— Видите ли, мисс Стейн…

— Да, бросьте вы, в самом деле! Здесь только и говорят о том, что вы никогда не занимались уголовными делами. Но теперь каждое слово, сказанное вами в суде, будет напечатано во всех газетах. И, если не будете хлопать ушами, вполне можете сделать себе на этом деле имя.

— Знаете… — Он начинал злиться и вообще чувствовал себя не в своей тарелке. — Вы, видно из тех, кто сразу берет быка за рога?

— Но это совсем не значит, что я печатаю все, что удается раскопать.

— О’кей, — сказал он. — Видите ли, доктор Монфорд — мой друг.

— Ну что ж, тогда имеет смысл попытаться.

— Собственно, он уже во всем сознался, но можно подойти к делу с другой стороны…

— Я же сказала, что стоит попытаться.

— Если удастся выиграть дело, я сразу уеду отсюда. Вернусь в Бостон.

— Не забудьте заглянуть ко мне.

— Ну разумеется. — У Берта было такое ощущение, что они разговаривают через стеклянную перегородку. Он нервничал и говорил явно не то, что следовало. «Уж эти мне деловые женщины, — думал Берт. — Надменные и лживые, вечно старающиеся поставить мужчину в жалкое положение обороняющегося!» Он встал и прошелся по комнате. — Мне кажется, вы должны быть удовлетворены беседой.

— Да бог с вами, мы же еще и не начали говорить по существу.

— Лично я уже закончил.

— О’кей. — Ее карие глаза прищурились за стеклами очков. — В любом случае желаю вам удачи. Этот Монфорд, кстати, производит приятное впечатление.

— И недаром.

— Ну ладно. — Она встала и надела пиджак.

Берт обратил внимание на ее упругую грудь. Он мельком подумал, а не накладной ли бюст, но потом решил, что нет.

— Представьте себе, — сказала она, доставая сигарету, — этот ваш Паркер Уэлк — редактор местной газеты — надеется, что беднягу повесят.

— Да…

— Он что — религиозный фанатик? Или воинствующий пуританин?

Берта разобрал смех. Он никак не мог остановиться. Мисс Стейн терпеливо ждала, когда он зажжет ее сигарету. Не переставая смеяться, он, наконец, отыскал спички и дал ей прикурить. В это время в дверь тихо постучали, и вошла Фрэн. Берт потушил спичку и оборвал смех.

Фрэн и мисс Стейн окинули друг друга оценивающими взглядами.

Берт представил их:

— Мисс Стейн… Мисс Уолкер.

Мисс Стейн протянула руку, и Фрэн неуверенно пожала ее.

— Я как раз собиралась уходить, — сказала мисс Стейн. Она направилась к двери, но Вдруг в раздумье остановилась. — Мисс Уолкер, — она удивленно подняла брови. — Фрэн Уолкер?

— Да.

— Не та ли…

— Та самая, — торопливо произнес Берт. — Свидетельница обвинения и мой хороший друг.

Последовало молчание. Он был уверен, что мисс Стейн пытается сейчас связать концы с концами, но на этот раз у нее, конечно, ничего не получится, ничего она не выудит, как бы ни старалась. Впрочем, его мысли занимало совсем другое. Он думал о том, какой молодой, неловкой и беспомощной кажется Фрэн рядом с этой женщиной, которая даст фору многим мужчинам.

Мисс Стейн попрощалась:

— Ну, до свидания, — и вышла. Из коридора донесся стук ее каблуков.

Берт сел и прислушался к удаляющимся шагам. Фрэн спросила:

— Почему ты не сказал, что мы обручены?

Он ответил:

— Не знаю. Сам не знаю.

Он был раздражен. Фрэн выглядела огорченной, и это раздражало его еще больше. Боже, вечно она недовольна. Не одним, так другим. Печальная, ревнивая, страстная, обиженная. Вечно у нее какие-то эмоции. На этот раз мучается раскаянием. «Не знаю, Берт… Что теперь будет… Мне так жалко Гая… Зачем только я это сделала, Берт… Зачем ты посоветовал мне это сделать… Это ужасное Большое жюри, все эти мужчины, которых я даже не знаю, кроме мистера Поука из банка, глазели на меня, и мне приходилось отвечать на их бесконечные вопросы, и доктор Келси был там и все время смотрел на меня, как на какое-то ничтожество, и даже коронер, доктор Питерфорд, — он иногда заходит к нам в больницу, но я его почти совсем не знаю, живет он далеко, где-то в бухте Пиратов, — и он тоже смотрел на меня, как на мразь… Берт, Берт… Берт… Я ничего не понимаю. Сначала ты советуешь мне идти к Ларсону, а потом сам становишься адвокатом Гая, и я просто не понимаю… Я совсем запуталась».

Она заплакала. Стояла и лила слезы, уткнувшись в носовой платок. Берт встал и обнял ее за плечи.

— Ну, успокойся… успокойся… Гай сам попросил меня. Независимо от того, что я думаю обо всем этом, мой долг — во что бы то ни стало помочь ему выкарабкаться.

— О Берт! Я надеюсь, что у тебя это получится! Так надеюсь! Но тогда мне придется рассказать все с самого начала!

— Только то, что случилось той ночью. Ни слова о том, что известно лишь нам с тобой.

— И мы уедем в Бостон, правда, Берт? Уедем отсюда?

— Конечно, — сказал он. — Конечно… обязательно. — Он гладил ее по плечу, все время думая о том, что невозмутимая Сильвия Стейн никогда бы не позволила себе заплакать перед кем бы то ни было.

Глава XXIV

— Надеюсь, здесь все ясно, — говорил судья Крофорд Страйк, — ясно не только суду, но и прессе. Вообще всем присутствующим в зале. Эйтаназия — умерщвление из гуманных соображений — не является предметом обсуждения на данном процессе. Подсудимому инкриминируется убийство, как указано в обвинительном акте. Он был предан суду на основании данного акта, и судить его должны на основании его же. И я еще раз предупреждаю защитника, что суд будет пресекать любые попытки представить это преступление как акт милосердия. Закон в любом случае не признает правомерности эйтаназии.

Совершенно очевидно, что в случае, подобном этому, всегда найдутся сочувствующие обвиняемому. Некоторые будут склонны даже простить его. При формировании суда присяжных некоторые претенденты открыто заявили, что они вообще не видят здесь состава преступления. Чувства и эмоции суд не интересуют — их к делу не пришьешь. Закон отрицает так называемую эйтаназию. Существуют три вида убийств и обвиняемого судят за совершение одного из них. Одно из двух — либо он виновен, либо нет. И я снова повторяю вопрос, который нам предстоит обсудить: «Существует ли вообще некий вечный закон, который можно поставить над моралью и даже над правом?»

Он еще что-то говорил. Гай сидел на стуле справа от Берта, расположившегося за маленьким дубовым столом, и едва слышал речь судьи, голос его доносился, словно из другой комнаты. Гай знал, что он должен ловить каждое слово, должен внимательно следить за процессом и все обдумывать. Но его мозг отказывался воспринимать картину в целом, выхватывая лишь отдельные детали. Он заметил, например, что у одной из судей шляпка украшена цветами — шляпка, без сомнения, пасхальная, но ее хозяйка все же решила принарядиться ради такого случая, хотя на дворе стоял январь. У судьи Страйка на редкость жиденькие усы. Интересно, подумал Гай, он отрастил их, чтобы отвлекать внимание от лысины или чтобы не была видна его слишком длинная верхняя губа. Кстати, вытаскивает ли он иногда из-за левого уха слуховой аппарат, ну, скажем, когда процесс становится невыносимо нудным?

Теперь уже говорил Колин Юстис. «…И я докажу это», — кричал он, раскачиваясь на своих журавлиных ногах.

От Берта пахло лосьоном после бритья. Волосы тоже чем-то пахли — чем-то, «не содержащим спирта и гарантирующим чистоту и блеск». За длинным столом слева сидели репортеры, среди которых была одна женщина в роговых очках, с коротко постриженными каштановыми волосами. Писала она размашисто, как будто играла на рояле. Стенографистка, казалось, дремала. Такое же впечатление производил и судебный пристав, который сидел позади присяжных, всем корпусом привалившись к стене.

Теперь уже стоял и говорил Берт. Когда он вернулся на место, снова сильно запахло лосьоном после бритья.

Судья Страйк объявил: «Вызываем первого свидетеля обвинения». Им оказался доктор Питерфорд из бухты Пиратов. Он положил руку на Библию, и секретарь суда Гарольд Симз произнес: «Клянетесь ли вы торжественно говорить правду, всю правду и ничего кроме правды, и да поможет вам Бог!»

— Клянусь.

— Ваше имя?

— Стивен Питерфорд… Доктор Стивен Питерфорд.

— Вы — медицинский эксперт округа Пелем?

— Да.

— 19 декабря 1957 года, в четверг, вами было произведено вскрытие трупа…

Народу в суде было много, однако стояла тишина и Гаю не верилось, что за спиною у него переполненный зал. Когда он поворачивал голову налево, то видел в окне лица двух мужчин и одной женщины, которые, вероятно, приставив снаружи лестницу, заглядывали в высокие окна. Они явно замерзли, даже носы у них покраснели от холода. Справа боковым зрением он видел длинный ряд свидетелей. Фрэн Уолкер выглядела несчастной; Ида Приммер была смущена; доктор Боллз сидел как на иголках. Сэм опустил голову на грудь и, казалось, ничего не замечал вокруг. Рот у него дергался, волосы в электрическом свете отливали красным. Когда он поднимал голову, лицо его тоже казалось красным, а глаза смотрели непонимающе, и складывалось такое впечатление, что он не вполне соображает, где находится.

За Сэмом сидела Мар. Лоб у нее был белый, но на щеках играл румянец, а черные глаза блестели… пожалуй, слишком сильно блестели… слишком сильно… Взгляды их встретились. И, хотя выражение ее лица не изменилось и Гай ничем не выдал себя, он все же сумел сказать ей о своей любви.

— Да, у меня есть несколько вопросов. — Берт поднялся и обратился к доктору Питерфорду: — Не могли бы вы нам назвать, доктор, точное время смерти Лоренса Макфая?

— Нет, разумеется, нет. Я сделал запрос на осмотр трупа уже после захоронения покойного. Как было констатировано, смерть, вызванная избыточной дозой морфия, наступила примерно через 20 минут после инъекции.

— Какова была эта избыточная доза?

— Вы имеете в виду — сколько морфия я обнаружил?

— Я спрашиваю, какая доза вызвала смерть мистера Макфая.

— Видите ли, — доктор Питерфорд нахмурился, — в случае с морфием вскрытие не всегда позволяет определить точное количество наркотика в теле.

— Даже в том случае, если это количество действительно было введено пострадавшему?

— Ну… со временем наркотик, конечно, выводится через ткани. Я хочу сказать, что морфий не обладает способностью накапливаться в теле в такой степени, как, например, мышьяк.

— Но все-таки в какой-то степени он способен накапливаться, если я правильно вас понял?

— Да, видимо, так…

— Скажите, доктор, если пациент получает морфий ежедневно, притом во все возрастающих дозах, если пациент серьезно болен, если его организм почти полностью расбалансирован и любая система, любой орган может выйти из строя, — и вы эксгумируете тело и находите морфий, — откуда вам знать, отчего наступила смерть — от четверти грана морфия, ста миллиграммов морфия, а может, морфий тут вообще ни при чем?

— Анализ совершенно четко показал наличие смертельной дозы.

— Согласен. Но морфий ли убил мистера Макфая или он был уже мертв, когда подзащитный пришел к нему в ту ночь?

Гай стал внимательно слушать. Доктор Питерфорд разъяснил, что мертвой тканью морфий выводится гораздо медленнее и он мог бы вообще не обнаружить его. Тем не менее, он его обнаружил и…

— Нет, — возразил Берт, — это ведь не говорит о том, что больной был еще жив во время инъекции, и теперь это доказать невозможно. — Он с улыбкой отвернулся от коронера, дав понять, что у него все.

Колин вызвал следующего свидетеля. «А может, он уже был мертв?» — крутился в голове Гая вопрос, заданный адвокатом. А может, он действительно был мертв? Ведь это возможно… возможно. Лэрри вполне мог умереть и до укола. Гай никак не мог вспомнить, была ли холодной его рука. Пульс он тоже не проверял. Значит, вполне возможно, что Лэрри был уже мертв тогда. А если это так, то в чем его обвиняют и что он вообще делает в этом зале? Он пристально посмотрел на лицо Берта и лица присяжных. В душе его зажглась искорка надежды. А что, если так оно и было… что, если…

— Имя? — спросил Колин.

— Миссис Жанет Колумбо.

— Вы — домработница обвиняемого?

— Я прихожу убираться. Два, иногда три раза в неделю.

— Вы работали шестнадцатого декабря прошлого года, в понедельник?

— Да.

— В тот день вы выбрасывали мусор из корзины в кабинете обвиняемого?

— Да, сэр.

— Когда вы убирались в следующий раз?

— Это было в четверг.

— Девятнадцатого?

— Да, кажется. На следующий день после похорон Лэрри.

— В тот день вы тоже выбрасывали мусор?

— А как же.

— Расскажите суду, что случилось в тот четверг.

— В тот день я убиралась, как всегда. Вы пришли, сэр, и спросили, не попадалась ли мне маленькая бутылочка из-под лекарств. И я ответила, что она может быть в мусорной корзине в кабинете доктора, а мусор я еще не выбрасывала. Я сказала, что сейчас пойду и посмотрю.

— И что же вы нашли?

— Маленькую бутылочку.

— Эту? — Колин вытащил из кармана бутылочку и поднес ее к самому лицу миссис Колумбо. Та кивнула. Колин передал бутылочку судье Страйку, который, внимательно ее осмотрев, вернул Колину. — Обвиняемый когда-нибудь выбрасывал мусор сам? — снова обратился Колин к миссис Колумбо.

— Нет, сэр.

— Итак, эта бутылочка могла попасть в корзину в любое время между шестнадцатым декабря, днем смерти мистера Макфая, и девятнадцатым декабря, когда я пришел, чтобы встретиться с вами?

— Да, сэр.

— У меня все. — Он посмотрел на Берта. Берт покачал головой: — У меня вопросов нет. — И миссис Колумбо вперевалку пошла на свое место. Проходя мимо Гая, она мельком взглянула на него своими поблекшими темными глазами, безмолвно прося у него прощение. Он улыбнулся, успокаивая ее. Дескать, он все понимает. Не могла же она солгать.

Следующей давала показания Фрэн. На ней было строгое темно-синее платье. Светлые волосы блестели в неоновом свете. Она смотрела в пол и скорее походила на провинившегося ребенка, чем на зрелую цветущую женщину. Да, она дежурила в тот день… Да, она слышала, как доктор Монфорд разговаривал с Лэрри… Да, она вынуждена была заняться миссис Роскоу, и обвиняемый вполне мог за время ее отсутствия достать из ящика стола ключ, открыть дверь подсобки, взять морфий и вернуть ключ на место… Да, она заметила пропажу… Сначала она сомневалась… Потом, все проанализировав, пришла к выводу, что его не мог взять никто, кроме обвиняемого. Отчетность была в порядке, когда в одиннадцать она заступила на дежурство. В семь утра перед уходом домой она обнаружила неточность в отчете. Да, она подделала цифры, поскольку она отвечает за бумаги… Она боялась, что ошиблась сама… Необходимо было время, чтобы все проверить… Да, она сообщила о своих подозрениях доктору Келси, и он сказал, что займется этим делом сам… Но потом она испугалась, что могут обвинить ее, а она уже знала наверняка, что не виновата, поэтому и пошла к шерифу Уитту…

Фрэн говорила монотонным, бесцветным голосом. Слова словно застревали у нее в горле, она запиналась и, наконец, нехотя все-таки произносила их. Потом она расплакалась.

— Только один вопрос, мисс Уолкер… Это — та самая исчезнувшая бутылочка?

— Да, — ответила она сиплым шепотом.

— А откуда вы знаете?

— По номеру. Все лекарства пронумерованы.

— У меня больше нет вопросов, мисс Уолкер.

К свидетельнице медленно приблизился Берт.

Берт: Вы говорите, что заступили на дежурство в одиннадцать?

Фрэн: Да.

Берт: Когда вы в первый раз зашли к Лоренсу Макфаю?

Фрэн: Сразу же.

Берт: В начале двенадцатого?

Фрэн: Минут пять.

Берт: Он был в сознании?

Фрэн: Без сознания.

Берт: Он часто впадал в бессознательное состояние?

Фрэн: В последнее время очень часто.

Берт: Вы сделали ему укол морфия?

Фрэн: Нет.

Берт: Почему?

Фрэн: Потому что он был без сознания. Ведь морфий предназначен для обезболивания, и, конечно, укол лучше не делать, если в этом нет необходимости.

Берт: Избыток лекарства опасен?

Фрэн: Конечно.

Берт: Вы всегда следовали предписаниям доктора Монфорда?

Фрэн: Да, и следующий укол нужно было сделать в семь часов, в конце дежурства.

Берт: Дотрагивались ли вы до больного в тот день?

Фрэн: Нет. Света в комнате не было. Я просто заглянула в дверь.

Берт: Ясно. А заходил ли кто-либо, кроме вас и доктора Монфорда, в тот день в комнату мистера Макфая?

Фрэн: Да, кажется, у него была миссис Макфай…

Берт: Вы должны говорить не то, что вам кажется, а то, что вы знаете.

Фрэн: Вы имеете в виду — во время моего дежурства?

Берт: Да, после одиннадцати.

Фрэн: Да, был один посетитель. Отец больного, мистер Макфай-старший.

Берт: В какое время?

Фрэн: Примерно без четверти двенадцать.

Берт: Мистер Макфай заходил в комнату?

Фрэн: Да.

Берт: Вы слышали, как он говорил с сыном?

Фрэн: Да.

Берт: А вы слышали, что именно он сказал?

Фрэн: Он окликнул его: «Лэрри, ты спишь, Лэрри?»

Берт: Больной ответил?

Фрэн: Нет.

Берт: Долго ли пробыл у больного мистер Макфай?

Фрэн: Несколько минут.

Берт: То есть вышел из комнаты примерно без десяти двенадцать.

Фрэн: Да, примерно.

Берт: Потом приехал доктор Монфорд?

Фрэн: Да, приблизительно в четверть первого.

Берт: Уважаемый окружной прокурор уже спрашивал вас о действиях подсудимого и ваших собственных действиях во время вашего дежурства. Мне хотелось бы уточнить два момента. Вы показали, что, когда обвиняемый в первый раз вошел в комнату, где находился больной, он сказал: «Если бы ты мог, Лэрри… если бы ты мог…» Вы что-нибудь еще слышали?

Фрэн: Нет.

Берт: Был ли какой-то смысл в этих словах?

Фрэн: Да, я думаю, да.

Берт: Могли ли эти слова подсудимого быть ответом больному? Отреагировал ли на них каким-нибудь образом мистер Макфай?

Фрэн: Нет, я не слышала, чтобы мистер Макфай что-либо говорил.

Берт: Итак, вы утверждаете, что с одиннадцати часов, когда вы заступили на дежурство, и до того времени, когда доктор Монфорд вышел из комнаты, больной был без сознания.

Фрэн: Да.

Берт: Или мертв?

Фрэн: Я не знаю.

Берт: Ну разумеется, вы не знаете. Вы не знаете, когда именно наступила смерть. Этого не знает никто.

По залу прокатился ропот. Колин подошел к Сэму, и они о чем-то тихо посовещались. Фрэн вернулась на свое место. Прозвучал молоток секретаря, судья Страйк подкрутил усы и объявил перерыв до 1.30, потом снял слуховой аппарат.



Обед, как всегда, был доставлен из ресторана Пата и состоял из тушеной говядины, ржаного хлеба и черного кофе. Берт заказал жареных устриц, ел их руками, обмакивая в винный соус, и без умолку говорил: «Вопрос не в том, сделал ты это или нет. Разумеется, ты это сделал, и Колин располагает массой доказательств, включая и твое собственное признание».

— Но я не говорил об убийстве, — устало возразил Гай.

— Верно… Но, к сожалению, законы пишем не мы. Если Лэрри был без сознания всю ночь, если он был мертв, когда ты заходил к нему…

— Но ведь могло быть и так.

— Да, но ты не можешь сказать об этом суду. Потому что, если бы ты действительно знал, что он мертв, тебе незачем было бы вводить морфий.

Гай не ответил. Он тыкал вилкой в квадратик мяса, маленькими глотками пил кофе.

— Если бы только нам удалось заставить суд усомниться — не в том, что ты ввел морфий, а в том, что больной был еще жив во время укола… Насколько я понял, немного раньше тебя у него была миссис Макфай. Я мог бы, конечно, привести ее к присяге, как, впрочем, и медсестру, которая сменила Фрэн, и доказать, что смерть наступила за семь-восемь часов до укола. Но дело в том, что эти восемь часов нам ничего не дадут. Келси за тебя горой, но врать он не станет, а сегодня как раз будут заслушивать его показания. Он сам осматривал Лэрри и прекрасно знает, что он не был мертв в течение времени, какое мне необходимо для твоей защиты. — Берт доел устриц, рыгнул и посмотрел на Гая, полуприкрыв глаза. — Ну зачем тебе понадобилось делать это устное признание? Зачем?

— Я сказал правду.

— Ну, хорошо, хорошо. — Берт поднялся. Он чувствовал себя усталым. Как он вообще додумался до того, чтобы взяться за это дело? Как прикажете защищать человека, который, совершив преступление, заявляет, что это и не преступление вовсе? «Я был уверен, что поступаю правильно. Я и сейчас так считаю. Нет, не раскаиваюсь». Ну и зануда! Если даже он спит с женой Лэрри, мог бы, по крайней мере, подождать, ясно же, что бедняге недолго оставалось, а вместо этого он вводит больному смертельную дозу морфия, а затем встает в позу и говорит о высокой морали. — Не понимаю, — сказал он. — Ничего не понимаю.

— Где тебе… — Гай доел мясо, закурил сигарету, допил остатки кофе. Мар понимала, и он тоже. Берту же не объяснить, для него такие вещи — тайна за семью печатями. И суд не поймет. И люди осудят.



1.35. Гарольд Симз, секретарь суда, постучал своим молотком и провозгласил: «Внимание… внимание…» Судья Страйк повернулся к стенографистке: «Запишите, что обвиняемый и его защитник находятся в зале суда». Потом он обратился к сонному Эдгару Бичаму: «Судебный исполнитель может пригласить присяжных».



1.42. Присяжные заняли свои места. Двери зала заседаний закрылись. В одном из окон опять появились три румяных лица, а судья Страйк надел слуховой аппарат. Он включил его на большую громкость, и шепот в переполненном зале превратился в настоящий рев. Судья призвал присутствующих к порядку, но рев не стихал. Он осознал свой промах и уменьшил звук.



1.52. Доктор Келси был приведен к присяге. Говорил он неохотно, казался раздраженным. Заявил, что он действительно подписал свидетельство о смерти. Обычно это делал доктор Монфорд. Но тогда он сам как раз находился в больнице и, не желая лишний раз беспокоить и без того расстроенного доктора Монфорда, решил выполнить его обязанности. Да, это им сделана пометка: «Смерть по естественным причинам». Когда доктора Келси спросили о времени смерти покойного, он замялся и сказал, ненавидя себя за ложь, что смерть наступила примерно за шесть часов до времени констатации.



2.40. Защитник Берт Мосли подверг свидетеля перекрестному допросу.

Берт: Итак, насколько я понял, вы утверждаете, что покойный ко времени осмотра был мертв около шести часов.

Келси: Да.

Берт: Или больше?

Келси: Возможно.

Берт: Мне казалось, что время смерти можно установить достаточно точно.

Келси: Разумеется, когда в этом есть необходимость.

Берт: Вы считали, что это не тот случай, когда необходима точность?

Келси: Я полагал, что это естественный конец. Ведь больной был при смерти…

(Колин заявил протест.)

Колин: Был больной при смерти или нет — к делу не относится.

(Судья Страйк принял возражение.)

Страйк: Мы все понимаем, что больной был серьезно болен. Если бы суд интересовали его шансы на выздоровление, были бы приглашены специалисты, и обсуждение этого вопроса заняло бы не один день.

Берт: Ну хорошо. Итак, тело остыло: роговичный рефлекс отсутствовал, сердцебиение не прослушивалось, пульса не было — смерть наступила несколько часов назад. Вы сказали, что около шести. Могло ли это случиться восемь часов назад?

Келси: Да.

Берт: Другими словами, он мог умереть в десять часов вечера и даже в девять.

Келси: Нет, пожалуй, не раньше одиннадцати.

Берт: Доктор Келси… Прошу вас не истолковывать превратно мой следующий вопрос. Я ни в коей мере не хочу обвинить ни вас, ни ваших коллег в порочной практике или бросить тень на вашу профессию.

Келси: Понимаю.

Берт: Прекрасно. Итак, вопрос. Если бы вы захотели положить конец страданиям безнадежно больного безболезненно и не оставляя улик — даже если тело будет в дальнейшем эксгумировано, — как бы вы поступили?

Келси: Ну… я думаю, ввел бы воздух. Три-четыре инъекции по 10 кубиков в вену. Пузырьки воздуха достигли бы сердца, и несчастный, не испытывая боли, умер бы быстро. Потом я бы выписал свидетельство о смерти: «Смерть по естественной причине», и никто бы никогда не узнал правды.

Берт: Делалось ли это когда-нибудь?

Келси: Вы имеете в виду, известно ли мне о каком-нибудь конкретном случае?

Берт: Я имею в виду, слышали ли вы за свою долгую практику о враче, который делал это?

Келси: Да.

Берт: Случай был единственный?

Келси: Нет.

Берт: Вы хотите сказать, что это широко практикуется? Келси: Я только хочу сказать, что иногда это делают.

Берт: Значит, если бы подзащитный хотел совершить акт милосердия таким образом, он легко мог бы это сделать. Верно?

Келси: Да.

Берт: Доктору Монфорду, конечно, известно, о существовании этого метода?

Келси: Конечно. Доктор Монфорд — высококвалифицированный и опытный врач.

Берт: И все же он намеренно использовал вместо воздуха морфий, зная, что его можно обнаружить и что он наверняка будет обнаружен. Он даже не спрятал бутылочку из-под лекарства, просто бросил ее в мусорную корзину. Как бы вы это объяснили?

Келси: Я полагаю, он был слишком расстроен, чтобы обдумывать свои действия. В последнее время доктор Монфорд находился с состоянии сильного душевного напряжения. Я настоял на его поездке в Бостон, на медицинский съезд, чтобы он хоть немного развеялся. Однако вернулся он в прежнем состоянии.

Берт: Значит, находясь в подавленном состоянии, подзащитный и не думал о том, чтобы скрыть свои действия. Возможно, он совершил данный акт с единственной целью: прекратить страдания больного. Ваше мнение?

Келси: Не могу объяснить это по-другому.

Берт: Спасибо, доктор. У меня все.



3.21. Окружной прокурор вызвал шерифа Ларсона Уитта. Шериф повторил устное признание обвиняемого, сделанное ему в присутствии окружного прокурора, судьи Маннинга и его самого: «Если вас интересуют результаты вскрытия, то да, вы обнаружите морфий, и инъекцию сделал я».



3.46. Место для свидетелей заняла Ида Приммер. Она выглядела очень смущенной. Все время хихикала. Это вызвало смех в зале, и судья Страйк потребовал тишины. Ида показала, что она была вызвана в качестве сменной медсестры, когда начались роды у миссис Роскоу. Она видела доктора Монфорда. Он кивнул ей. Выглядел он «как-то не так». Ей всегда нравился доктор Монфорд, как, впрочем, и всем остальным…

Судье еще не один раз пришлось призывать зал к порядку, прежде чем Ида прекратила, наконец, свой истерический лепет и пошла на свое место.



4.52. Берт Мосли, не сводя с Колина Юстиса прищуренных глаз, размышлял.



4.58. Берт перевел взгляд на Сильвию Стейн, сидевшую за столом для прессы. На ее лице появилась циничная улыбка. Там же сидел и Паркер Уэлк. Он тоже улыбался, но не Берту, а скорее своим тайным мыслям. Улыбка была самоуверенной.



5.04. Суд отложили до седьмого января.

Глава XXV

Пасмурным утром Колин Юстис въехал в город и припарковался позади здания суда. Он вошел через боковую дверь и поднялся в кабинет адвоката.

Берт Мосли сидел на деревянном стуле, обложившись книгами по правоведению. Он сидел сгорбившись, с головой уйдя в чтение каких-то бумаг. Когда он поднял глаза, Колин поздоровался и сказал: «По крайней мере, дело подходит к концу».

— Неужели?

— Послушай, Берт, у меня есть два свидетеля, которые в пух и прах разобьют чушь насчет того, что укол был сделан уже покойнику. И тебе нечем будет крыть. Конечно, ему известно и тебе, что первая категория — это убийство без злого умысла. Так что практически все убийства можно квалифицировать по второй категории. А ты хочешь заставить меня доказывать, что мы имеем дело с первой. Чего не могу — того не могу, не обессудь, старик. Я буду настаивать на второй. Я предпочел бы первую и ходатайствовал бы о помиловании, но я слишком хорошо знаю этот город, гораздо лучше тебя. Суд квалифицирует убийство по второй категории, так что в любом случае — победа за мной.

Дверь открылась и в комнату, сонно моргая, заглянул Эдгар Бичам. «Без одной минуты десять, — растягивая слова, сказал он. — Судья уже в зале».

— О’кей, Эдгар. — Колин направился к двери. Он оглянулся на Берта и обронил: «Сдавайся, старик. Признай себя побежденным и возвращайся к налоговым реестрам». Он вышел и закрыл за собой дверь.

Зал, как и накануне, был переполнен. Кроме того, теперь уже во все окна заглядывали любопытные лица. Судья величественно восседал на месте председательствующего, ожидая, пока присяжные займут свои места. Потом Ларсон Уитт ввел Гая, который сел рядом с Бертом и стал смотреть на кремовые стены, американский флаг и портрет покойного судьи Адама Тернера. Прозвучал молоток, и судья включил слуховой аппарат. Берт бросил взгляд в сторону стола для прессы. На Сильвии Стейн была белая блузка, серая юбка и расстегнутый жакет того же тона. Посмотрел он и на миссис Макфай, сидевшую рядом с Сэмом. Видно было, что мысли ее далеко. Сэм нервничал сильнее обычного. Лицо у него дергалось. Глаза лихорадочно бегали, кулаки то сжимались, то разжимались. Одет он был во фланелевые брюки и сидел, положив ногу на ногу, и каждый раз, когда он менял ногу, его начищенные мокасины тускло поблескивали.

— Суд продолжается.

Берт обхватил голову руками, провел по пахнущим тоником волосам растопыренной ладонью. Он слышал, как Колин вызвал мистера Самюэла Макфая, как Сэм прошаркал к месту для свидетелей и как Гарольд Симз привел его к присяге. Ни в вопросах, ни в ответах для Берта не было ничего неожиданного.

Той ночью, примерно без десяти двенадцать, Сэм разговаривал с сыном. Сын отвечал. Он был в сознании — по крайней мере, тогда, без десяти двенадцать.

Что сказал сын?

Он сказал, что боится… и хотел бы поменять лечащего врача.

Что ответил Сэм?

Сэм пообещал выполнить его просьбу утром.

— У защиты есть вопросы? — услышал Берт голос Колина Юстиса.

Он поднял голову и увидел, что Колин улыбается ему. Самодовольно, подумал он, но, впрочем, и немного виновато. «Один вопрос. Всего один вопрос, мистер Макфай».

Глаза Сэма продолжали бегать. Он никак не мог принять удобную позу. Наконец, он вперил взгляд в какую-то точку на стене высоко над головой Берта.

— Почему? — спросил Берт. — Почему ваш сын был напуган?

— Он боялся доктора Монфорда. — Глаза выдавали Сэма. Видно было, что он врет, но изобличить его в этом было практически невозможно. И все же Берт не собирался сдаваться. — Он странно себя вел, — продолжал Сэм.

— Ваш сын сказал вам, что боится доктора Монфорда из-за его странного поведения?

— Да.

— А он вам говорил, в чем именно заключалась странность поведения доктора Монфорда?

— Да. Видите ли, доктор Монфорд выглядел расстроенным… Мой сын подозревал, что он собирается его убить…

Следующим был Паркер Уэлк. Его нос еще хранил следы удара обломком стула. На лысине был четко виден лиловато-фиолетовый шрам. Держался он уверенно, говорил неспеша, не сводя своих поросячьих глазок с окружного прокурора. Его комната была напротив комнаты пострадавшего. Да, в ту ночь он слышал голос покойного. Тот не только разговаривал с отцом, но и звал кого-то уже после его ухода, перед самым визитом доктора Монфорда. Нет, слов он не разобрал, но было похоже, что больной сильно напуган. Нет, голос, без сомнения, принадлежал покойному. Он ведь неоднократно слышал этот голос за время своего пребывания в больнице. Поэтому он и говорит с такой уверенностью.

Колин повернулся к присяжным.

— Если покойный и был уже мертв, когда в его комнату вошел обвиняемый, — раздельно произнес он, — то смерть наступила всего одну-две минуты назад — именно столько времени прошло с того момента, когда Паркер Уэлк слышал голос Лоренса Макфая в последний раз. Да, вероятность наступления смерти в этот интервал времени невелика. И я думаю, вы согласитесь, учитывая важность той пары минут, что заявлять о правдоподобии такой версии можно лишь с очень большой натяжкой. — Он посмотрел на Берта и кивком предложил ему задавать вопросы.

— Да, — сказал Берт. — У меня есть несколько вопросов. — Он поднялся и медленно направился к месту для свидетелей, где стоял лысый обрюзгший человек. Берт окинул его откровенно презрительным взглядом. Паркер заморгал, опустил глаза, но заставил себя снова посмотреть на Берта.

— Вы были в больнице в ту ночь? — спросил Берт.

— Да.

— Почему?

— Вы знаете почему.

— Я-то знаю. А известно ли это уважаемому суду?

Вмешался судья Страйк.

— Какая разница, почему свидетель находился в больнице? А если у него заболевание, о котором он не может говорить?

— На меня напал хулиган, — ответил Паркер. — Ударил меня обломком стула.

Берт устало вздохнул. Все ясно, продолжать не было никакого смысла. Но он все же спросил Паркера, не был ли тот предубежден против подзащитного, и Паркер признал, что написал статью о недопустимости и безнравственности убийства из милосердия, которое, фактически, является преступлением. Но почему его мысли должны интересовать суд? И какая разница, о чем он пишет в своей газете? Он просто излагает факты и ничего сам не выдумывает.

— Хорошо, — сказал Берт. — Хорошо. — Он махнул рукой и вернулся на свое место.

— Он лжет, — прошептал Гай. — И Сэм тоже.

— Ты знаешь… Я знаю… Даже Колин знает. А как доказать это? — Берт снова обхватил голову руками, потом запустил пятерню в волосы, прикрыв ладонью глаза, внимательно посмотрел на Мар. Колин в это время говорил, что уже подвел черту под списком свидетелей. Хотя в начале и планировал вызвать в суд миссис Маргрет Макфай, но потом решил, что она и так достаточно настрадалась, кроме того, едва ли ее показания смогут оказать на процесс существенное влияние.

Судья Страйк похвалил Колина за его внимательное отношение к жене покойного и посмотрел на Берта:

— Вы хотите что-нибудь сказать, мистер Мосли?

Берт отнял от лица руку и медленно поднялся, все еще думая о миссис Маргрет Макфай:

— Если суд не возражает, я просил бы сделать перерыв и продолжить заседание завтра утром. Надеюсь, что к тому времени у меня будет еще один важный свидетель.