– Кеке в порядке.

– Тебе понравилась музыка?

– Дядя ударил Кеке.

– Я знаю. Мне жаль тебя.

– Кеке украл «Лего».

– Зачем ты воруешь «Лего», Кеке?

Кеке почесывал курицу. И лукаво улыбался, глядя на Младшего Ангела.

– Это секрет.

Ангел почесал пальцем куриную шею.

– У Старшего Ангела и Кеке есть тайна.

– Вот как?

– Ты Младший Ангел.

– Верно.

– Когда Старший Ангел умрет, ты будешь Старшим Ангелом.

Младший Ангел не поддался.

– Думаю, я буду просто Ангелом.

Кеке отпустил курицу, встал, взял Младшего Ангела за руку. Ладошка у него оказалась сухой и твердой, как деревяшка. Он потащил Ангела в сарай за домом. Полез за пазуху, вытянул оттуда ключ на длинной веревочке и отпер висячий замок.

– Это тайна, – повторил он, прижимая палец к губам и одновременно медленно отворяя дверь.

Он проскользнул внутрь, звякнула цепочка, и неожиданно вспыхнул свет. Единственная лампочка покачивалась на проводе, и тени раскачивались вместе с ней. И Младший Ангел разглядел, что скрывалось внутри сарая.

– Это Кеке сделал, – гордо сообщил Кеке.

– Что это?

– Посмотри.

– Ты шутишь… – выдохнул Младший Ангел.



* * *

На другом конце города Лало и Джио бились в панике. Конфетного цвета «шевроле импала», оставляя темные полосы на асфальте, свернул в соседний переулок. Мотор ревел, как полсотни бешеных котов. Шафрановая пыль вилась позади машины причудливыми локонами.

– Нет! Нет! Нет! Это плохо, плохо, плохо, – заорал сквозь слезы Лало. – Что мы наделали? – простонал он.

Воронье кружило над ними, как осиный рой.

– Пап, – успокаивал Джио, – мы ничего не сделали.

Прилипший к пассажирскому окошку Лало под сильным кайфом. Таблетки и долбаный порошок, который он развел в стакане текилы, крепко дали ему по мозгам, и теперь яркие цветовые пятна скользили у него по рукам, проступали на брюках. Ему казалось, что минуту назад он опустил стекло и его вырвало. Но сейчас стекло поднято.

Лало помнил, как они подъехали и он сказал: «Где его пацаны?» А Джио ответил: «Это тупой Раффлс и его братан. Я дал им пятнадцать баксов на „Сабвэй“». И Лало ощутил себя виноватым за то, что сын все эти годы рос, кипя от ненависти и планируя мщение. А вот он все попытался забыть.

Он посмотрел на свои ладони. Красные? Это кровь? Его руки. На них все еще пыль Ирака? Это запах разлагающейся плоти? Ногу его грыз дракон. Лало в ужасе смотрел, как дракон вползает в его штаны и вот уже наружу торчит только хвост. И с него капает кровь. Боже милосердный.

– Повсюду кровь, – пробормотал Лало.

– Да нет же, пап. Остынь.

– Я выпустил в этого парня всю обойму!

– Да остынь уже, черт возьми.

Сын стоял над тем vato, как будто просто заглянул сказать «привет». Гангстер приволок в гараж кушетку из Армии спасения. Бейсболка сидела набекрень на его тупой башке. Чернильный паук «черная вдова» полз по шее, число 13 – по скулам и две синие слезинки в углу левого глаза. Лало смотрел на эти слезы и повторял себе, что он пришел сюда ради Браулио и Гильермо. В мозгу вспыхивало неоновое табло. Сдохнисдохнисдохни. Бандюга раскладывал наркоту на журнальном столике. «Вы за этим пришли. Тогда готовьтесь выложить бабки». Лало вспомнил фонтаны крови, диковинной блестящей галькой рассыпающиеся на капли, которые растекаются, ударяясь о стены. Скользкий пол, маслянистый от крови.

– Кровь повсюду, Джио! Рация была выключена. Они не засекли нас.

– Это было на войне, пап, ты чего?

– Но тот парень. Только что.

– Нет, пап.

Джио резко свернул за угол – копы могли быть повсюду.

– Ты. Убил. Моего. Брата, – выговорил Лало. – Я сказал это ему в лицо. Правильно?

Бах, бах.

– Ты. Ты. Ты.

Он помнит, как со свистом выходил воздух из пробитых легких. Нет, нет. Это был рядовой первого класса Гомес, из Восточного Лос-Анджелеса. Они прикрывали куском полиэтилена открытую рану на груди и прижимали так, что ребра треснули. Никаких шансов вызвать вертолет в ту дыру. Собаки. Женские крики. И «хаджи» на каждой крыше.

– Джио, Джио, – рыдал он. – Что мы наделали?

– Папа, завязывай уже. – Джио вцепился в руль, неотрывно глядя в зеркало на случай, если за ними гонится тот ублюдок со своими дружками.

– Джио! – Лало изумленно вытаращился на глаза сына. Они выпучивались! Буквально выползали из черепа на длинных розовых нитях, покачивались, ну совсем как у лобстера.

Он вспомнил глаза бандита. У того на веках были вытатуированы глаза. И даже когда он опускал веки, все равно как бы смотрел на тебя. Лало не понимал, что именно видит. Это завораживало. Все эти глаза. Глаза его взбесили.

Стекло под щекой такое мягкое и липкое. Ох, только не это дерьмо.

– Господи, – простонал он. – Мы убили парня.

– Блин, нет. Ты промазал.

Машину занесло.

– Mijo?

– Я считал тебя крутым, – сказал Джио.

Боже правый, да мальчик совсем бездушный.

Собака! Они прикончили пса! Да нет. Лало видел, как тот убежал. Убить собаку – это точно был бы конец. Последняя долбаная соломинка.

– Отомстить, – продолжал Джио. – Все, что ты должен был сделать. – Его голос вдруг начал таять и растворяться.

Вся комната таяла и растворялась. Лало смотрел, как череп гангстера проступает сквозь плоть, словно просвечивает из-под поверхности трясины. Он стоял на месте, а голова его все росла и росла, пока не поднялась выше крыши, над всей округой, в небеса. И Лало, в машине, смотрел на свои пальцы. Какие они длинные. И гибкие. Поднес руки к глазам. Это кальмар.

– Где мой пистолет? – спросил он, а длинные пальцы заскребли пустую кобуру.

– Ты его выбросил.

Вспышка в голове: они оба стоят над убийцей. Еще один мультяшный персонаж в джемпере Pendleton. Продавать отраву мальчишкам, хуже этого просто не бывает. И Джио сует пистолет в ладонь Лало, подталкивает его плечом. Мужик, даже не видя пистолета, понимает, что его час пришел, и, видать, жалеет, почему это у него самого пушки не оказалось, и роняет на стол кулечки с наркотой и таблетки. Среди дури рассыпаны пузырьки от лекарств с «Амазона», которые Лало тоже принимал. Пустые глаза на миг заполняются страхом и опять застывают.

– Ну? – сказал он. – Вот и все, э? – И вскинул подбородок.

– Ты убил моего брата. (Да. Лало вспомнил.) Джио. Я не бросил пистолет.

– Да выкинул ты его, а дела мы так и не сделали.

– Пожалуйста, – взмолился Лало, обращаясь к вселенной.

– Ты сначала нес какую-то херню, а потом сбежал, пап.

– Нет.

– Да точно тебе говорю. – Слова, словно натянутая и резко отпущенная резинка, хлестнули Лало по лицу.

Прошу тебя, умоляю, Господи, если есть в тебе хоть капля милосердия, пускай я сейчас проснусь.

– Я и не думал, что у тебя так очко заиграет. – И Джио глумливо заржал.

– Да господи же! – заорал Лало. – Но ты же мой родной сын!

Лало чудилось, что он растягивает каждый звук, и точно так же растягивается сам автомобиль. Машина вдруг стала резиновой. Она огибала углы, заворачиваясь, и лобстерная физиономия сына то оказывалась далеко впереди, то резво прыгала обратно.

– Ты никогда никого не убивал, – сказал Лало. – Ты только выделываешься, малыш. А я убивал людей по-настоящему. Это было моей работой. И я с головы до ног в крови. Навеки. Помоги мне!

– Но мы зато прибрали все его заначки, верно? – ответил Джио. – Хотя бы так проучили козла. Чего ты нервничаешь?

Лало пнул mochila, валявшийся в ногах. Набитый травой, кристаллами, банкнотами и цепочками.

– Помоги! – простонал он.

Джованни посмотрел на него и сказал, сказал тихо и спокойно, сказал то, чего Лало не смог понять и никогда не поймет. И все же он попытался ответить. Но слова бессвязным потоком бессмысленно лились изо рта.

– Мы молодцы, пап. Я тебя люблю. И все равно тобой горжусь.

Лало со скрипом повернул плавящуюся голову и уткнулся лбом в окно.

– Плохо, – прошептал он. – Так плохо. Сынок. – По крайней мере, он надеялся, что произносит именно это.

– Я простил тебя, пап. Ты просто не такой сильный.

Эхо. Истеричные крики птиц. Чмокающий мясной звук, когда пули вонзаются в тело, кровь струится, и треск, когда попадают ракеты, сжигающие плоть жертв. Но это Ирак, не Калифорния. Есть разница. Не забывай. И тут Лало увидел что-то черно-белое.

– Копы! – выдохнул он.

– Остынь, – сказал Джио.

Полицейская машина обернулась гражданским «фольксвагеном», раскрашенным в те же цвета. Лало прикрыл глаза. Geek Squad^[258]. Буквы медленно сложились в слова.

Лало опять заплакал.

– Я боюсь.

Джио стиснул его колено.

– Папа. Пап! Послушай. Ты меня слышишь? – Он сбросил скорость. – Возьми себя в руки.

Лало вновь вспоминал.

Холод оружия в ладони, пистолет забавный, как игрушка, но и жуткий. Наркотик, черной змеей струящийся по венам. Человек с пустыми глазами, безучастно глядящий на него, но руки его трясутся. Сын, повторяющий: «Давай. Вломи ему». Пистолет, парящий в воздухе, как диковинная летучая рыба. И татуировка. Татуировка на его собственной руке. Сейчас он почесывает ее. Старший Ангел. Дебильная улыбка. Прическа. ПАПА 4EVER.

– Что мой брат тебе сделал?

– Ничего. Он нарвался, а я просто сделал, что велели. Только бизнес.

Время остановилось для Лало.

ПАПА 4EVER.

Всю жизнь Лало был заложником. Жилы рвал, чтобы стать Браулио. Чтобы стать как отец. И не смог сравняться ни с тем ни с другим. Стыдился отца – этого старого дурака. Боялся брата – до такого мачо ему ни в жизнь не дотянуться. И все пытался убедить людей, что он такой же, как вон тот кусок дерьма, сидящий сейчас перед ним.

Лало поднимает пистолет. Парень отодвигается, закрывает глаза. А Лало чувствует только печаль.

Ему так жалко этот мир, жалко всех, погибающих и обращающихся в прах. И еще наркотики, огонь в крови. Он ощущает движение воздуха и вспоминает, как ветер трепал волосы на бейсбольном матче, как припекало солнце, как отец, в дурацких расклешенных кримпленовых брюках, болел за него, а его идиотские усы были измазаны горчицей.

Лало слышит собственный голос, странно чужой, как будто голос отца, произносящий: «Мы должны остановиться. Мы бегаем по кругу. Расплата, расплата, расплата. Никогда нельзя ни за что расплатиться сполна». Ствол пистолета отклоняется в сторону. Человек на диване открывает глаза, видит, что в лицо ему больше не целятся, и внезапно обмякает. Он разоблачен: пожилой лузер, который изуродовал собственное лицо, но давно уже не опасен. Его даже пристрелить не хочется.

– Но мы тут не ради этого, братан, – говорит Лало. – Это не про нас. Про нас так говорят, но это неправда.

Он вновь вскидывает пистолет. Человек вздрагивает, и это самый страшный миг в его жизни.

– Мы вот такие.

Целясь над головой мужчины, Лало нажимает на курок и выпускает обойму в стену. Мужик падает, хватается за грудь, сучит ногами в воздухе, в ужасе орет. Каждый выстрел гулко грохочет в ушах Лало. Голубоватый удушливый пороховой дым. Штукатурка сыплется на них, пока пистолет не смолкает, опустев. Потом он швыряет оружие через всю комнату, а мужик пригибается, прячет голову и скулит.

А потом Джио хватает его и они убегают.

– Господи Иисусе, пап! Что это было?…

Мир вокруг вспыхивает и сгорает.

Лало резко вернулся в настоящее, увидел руки Джио на руле. Руль будто из мягкой лакрицы.

– Я попаду в ад, Джио. Уже подписан, запечатан и отправлен, серьезно.

Прежде чем потерять сознание, Лало увидел, как призрак дедушки вползает через ветровое стекло.

Сюрприз от Кеке

Откуда им знать, какой дом был у Младшего Ангела?

Он разглядывал родню в дверной проем. Несмолкающая музыка била по ушам. Он почти не слышал, что там бормочет Кеке.

Рождество. Ну конечно. Они завидовали его Рождеству. И что родители ради него выкладывались по полной. Он вынужден признать: им пришлось смириться – да, у него был суперпистолет Джеймса Бонда, шпионский чемоданчик из «Агентов А.Н.К.Л.», игрушечная гоночная трасса, железная дорога. Но самое главное, разумеется, наикрутейший подарок, о котором мечтает каждый мальчишка, – сверкающий синий велосипед «Стингрей». Они смотрели на этот велик и думали: Богатенький гринго купается в роскоши, а нас отец бросил голодать.

Вот только они не видели, как Дон Антонио воспитывает маленького нежного белого мальчика. Высокая наука езды на велосипеде. Como un hombre!^[259] Младший Ангел никогда не видел «харлей». Он понятия не имел, что отец ездил на такой штуке. Даже когда они бывали в кино и смотрели фильмы Адама Рорка про байкеров, отец ни словом не заикался. В велосипеде Дон Антонио увидел средство закалить мальчика. Все что угодно служило орудием превращения его в мужчину. Ремень отлично сработал с другими сыновьями, значит, сработает и с Габриэлем.

Если белый мальчик боится велосипеда, боится упасть – боится боли в конечном счете, – это позор для Дона Антонио. Да будь он проклят, если подстрахует ребенка. Он усадил Габриэля в седло, вывез на улицу, разогнал и придерживал только до того момента, пока велосипед не набрал приличную скорость, а потом отпустил – и наблюдал, как малыш в панике виляет, шатается, пока не падает наконец с плачем на бордюр. Дон Антонио подошел к сыну, протянул руку. Совсем как на пляже. Ангел Габриэль подумал, что отец пришел спасти его. Но Дон Антонио взял его за руку, поднял и опять взгромоздил на велик, несмотря на все мольбы и слезы. И они опять помчались по улице, и он упал. И еще раз. Разорванные на коленках штаны. Кровь на левом колене и из носа. И он падал и падал, пока не научился ездить.

Выбора не было, так что и проблем нет.

После того как мать Младшего Ангела выгнала мужа вон, Дон Антонио переехал к Старшему. Младший Ангел уже учился в колледже. А потом мать внезапно умерла во сне. Рядом с ней в постели нашли фотографию Младшего Ангела. И поваренную книгу Молодежной Лиги^[260].

Рассеять ее прах над океаном было очень просто, правда. Только Младший Ангел и коллеги матери с ее работы – контролеры из бакалейного отдела супермаркета. И никаких родственников. Хотя Пато, благовоспитанный, как всегда, явился на пирс и со скорбной физиономией поднялся на борт.

Младший Ангел прикрепил к рубашке значок с ее именем. Компания, которая устроила выход в океан, организовала розы и по бокалу шампанского каждому. Сан-Диего издалека показался ему раскаленным и каким-то раскрошенным. Вокруг лодки резвились дельфины, и бакалейные дамы сочли это знаком свыше. Прежде чем раствориться в воде, мама на краткий миг замерцала в лучах солнца, блеснула искрами и вспыхнула.



* * *



17:00

– Я умирала от скуки, пока не подошел ты и не сказал «привет», – призналась она. – В нашей семье боятся тех, кто не такой, как все.

Гребень Коржика давно опал. Подперев кулаком подбородок, он разглядывал ее бледное лицо. Ее звали Лилиана.

– Я тоже не такой, как все.

Она потрепала его по голове, как песика.

– Ну конечно.

– Балда.

– Можешь называть меня Лили.

– Ага. (Лили – это же охренительно, а?)

Она была четвероюродной сестрой по отцовской линии, дочь дантиста из Масатлана. Вполне ничего, чтобы приударить, как сказал Лало. Училась в Калифорнийском университете Сан-Диего. Слепая с рождения. Его ровесница. Бывала в Париже. Озадачила его, сказав, что там очень красиво. Откуда она знает? Пахнет там, что ли, красиво? Да вряд ли. Отец был в Париже, говорил, там везде мочой несет.

– Ужасно хочется послушать твою группу, – сказала она.

– Ну, у нас довольно мрачная музыка, – похвастался он.

– Я люблю мрачную музыку! Придумала тебе новое сценическое имя. Милое и мрачное.

Он как раз задумался о сценическом имени, она с каждой секундой приближалась к идеалу.

– Ну валяй.

– Нихил Юнг.

– Нил Янг?

– Нет же, глупый! Нихил, на латыни. И Юнг. Карл Юнг? Ой, ладно, забудь. Это университетский юмор.

М-да.

– Ты толстый?

– Ага. Ужасно жирный.

Она рассмеялась:

– Скажи это своим дьявольским голосом.

– Да ну.

– Для меня, Карло. Давай, сделай решительный шаг. Напугай свой лишний вес.

– Марко. Люди услышат.

– Вот именно. В том-то все и дело! – Она стукнула по столу ладонью. – Пожертвуй собой ради меня.

– Я ЖИРНЫЙ!!! – проревел демон.

Они упали лицами в стол, хихикая, как близнецы-четырехлетки, плещущиеся в одной ванночке. Кое-кто обернулся на них. Марко махнул рукой. Он был абсолютно счастлив.

– Люди смотрят? – спросила она.

– Все как один.

– Поцелуй меня скорей. – Она потянулась пальцами по столу, нащупала его руку. – Пока все смотрят.

Он поспешно чмокнул ее.

– Восхитительно. – Она стиснула его пальцы. – Мне приснилось прошлой ночью… Слушай, слушай – это круто. Я сама терпеть не могу, когда рассказывают сны, но этот правда офигительный. Я была в поле. Летний день, ага? Ну, солнышко там. Птички поют – просто идеальный день. Поля золотятся, небо голубое. Высокие зеленые деревья. Маленькие пушистые белые облачка. Я знаю, о чем ты думаешь. Как я могу все это увидеть, да? Не знаю как! Просто вижу во сне! В общем, неважно. И потом случилось вот что. Люди в небе. Люди, висящие на тросах над полем. Как узор. Абсурд.

– The Rapture^[261], – предположил он.

– Вряд ли, ты, чучело.

– Иди в жопу.

– Размечтался.

Он любовался ее лицом. Такое живое, радостное. Да, гримаса странная, отрешенная, но она же никогда не видела лица другого человека, чтобы знать, какое выражение считается «правильным». Розовые губы блестели, и он прям до жути хотел бы посмотреть ей в глаза, даже если она его не видит.

– Вот почему мне это приснилось, Карло?

– Марко. Не знаю. – Он наклонился и понюхал ее руку.

– Перестань обнюхивать меня, извращенец! – возмутилась она. Но руки не убрала.

Он поцеловал каждую фалангу ее пальцев.

– О боже, – выдохнула она.

– Я не умею объяснять, – сказал он. – Объясни ты.

– Я тоже. Но я бы что угодно отдала, чтобы хоть на минуту залезть в твою голову. И все бы отдала, чтобы понять – то, что я увидела, это правда или нет.

– Типа, как ты думаешь, что оно синее, а оно на самом деле красное.

– Или другого цвета, которого ты никогда не видел.

– Или которого вообще не существует.

– Синий, эй! Синий – это цвет ветра, колышащего цветы. Правильно?

– Абсолютно.

И опять поцеловал ей руку.

– Ты от меня без ума, да?

– Точняк.

Он встал. И, уходя, они держались за руки и смеялись без остановки.

Они угнали машину Пато и не вернулись.



* * *

Младший Ангел сначала не разобрал, что перед ним, но постепенно масштаб чуда начал проникать в сознание. Наверное, его сбили с толку цвета, поскольку Кеке строил, не обращая внимания на точность расцветки. Просто огромная радуга.

– Это Кеке сделал, – сообщил Кеке.

Младший Ангел держал его за руку, с трудом переводя дыхание.

– Ты долго это делал, Кеке?

– Пару лет. Ага. Пару.

Пластмассовая радуга обретала форму.

В сарае стоял рабочий стол. Позади него – свободное пространство, где раньше хранились тачки, грабли и прочий инвентарь, даже целый автомобиль, но Старший Ангел, пока еще мог ходить, вместе с Кеке расчистил его. Ангел вырезал картинки из газет и журналов, а на стене прикрепил карту города.

– Разбираешься? – спросил Кеке.

Пачки записок и рисунков громоздились на столе. Отдельные листы раскрашены цветными карандашами.

– Чертежи Кеке, – сказал Кеке.

Грандиозно. Направо вдаль уходил бесконечный мост Коронадо. Вокруг его ближайшей опоры Кеке педантично, в мельчайших подробностях, выстроил макет Сан-Диего. Он соорудил из кубиков «Лего» небоскребы, отели, даже причал с моделью «Звезды Индии», пришвартованной у пирса. Крошечные улицы и авеню. Некоторые приблизительно – наброски кварталов. Некоторые – очень детально. Бродвей получился как настоящий. Старое здание «Вулворта» было ровно таким, каким Ангел его помнил. На берегу сухого русла реки, нынешней магистрали I-5, стояла маленькая проволочная модель Эйфелевой башни. Сначала Младший Ангел не сообразил, в чем дело, пока не заметил прикрепленные Кеке бумажные буквы: KSON. И рассмеялся. Ну да – это радиобашня, транслирующая музыку кантри. К югу от большого моста. И моментально вспомнил – он ведь тоже в детстве думал, что это Эйфелева башня.

– Кеке! – восторженно выдохнул он.

– Ага. – Кеке весело захлопал в ладоши.

– Кеке!

– Пурпурная дымка!

У левой стены располагался макет их района. Ломас Дорадас. Кеке метнулся к нему, начал показывать:

– Дом Старшего Ангела. (Младший Ангел кивнул). Дом Кеке.

Сидя на полу, они разглядывали пластмассовый город. Кеке показывал свои любимые высотки:

– Это отель «Эль Кортес». А это Гэзлэмп^[262], Кеке его любит.

В городе Кеке не было места для нового торгового центра «Хортон Плаза». Зато была старая «Хортон Плаза». С фонтаном, пластмассовыми пальмами и маленькими скамеечками. Хотя ее не существует уже десятки лет. Но теперь Младший Ангел видел, насколько она лучше, чем нынешние люксовые магазины. C чередой ветхих кинотеатров, шатающимися вдоль них моряками и бродягами. Рядом стоят автобусы. А по всему Бродвею выстроились машины.

– Кеке украл «Хот Вилс»^[263], – признался Кеке.

Они рассмеялись.

– Кеке нужны автобусы.

– «Матчбокс»^[264], – осенило Ангела.

– Автобусы?

– Ага. Грузовики, такси, все что хочешь. Сейчас поищу.

И несколько минут они выбирали и заказывали автобусы, глядя на экран айфона Ангела.

– Смотри, Кеке! Маленький грузовичок. Пожарная машина. Почтовая.

– Купи.

– Ух ты, крутой хиппи-фургон.

– Купи все для Кеке.

А когда они нашли стаю голубей, чтобы показать настоящий масштаб железнодорожного расписания, радостно хлопнули в ладоши. Полицейские. Бизнесмены в шляпах фасона 1950-х. Младший Ангел заказывал и заказывал, и все на адрес Старшего Ангела. Они с Кеке потеряли счет времени. И это был один из лучших моментов в жизни, да. Он обнял Кеке, но Кеке отодвинулся.

– Самолеты! – крикнул он, поднимая вверх крошечный металлический 747-й.

Они прицепили его к проволоке и подвесили к потолочной балке, чтобы выглядело так, будто самолет идет на посадку.

– На. – Кеке вручил Ангелу маленький «додж чарджер» и кивнул на игрушечный город: – На главную улицу, пробка, давай.

– Можно?

– Да, да. Поставь.

Ангел опустился на колени и аккуратно поместил машинку на Седьмую улицу. Кеке, покосившись, замотал головой. Ангел передвинул «додж» на Бродвей, поближе к воде, и Юнион-Стейшн почти заполнилась. Кеке одобрительно кивнул.

– Мой брат тебе помогал, – сказал Младший Ангел.

– Старший Ангел. Да. Он открыл мне тайну.

– Какую тайну?

– Это тайна.

– Какая тайна, Кеке?

Кеке с серьезным видом постучал себя по макушке.

– Кеке, – сказал он. – Гений.

– Ты должен всегда слушать Старшего Ангела. Он всегда прав.

– Прости, я должен поцеловать небо!

Кеке вскинул руки и в благоговейном молчании уставился в никуда, созерцая рай.



* * *



сегодня

Исповеди

Кеке не стал запирать замок, чтобы Младший Ангел смог вернуться и еще полюбоваться макетом. Младшему Ангелу не терпелось рассказать старшему брату о тайном городе. То, что крылось за увиденным, поразило его даже больше. Он впервые по-настоящему узнал брата. Его старший брат, понимая, что жизнь заканчивается, запирался в гараже с сумасшедшим мальчишкой, чтобы помочь осуществить мечту, которую, возможно, никто никогда не увидит. Если прежде и были какие-либо сомнения, то сейчас Младший Ангел был полностью единодушен с почитателями Старшего Ангела. Он в команде. Старший Ангел – бодхисаттва.

Стемнело.

Ангел задержался во дворе рядом с сестрой, сидевшей за столом. Мэри Лу печально цедила красное вино. В сумраке, нарушаемом лишь огоньком фумигатора, она выглядела романтично. Мэри Лу вздохнула. Она никак не могла взять в толк, почему гости не хотят остановиться на минутку и подумать. Почему они позабыли о ее матери и вообще забыли, по какому поводу здесь собрались. Люди рядом умирают, а никому нет дела.

– Где патриарх? – спросил Ангел.

Она прижала к щеке сложенные руки, скорчив фамильную обезьянью рожицу, – вероятно, это означало «спит».

– А где же еще? Мой бедный братик.

Он прошел в дом – посидит рядом со Старшим Ангелом, пока тот не проснется. Надо попрощаться на ночь. Он представил тихий гостиничный номер. Да, он слабак, но с него хватит. Невообразимо, как семейка выдерживает такой ритм. Они его совершенно вымотали.

Он вдруг представил, как рядом спит Ла Глориоза, голова покоится у него на груди, волосы рассыпались по его лицу.

Но мысль, что нынешний цирк будет происходить день за днем, ужасала. В детстве, живя с родителями, он мечтал, чтобы у них дома царила вот такая веселая семейная кутерьма. Но нет. В Сиэтле у него квартира в тихом сине-белом кондоминиуме с видом на Вашон^[265]. Из окна видно, как бейнбриджские паромы пересекают залив Пьюджет. На перилах у подъезда он рассыпал хлебные крошки для чаек и ворон. А однажды видел, как из леса за домами выскочила лиса и потрусила к пляжу. Мирное и спокойное течение его жизни нарушали лишь игры «Сихокс»^[266]. Он не любил даже, чтобы подружки оставались на ночь.

Пазузу глазела на гостей.

Перла сникла под грузом горя, которого, точно знала, не перенесет. Она-то была уверена, что умрет сразу же вслед за своим мужчиной. Но ей придется протянуть еще много одиноких тоскливых лет, кто-то же должен руководить жизнью семьи. Правда, готовить она больше не станет. Стакан с шипучкой застыл в ее руке. Рядом две старухи резались в карты. Ангел обнял Перлу, ласково поцеловал в макушку.

Ла Минни сидела скрестив руки, взгляд устремлен в пустоту. Подойдя, он обнял ее сзади.

– Ты молодец, – сказал он.

– Думаешь, Tio?

Бедняжка Эль Тигре умчался на работу. В отсутствие бойфренда ей оставался одиночный полет.

– Тебе понравились марьячи?

– Грандиозно.

Она улыбнулась, не глядя на него.

– А где Лало?

– Уехал с сыном. Говорил что-то про какого-то чувака и дело.

– Звучит паршиво.

Они смотрели, как Пазузу, наставив палец на Мэри Лу, что-то наставительно выговаривает.

– Надо идти. – И Шериф Минни поспешила на вызов.

Младший Ангел недоумевал, куда делся Пато, пока не обнаружил его спящим в гостиной на кушетке.

А потом дальше – в комнату Старшего Ангела.



* * *

Вот он, мексиканский Будда, в синих пижамных штанах и спортивных носках. Зато в белой футболке. И не спит. В ногах кровати сидел Дейв, американский кофейный вор.

– Габриэль, – он встал и протянул руку, – привет.

– Дейв, верно?

Они пожали руки.

– Меня прозвали Младшим Ангелом.

– Да, я слышал. И только что узнал о тебе.

Оба с упреком посмотрели на Старшего Ангела.

– Я их самый главный секрет, Дейв.