.

– И то ладно… А есть еще сто девятнадцатая – вступление в половую связь с лицом, не достигшим совершеннолетия. И хоть напиши тебе это лицо сто расписок, что оно по доброму согласию, – все равно автоматом, до трех лет… – Он наклонился к Мите совсем близко, глаза стали жесткие и холодные. – Было?

– Не было, – сказал Митя. – И в мыслях не было.

– Совсем-совсем? – одними губами усмехнулся Митин. – Девчонка красивая, все семнадцать дать можно, а ты телками избалован, хрен сам из штанов выпрыгивает… Что, и не пытался?

Митя тоже посмотрел ему в глаза:

– А можете поверить, что не пытался?

– Про любовь будешь вкручивать? – с усмешечкой осведомился Митин.

– Нет, – сказал Митя. – Просто есть девчонки, которых… без всякого зазрения совести. А есть такие, которых трогать не хочется, пусть остаются чистыми. Можете вы в такое поверить или милицейский рефлекс не позволяет?

– Могу, – серьезно сказал Митин. – Нетипичная ситуация, прямо скажем, но могу. Всякое в жизни случается. И парень ты не сказать чтобы дешевый – я тут подсобрал о тебе кое-что. Иначе говорил бы по-другому, не рассусоливал… Да и Юлька, я уверен, не врет – что ты ее трогать и не пытался.

– И ее допрашивали? – вскинулся Митя.

– Формулировки у тебя неправильные, Дмитрий. Не допрашивали, а поговорили по душам, как подобает родителям… и родным дяде с тетей. А я ее с пеленок знаю. Врать не будет. И знаешь, она тебе такую характеристику дала – хоть ангельские крылышки тебе пришивай. Вот только это сути дела не меняет нисколечко. Требования к тебе остаются прежние – забыть начисто. Да, есть еще сто двадцатая. Развратные действия в отношении лица, не достигшего совершеннолетия. Тоже до трех лет. А сюда входит, как бы сформулировать… всё, что меж поцелуями и половым актом. Ну не станешь же ты мне врать, что у вас не дошло хоть до чего-то из этого обширного наборчика? – Его голос звучал доверительно, едва ли не задушевно. – Дмитрий, я сам в старших классах покуролесил, все понимаю… Было что-то?

Ну да, об этом Катай тоже говорил. Вот так и ловят. Братом родным тебе покажется, другом задушевным… А потом – хвать! Это сейчас не человек, это жизненная функция по имени «милиционер», нельзя ни забывать об этом, ни расслабляться…

– Не было, – сказал Митя. – Ну, поцеловались пару раз. А что, за поцелуй тоже сажают?

– В данном конкретном случае – вряд ли, – серьезно сказал Митин, как-то так незаметно сбросив личину задушевного друга. – Ладно уж, если неофициально, а официального не будет… Юлька тоже ничего, кроме поцелуев, не признает. Врет, конечно. И ты врешь, как нанятый. Не могли вы немного не подурачиться… Возраст такой у обоих. Кровь играет, глаза боятся, а руки делают… Ну, что было, то прошло. Прошло, – с нажимом повторил он. – Ты хорошо понял? Что молчишь?

– А если скажу?

– Ну, скажи, – без раздражения ответил Митин. – Я ж говорю, давно хочется тебя послушать, а то я один, как Махмуд Эсамбаев, на сцене выплясываю… Изложи свою позицию, если есть. А я понять попытаюсь. Я ж пришел не по почкам тебя бить и не на нары тащить, мне тебя как можно лучше понять нужно, чтобы дело кончить как следует.

– Верите, что я ее на секс не раскручивал?

– Ну, верю.

– Тогда кому это мешает, что мы дружим чисто? Или отцу этого никак не втолковать? Вбил себе в голову, что я ее непременно в постель потащу?

– Ну, не так чтобы вбил, а подозрения присутствуют. А у матери особенно. Родители, что поделать… Тебе пока не понять, сопляк еще. Но есть, Дмитрий, еще одна закавыка, главная… Знаешь, наверное, как у Юльки с английским обстоит?

– Знаю. Отлично обстоит.

– Вот именно. Сам-то языки знаешь?

– Русский да матерный.

– Вот и я так же… А Юлька берет книгу на инглише и читает, как по-русски, без запиночки. Учителя говорят, способности у нее к инглишу потрясающие. Такие, что ей после школы не в наш пед надо поступать – что он, по большому счету, дает? Учителей плодит… – а в шантарский универ на иняз, чтобы заниматься языком на полной серьезности. Это у родителей заветная мечта – чтобы Юлька вышла по этой части в большие люди, в ученые или как там это называется…

– Языковеды.

– Во-во. Мишка – шоферюга с восемью классами, жена – с техникумом. И такая карьера для дочки – для них мечта заветная. И ради этого Мишка десяти таким, как ты, ноги переломает, как я за ним ни присматривай. Она тебе не говорила? Мишка уже паре одноклассничков, что очень уж настойчиво ее провожать взялись, пообещал много нехорошего, об забор легонько вытер, за кислород подержал… Она не говорила?

– Нет, – мрачно сказал Митя.

– Вот такой расклад… И совсем не в том дело, что у вас разница в годах. А в том, что от золотой медали и универа ее ничто отвлекать не должно. Мальчики в первую очередь.

– А ее-то саму спросили, как она на это смотрит? – спросил Митя, глядя исподлобья.

– Маленькая она еще, чтобы в этом вопросе свое мнение иметь, – тихо и серьезно, с непреклонным жестким лицом сказал Митин. – Тут я с Мишкой согласен на все сто. Если ей светит такое будущее – вся родова в лепешку расшибется, чтобы у нее все получилось. И ты… да и любой вроде тебя в данной ситуации – камешек под ногами. Отопнули – и не заметили. Крепенько это себе уясни. Не в тебе дело…

– А…

– Все! – Митин резким жестом поднял ладонь. – Поговорили. Разговор кончился. Теперь речь о другом: что с тобой будет, если ты все же окажешься дураком и от Юльки не отцепишься. Нарисую полную перспективу, как на этой картинке… – он кивнул на портрет Марины. – Пугать я тебя не буду. Ты не дурак. И шить ничего не буду. Я, Дмитрий, в жизни дел не шил, у меня офицерская честь есть. Зачем дешевить, погоны пачкать, если кончить все можно совершенно по закону, так, что, собери ты адвокатов со всего мира – не опротестуют… Чисто всё будет, Дмитрий, чистейше…

Он замолчал, закурил, неторопливо выпуская дым, сделав вид, что полностью поглощен портретом Марины – но, Митя видел, краем глаза зорко следил за ним. Понемногу стало подступать беспокойство, особенно сильное оттого, что неизвестно было, с какой стороны ждать удара. А удар сейчас должен последовать, дураку ясно…

Наконец Митин погасил окурок, улыбнулся одними губами.

– Когда сам подставляешься, Дмитрий, никто тебе не виноват, – сказал он сухо, с расстановкой. – Я тобой уже с недельку занимаюсь частным образцом, что твой Шерлок Холмс, – у тебя вон, вижу, стоит. С участковым поговорил, знакомых потревожил там и сям… Знаешь, что выяснилось? По твоим дворовым делам взять тебя не за что – увертливы вы, стервецы… Оно и понятно, зная, что с Катаем приятельствуете. Он давно завязал и молодых на дела посылать не пробует, знает, чем это пахнет, – но по приятельству у вас что-то вроде юрисконсульта, только наоборот. Хорошо надрочил, как хвост вовремя из мясорубки выдергивать, а лучше вообще от нее подальше держать… Но есть еще кое-что, от чего десять Катаев советами не спасут…

Он встал и принялся разглядывать книжные полки – Митя прекрасно понимал, что это еще один оперской приемчик, длинная театральная пауза. Но что он мог поделать? Спрашивать прямо, где тут капкан, казалось унизительным – все равно сейчас сам скажет… Юлька, Юлька… Как же так получилось? Стихотворение у нее нашли? Ну и что? Скажи она, что для девчонок взял, для себя, и это вирши того же Евтушенко – неужели стали бы проверять? У девчонок толстенные тетради стихами и песенками исписаны, и сроду родители в них не рылись. Что-то другое. Что?

– Понимаешь, какое дело, Дмитрий, какая нескладушка… – сказал Митин, отходя от полок и остановившись над ним, расставив ноги, в грозной и непреклонной позе шерифа из американских фильмов. – В медицинских справочках у тебя разнобой. В тех, что от окулиста. Все остальные ничуть друг другу не противоречат, а в справках от окулиста – разнобой. В той, что осталась в ГАИ, когда ты права получал, – зрение минус полторы диоптрии, что вождению транспортных средств ничуть не препятствует. А в той, что лежит в твоем личном деле в военкомате, – уже минус девять диоптрий. Из-за чего и ходишь уже два года с «белым билетом», жизни радуешься. Интересно, правда? Какая-то из справок должна быть неправильная. И я всерьез подозреваю, что военкоматская. Участковый ваш сто раз видел, как ты на мотоцикле без очков рассекал, – какие там минус девять… Скажешь что-нибудь?

Митя понуро молчал – крыть было нечем. Это и называется – опалиться по полной…

– Ну конечно, что тут скажешь… – сказал Митин без всякого торжества или насмешки, со спокойным удовлетворением победителя. – Только и молчать в тряпочку… Вообще-то и этот фокус можно подвести под уголовную статью – умышленное уклонение от призыва, еще что-то там… Но зачем мне лишнее зверство? Мне одно нужно – убрать тебя от Юльки самым надежным образом. Осенний призыв как раз идет вовсю, пришлют тебе еще одну повесточку, уже на такую медкомиссию, с которой ты схимичить не сумеешь, – и добрый день, непобедимая и легендарная Советская армия! В десант или морскую пехоту тебя, конечно, с полутора диоптриями не возьмут, но найдется масса частей, куда возьмут с визгом. Хорошей военной специальности у тебя нет, и будешь ты два года грязь месить со всем усердием. Долг Родине отдавать, мошенническим образом неотданный. Ну? Преувеличиваю я? Пугаю зря? Говори, я слушаю, во времени не ограничиваю…

Митя все так же угрюмо молчал. Нечего было сказать. Связи Батуалиной матери на всю аюканскую медицину не распространяются, запросто может найтись и такая комиссия, о которой говорил Митин…

– Горячку не пори, – сказал Митин. – Когда я уйду, сядь и обмозгуй хорошенько. Подумай, кто ты есть и кем можешь стать. – Он осмотрелся. – Двухкомнатная квартира в центре города, работа, в общем, не пыльная, зарплата побольше моей, все развлечения, от коньячка до девочек. А кем можешь стать? На два года в казарму, в кирзу и хэбэ, собственной воли и собственных желаний ни на грамм, перед каждым ефрейтором тянуться… А то еще зашлют куда-нибудь на «точку», в пустыню или в тундру, где два года девок не увидишь, а выпить если и удастся, так только спирт, из гуталина отжатый. Никогда не пробовал? Мерзость редкостная… И все устроится самым милым образом. Когда вернешься через два года, бравый защитник Родины, весь в значках и дембельских прибамбасах, Юлька уже давно будет в Шантарске учиться. И из памяти тебя выкинет намертво. Вы с ней не Ромео и Джульетта, в конце-то концов: так, поиграли малость в романтику… Вот ты крепко помнишь школьные любови? Ведь должны были быть? Так, смутно, если вообще помнишь – и в сердце наверняка ни одна жилочка не ворохнется. Верно ведь? У всех так было, и у меня, что скрывать, тоже… А если забудешь Юльку намертво – и я про твои справочки никогда не вспомню. Это, в конце концов, не мое дело – если еще один обормот от армии отмажется, не ты первый, не ты последний… Но если обмануть вздумаешь, друг ситцевый… – в голосе Митина явственно прорезался металл. – Никогда не поздно переиграть. Призыву ты подлежишь до двадцати семи лет, так что времени впереди мно-ого… Ну, вот и все, поговорили. Что там дальше рассусоливать, мне все ясно, тебе все ясно…

Он похлопал Митю по плечу – рука была тяжелая, – шагнул к двери.

– Подождите. – Митя встал.

– Ну, что еще такое? – недовольно обернулся Митин.

Взяв с комода толстый пакет в серой оберточной бумаге, Митя его быстренько распотрошил, кидая обрывки прямо на пол. Достал толстый том в цветастой обложке – «Шпион» Фенимора Купера на английском и второй, толстенький, но меньше размером – рассказы, повести и стихи Стивенсона на том же наречии. Митин недоуменно смотрел на него, но с места не двигался.

– Возьмите, – сказал Митя, протягивая ему книги. – Я Юльке не успел отдать, для нее выписывал. Мне-то ни к чему…

Чуть подняв брови, Митин раскрыл Купера, пробежал глазами по строчкам.

– Заковыристо, ни слова не поймешь… Ты ведь тоже? А Юлька будет читать, как на русском. Вот о чем ей думать надо, а не о том, как с разными обормотами в подъездах обниматься… Ну, спасибо. Я тебе что-то должен?

– Ничего, – сказал Митя. – Подарок.

– Ну ладно… – произнес Митин с непонятной интонацией. – Отдам. А ты подумай хорошенько, и желательно на трезвую голову. Парень умный, сообразишь сам, что тебе лучше. А девчонок на свете, сам знаешь, немерено… Пока!

Оставшись один, Митя присел на диван. Особых мыслей и чувств не было, беда навалилась такая огромная, что не умещалась в сознание, и с ней предстояло долго сживаться. И ничего нельзя было сделать…

На звонок он не пошел – побрел. Мусор за чем-то вернулся, что ли? Решил еще чем-то приятным порадовать?

Однако за дверью оказался Сенька, поникший, какой-то взъерошенный. С ходу сказал убитым голосом:

– Я во дворе сидел, пока этот хрен от тебя не ушел…

– Он и у тебя был?

– Ну да, – сказал Сенька, направляясь прямиком в Митину комнату. – У тебя выпить ничего нет?

Митя достал из шифоньера оставшиеся полбутыли «Плиски», из ящика комода – бабушкины серебряные стопочки, единственное ценное имущество, пережившее революцию, Гражданскую, Торгсин и всё последующее. Было восемь, и серебряный графинчик при них, всё неведомо куда исчезло, но из этих двух, с вензелями, бабушка рассказывала, они с дедом пили на свадьбе. Вот и сохранила во всех житейских бурях.

– Там конфеты где-то…

– А, хрен с ними… – Сенька взял у него стопочку и осушил до дна на пару мгновений раньше Мити. – Короче, погорели, Митька, как шведы под Полтавой. Накрылась наша романтика медным тазом…

– Юлькин дядька что, и у тебя был?

– Я и говорю… – уныло сказал Сенька. – По-соседски, понимаешь ли, Женькиным родакам помог. Избавил от развратного хулигана, чуть было единственную доченьку не совратившего. Мить, мля буду, у меня и в мыслях не было… Дурачиться дурачились, а насчет секса и мысли не было. Мало, что ли, девок для секса? А Женька, она… такая. С ней по-другому все было. Веришь, нет…

– Верю, – сказал Митя. – Сам такой же дурак… был. Значит, он сначала к тебе приперся…

– Ага. Мить, у него, суки, был полный расклад: что ты с Юлькой, что я с Женькой, все дела… Ну и влепил мне ультиматум: или я про Женьку забываю напрочь, или он мне лепит сто двадцатую. Это…

– Да знаю я уже, – сказал Митя. – Он и объяснил. Это мы, дубы, думали, что сто семнадцатая одна такая на свете, а там, оказалось, на нашу голову столько всяких разных…

– Ну вот. До трех лет. Говорил, Женькины родители заяву напишут в темпе вальса.

– Подожди, – сказал Митя. – Я тут, как услышал от него про все это поганое разнообразие, успел кое-что прикинуть. Мало, я так думаю, одной заявы от родителей. Нужно, чтобы и Женька показания дала.

– Так она и дала, – совсем уж уныло сказал Сенька. – Родители на нее насели, как медведи. А Женька… Она девка хорошая, только мягкая, как пластилин. Вот и сломалась. Этот волк позорный мне давал читать. Все, что мы с ней… Слушай! А тебя он подловил на чем? Юлька твоя – не тот характер, ее так просто не возьмешь, я думаю.

– А ее, очень похоже, и не взяли, – без всякого торжества сказал Митя. – Иначе не удержался, сунул бы мне под нос бумажку. Он меня на другом взял: на той справочке в военкомат, что Батуалина мать устроила.

– Во-от оно чего…

– Ну да, – сказал Митя. – Ему и стараться не надо, в случае чего – все по закону. И буду я за армией родной, как за каменной стеной. Чуть ли не семь лет еще может меня на крючке держать.

– Да и меня прилично, – сказал Сенька. – До Женькиного совершеннолетия, а там еще и срок давности должен выйти, не такой уж большой, но пока пройдет… Так что мне к Женьке и на километр подходить нельзя.

– Мне к Юльке тоже, – сказал Митя. – Этот шутить не будет… Ну что, провалился наш поход за романтикой?

– Как дядя Гриша в прошлом году по пьянке в прорубь… Мить, пойдем в ларь, возьмем еще чего-нибудь да нажремся? А то муторно что-то на душе…

– А пойдем, – сказал Митя. – Тут и осталось-то…

Он накинул куртку, сунул в карман деньги, и оба вышли из квартиры. Сюрпризы сегодня, похоже, шли чередой: на лавочке сидел Карпуха, при их появлении оживившийся так, что стало ясно: именно их и поджидал. Похлопал ладонью по доске с облупившейся краской:

– Сидайте, хлопчики, разговор будет…

– Ну, что опять стряслось? – спросил Митя как-то вяло, безучастно. – Вроде ни в чем не виноваты пока…

– Пока, – сказал Карпухин негромко. – Разговор будет чисто профилактический. Бросайте к чертовой матери эту вашу забаву – на девок охотиться, насильников изображать.

– Какую еще забаву? – так же вяло спросил Сенька.

– Сами знаете какую. Завязывайте раз и навсегда. Заявлений нет, а вот сигнальчик пошел. А такие сигнальчики чем только не оборачиваются…

– Например, – понурясь, спросил Митя.

– А например: идет себе ночью самая обычная девочка с нотной папочкой. Тут вы из кустов – и начинаете ей вкручивать, чтоб поверила. А девочка вынимает пушечку, и из кустов ей на подмогу летит орава бравых молодцов. И никому на свете вы потом не докажете, что шутковали… Ясно?

– Ясно, тарищ капитан, – сказал Митя.

И, несмотря на грызущую тоску, смог все же улыбнуться – опоздал Карпуха со своей профилактикой, забава умерла сама собой… напоследок забросив Батуалу в самую что ни на есть легальную и законную романтику, а вот их с Сенькой из оказавшейся предосудительной романтики вышибло напрочь, пусть и при других обстоятельствах…

Когда Карпухин отбубнил свои нравоучения, лишний раз посоветовав завязать раз и навсегда, они ни словечком не ответили – что вообще-то было у них не в обычае. Карпухин даже посмотрел удивленно, тоже прекрасно знал их манеру никогда не лезть за словом в карман:

– Вы что смурные такие?

– В тошниловке[43], похоже, отравились чем-то, – сказал Доцент. – С утра животы крутит.

Карпухин посмотрел на них очень внимательно – что-то он должен был знать, Митин с ним перетрещал, но ничего не сказал, похмыкал, погрозил пальцем и подался себе восвояси.

Митя хмыкнул:

– Ну вот, пусть потом думает, что это его талантливая профилактика подействовала…

– Мить, я тут подумал, прикинул…

– Что?

– Неспроста всё это.

– Что именно?

– Насчет Юльки с Женькой. Ну вот как они узнали? Млять буду, должен был заложить кто-то со стороны, кто знал. Дал зацепочку и родакам, и мусору. Очень уж они слаженно и уверенно за дело взялись. Очень похоже, по наводке шли.

– Ну, а какая теперь разница? – пожал плечами Митя. – Пошли в ларь.