— Нет, не совсем так, — продолжает Донна задумчиво. — Я думала, что смогу легко через тебя переступить. А потом прочитала статью в «Мускатном орехе». Мне вроде бы следовало обидеться, но я, наоборот, почувствовала, что восхищаюсь тобой. Я подумала: «Эта девушка может постоять за себя. Причем не перед кем-нибудь, а передо мной. Не так много таких найдется».

Донна склоняет голову:

— Ведь Пинки Уизертон — это ты, верно?

Я уже было собралась разразиться тирадой, полной возражений и аргументов, в соответствии с которыми я не имею к Пинки никакого отношения, но что-то заставило меня промолчать. Нет больше нужды прикидываться.

— Да, — просто ответила я.

— Хм. Ты, конечно, многих одурачила. Не боишься, что они все узнают?

— Это уже не важно. Нет больше необходимости писать в «Мускатный орех».

Помедлив, я делюсь с ней новостями:

— Меня приняли на курсы писательского мастерства. Я еду в Нью-Йорк на все лето.

— Вот как.

По голосу Донны можно догадаться, что новость произвела на нее впечатление. Она даже немного завидует. Чтобы не ударить в грязь лицом, она говорит:

— Помнишь, я рассказывала о кузине, которая живет в Нью-Йорке?

— Угу, — киваю я. — Миллион раз рассказала.

— Она большой человек в мире рекламы. И возле нее вечно трется множество разных парней. Она очень красивая.

— Это здорово.

— Нет, ты не понимаешь. Она действительно очень красивая и успешная. Ну, так вот…

Донна делает паузу и поправляет платье.

— Я думаю, тебе надо с ней познакомиться.

— Хорошо.

— Я серьезно, — настаивает Донна. — Я дам ее номер. Ты должна позвонить и встретиться с ней. Она тебе понравится. Она еще круче, чем я.



Я поворачиваю в проезд, ведущий к дому, и останавливаюсь в замешательстве. Напротив гаража стоит красный пикап. Спустя секунду я понимаю, что это машина Лали и что она приехала в мой дом и дожидается меня.

Ко мне в голову закрадывается шальная мысль о том, что они с Себастьяном расстались и Лали приехала, чтобы попросить прощения. А это значит, что есть пусть слабая, но надежда на то, что мы с Себастьяном сможем опять встречаться и, как знать, быть может, мы снова будем дружить с Лали…

Ставя машину возле пикапа, я делаю недовольную гримасу. О чем я думаю? Мне теперь ни при каких обстоятельствах не нужно больше встречаться с Себастьяном. Для меня он испорчен, как любимый свитер с огромным отвратительным пятном. А дружба с Лали? Она же разрушена навеки. Так какого черта она здесь делает?

Я обнаруживаю Лали на веранде. С ней сидит Мисси. Моя сестра всегда такая вежливая — сидит и пытается вести непринужденную беседу. А в душе наверняка огорошена появлением Лали не меньше, чем я.

— Как поживает мама? — спрашивает Мисси, испытывая неловкость.

— Хорошо, — отвечает Лали. — Папа подарил ей щенка, поэтому она счастлива.

— Замечательно, — говорит Мисси с дежурной улыбкой на лице. Она смотрит в сторону и видит, что я шагаю по дорожке. — Кэрри! — восклицает она, вскакивая. — Хорошо, что ты приехала. Мне нужно заниматься.

Сестра делает пальцами движения, изображающие игру на пианино.

— Рада была тебя видеть, — говорит Лали. Она смотрит вслед Мисси, пока та не скрывается в доме. Потом поворачивается ко мне.

— Ну? — спрашиваю я, скрещивая руки на груди.

— Да как ты смела? — говорит Лали с нажимом.

— Что? — удивляюсь я, пораженная ее вопросом. Я ожидала, что она начнет просить прощения, а она вместо этого на меня нападает?

— А ты как посмела? — задаю я тот же вопрос, не зная, что сказать.

И тут я замечаю в ее руке свернутую в трубку рукопись. Сердце дает сбой. Я точно знаю, что держит в руках Лали: это моя статья о ней и Себастьяне. Та самая, которую я отдала Гейл несколько недель назад и которую собиралась попросить ее не публиковать.

— Как ты могла такое написать? — спрашивает Лали. Я делаю шаг по направлению к ней и осторожно сажусь на стул по другую сторону стола. Она играет в крутую девчонку, но я вижу, что глаза у нее беспомощно распахнуты и полны слез. Она явно вот-вот расплачется.

— О чем ты говоришь?

— Об этом!

Она хлопает рукописью по столу, листки разлетаются, но она быстро их собирает.

— Даже не пытайся лгать. Ты знаешь, что сама это написала.

— Я?

Лали поспешно вытирает уголок глаза.

— Ты меня не обманешь. Здесь говорится о вещах, которые только ты могла знать.

Вот ведь черт. Теперь мне становится очень не по себе. Я испытываю чувство вины.

Но, как бы то ни было Лали затеяла весь этот бедлам, не я. Откидываюсь на спинку стула и кладу ноги на стол.

— Где ты это взяла?

— У Джен Пи.

Джен Пи, наверное, болталась с Питером по комнате, где делается макет газеты, нашла рукопись в папке Гейл и украла.

— Зачем Джен Пи отдала это тебе?

— Я давно ее знаю, — медленно произносит Лали. — Некоторые люди проявляют дружеские чувства.

Она так отвратительна. Ведь мы с ней не меньше знакомы, это уж точно. Наверное, ей не очень хочется об этом сейчас говорить.

— А, ну да. Тут, наверное, действует принцип «рыбак рыбака видит издалека». Ты украла Себастьяна, она — Питера.

— О, Кэрри, — говорит она со вздохом. — Ты никогда не разбиралась в парнях. Нельзя украсть у девушки молодого человека просто так. Это можно сделать только в том случае, если он сам хочет, чтобы его украли.

— О, правда?

— Ты такая злая, — продолжает она, тряся рукописью. — Как ты могла такое написать?

— Вероятно, ты заслуживаешь этого?

— Кто ты такая, чтобы судить, чего я заслуживаю? Что ты о себе думаешь? Ты думаешь, ты — бог? Ты всегда уверена, что ты чуть лучше, чем другие люди. Вечно думаешь, что с тобой случится что-то хорошее. Ты считаешь, что вот это все, — говорит Лали, указывая на двор моего дома, — не твоя жизнь. Думаешь, что это — просто ступень в какую-то лучшую жизнь.

— Может, так оно и есть, — возражаю я.

— А может быть, и нет.

Воцаряется молчание. Мы смотрим друг на друга, пораженные тем, какой силы достигла вражда между нами.

— Кстати, — спрашиваю я, вскидывая голову. — Себастьян видел рукопись?

От этого вопроса Лали, похоже, еще сильней распаляется. Отворачивается и закрывает глаза руками. Она делает глубокий вдох, словно принимает очень важное решение. Затем отнимает руки от лица и перегибается через стол ко мне. Лицо ее ходит ходуном от боли.

— Нет.

— А что так? Я думала, эта рукопись послужит еще одним кирпичиком в крепкой стене системы ваших взглядов, построенной на ненависти к Кэрри.

— Он не видел и никогда не увидит.

Лицо ее приобретает суровое выражение.

— Мы расстались.

— Правда? — говорю я писклявым от волнения голосом. — Почему?

— Потому, что я застала его страстно целующимся с младшей сестрой.

Я беру страницы рукописи, которые Лали разбросала по столу. Собрав, я постукиваю краем стопки об стол, пока она не становится практически ровной. У меня вырывается смешок. Я стараюсь сдержаться, но это невозможно. Рот сам собой открывается, и оттуда вырывается гомерический хохот.

— Это не смешно!

Лали подскакивает, чтобы уйти, но вместо этого бьет кулаком по столу.

— Не смешно, — повторяет она.

— Ой, нет, это очень смешно, — киваю я, истерически смеясь. — Это просто уморительно!

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

Свободный человек в Париже

Двадцатое июня



Я сижу и пишу. Прижав костяшки пальцев к губам, смотрю в окно.



Поезд Национальной компании железнодорожных пассажирских сообщений. Папа, Мисси и Доррит подвезли меня до станции и готовятся прощаться. Я просила Мисси и Доррит не ехать на вокзал. Пыталась объяснить, что в моей поездке нет ничего особенного. Я просто еду на лето. Но когда пришла пора выходить из дома, все засуетились и занервничали, схватили мои вещи и забегали с ними, натыкаясь друг на друга. На дворе не 1893 год, я отправляюсь не в далекий Китай и вообще не происходит ничего сверхъестественного. Но все вели себя так, словно мы расстаемся надолго.



И вот мы стоим на старенькой расшатанной платформе и пытаемся поддерживать непринужденную беседу.

— Ты знаешь адрес? — спрашивает папа уже в бог знает какой раз.

— Да, пап. Адрес записан в блокноте.

Чтобы успокоить его, я вынимаю блокнот из сумочки и читаю адрес вслух.

— Восточная сорок седьмая улица, дом двести сорок два.

— А деньги, деньги у тебя есть?

— Двести долларов.

— Это на случай непредвиденных обстоятельств. Ты не потратишь их все сразу?

— Нет.

— И ты позвонишь, когда доберешься до места?

— Я постараюсь.

Последняя фраза тонет в долгом печальном гудке приближающегося поезда. Одновременно оживает система оповещения пассажиров.

— Поезд номер одиннадцать ноль три до станции Пенн, Нью-Йорк Сити, далее до Вашингтона, округ Колумбия, прибывает через одну минуту.

— До свидания, до свидания.

Все вокруг прощаются, обнимают друг друга. Папа берет мой чемодан и заносит его вверх по ступенькам в вагон. Я снимаю шляпку, чтобы попрощаться.

— До свидания, до свидания.



Поезд вздрагивает и трогается, и сердце уходит в пятки.

— До свидания, до свидания.

Все, поехали. Я иду по проходу между креслами, покачиваясь, как пьяный матрос. «Нью-Йорк», — думаю я, опускаясь на сиденье, покрытое потрескавшейся красной кожей, и доставая журнал.

Вчера я попрощалась с друзьями. С Мэгги, Уолтом, Мышью. Мы встретились в закусочной, чтобы съесть напоследок по гамбургеру с луком и перцем. Уолт там больше не работает. Он теперь отвечает на звонки в юридической конторе. Отец сказал ему, что, несмотря на то что он не может простить ему его сексуальной ориентации, он тем не менее считает себя обязанным проследить за тем, чтобы у Уолта жизнь сложилась должным образом. Мышь едет в государственный лагерь, а Мэгги проведет лето в Хилтон Хеде, ее брат с женой сняли там коттедж. Мэгги будет помогать им приглядывать за детьми, попутно, естественно, не забывая крутить романы со спасателями. Я слышала, что Лали будет учиться в Хартфордском университете, на факультете бухгалтерии. Оставался единственный человек, с которым мне хотелось увидеться, хотя я понимала, что делать этого не стоило, но не могла удержаться.

Меня одолевало любопытство. Или, возможно, я хотела убедиться, что все кончено. Я должна была удостовериться, что он меня не любит и никогда не любил.

Утром в субботу я подъехала к его дому, не ожидая, впрочем, застать его там. Предварительно я решила, что оставлю ему записку, в которой сообщу, что отправляюсь в Нью-Йорк, и пожелаю ему хорошего лета. Я убедила себя в том, что это — жест вежливости, который к тому же позволит мне почувствовать себя великодушным человеком.

Его машина оказалась на месте. Я пообещала себе, что не буду стучаться в дом. Просто оставлю ему записку под дворником на лобовом стекле. Потом я услышала доносящуюся из дома музыку. Дверь была открыта, и проход преграждала только сетка от насекомых, и я вдруг почувствовала, что не могу уехать, не увидев его еще один, последний раз.

Я постучала.

— Да? — Его голос, в котором сквозило легкое раздражение, донесся откуда-то из глубины гостиной.

Я снова постучала:

— Да кто там? — услышала я.

На этот раз в его голосе отчетливо слышалось раздражение.

— Себастьян? — позвала я.

И вот он уже стоит у двери и смотрит на меня сквозь сетку от насекомых.

Я бы хотела сказать, что его вид не произвел на меня впечатления, что я была разочарована. Но это было бы неправдой. Я чувствовала, что меня тянет к нему так же, как в тот день, когда я впервые увидела его на уроке математики.

Себастьян выглядел удивленным.

— В чем дело?

— Я приехала попрощаться.

— А, — сказал он, открывая дверь и выходя на улицу. — Куда ты едешь?

— В Нью-Йорк. Меня приняли на курсы писательского мастерства, — сказала я быстро. — Я написала тебе записку. Хотела оставить ее под дворником на лобовом стекле, но…

Я достала свернутый в трубочку листок и передала ему. Он бегло просмотрел записку.

— Ну, — произнес Себастьян с глуповатой улыбкой. — Желаю удачи.

Он скомкал записку и вернул ее мне.

— Что будешь делать? В смысле летом, — быстро спросила я, опасаясь, что он вот-вот уйдет, и желая задержать его хоть на мгновение.

— Франция, — ответил он. — Поеду во Францию. Хочешь со мной? — внезапно ухмыльнувшись, спросил он.

У меня есть теория: если кто-то тебя однажды обидел, второй раз ему уже этого не сделать.



Поезд подрагивает на ходу. Мы проезжаем мимо выселенных зданий, сплошь покрытых граффити, щитов с рекламой зубной пасты и крема от геморроя. Изображенная на одном из щитов девушка одета, как русалка. Она указывает на слова «Позвони мне!», написанные крупными заглавными буквами. Потом пейзаж за окном исчезает — мы заехали в туннель.

— Нью-Йорк Сити, — возвещает кондуктор. — Станция Пенн.

Я закрываю журнал и залезаю в недра чемодана. Лампы освещения вагона мигают, затем отключаются. И, подобно новорожденному, я иду в новый мир сквозь тьму.

Эскалатор. Бесконечная лента, которая движется вечно. Я попадаю в огромное помещение, пол которого покрыт плиткой, как в ванной. В нем стоит резкий запах мочи и горячего пота. Станция Пенн. Везде люди.

Останавливаюсь, чтобы поправить шляпку. Она из гардероба бабушки, с длинным плюмажем и коротенькой вуалью. По какой-то причине я подумала, что ее нужно надеть. Мне хотелось прибыть в Нью-Йорк в шляпке.

Такая фантазия пришла мне в голову.

— Смотри, куда идешь!

— С дороги!

— Ты вообще видишь, куда идешь?

Я вижу даму средних лет в черном костюме, взгляд ее еще мрачнее, чем ткань одежды.

— Выход? Такси? — спрашиваю я.

— Туда, — отвечает она, указывая на другой эскалатор, конца которого не видно. Такое впечатление, что ступени ведут в никуда. Я вступаю на него, стараясь не уронить чемодан. За мной на лестнице оказывается человек в полосатых брюках и забавной кепке. Он размахивает руками. Глаза его скрыты за зелеными стеклами очков в золотой оправе.

— Эй, малышка, ты, кажется, потерялась.

— Нет, — отвечаю я.

— Точно? — спрашивает он. — А то у меня есть отличное местечко, где ты могла бы остановиться. Очень хорошее местечко. Горячий душ, свежие простыни. Давай помогу тебе с чемоданом, дорогая, он, похоже, очень тяжелый…

— У меня есть где остановиться. Спасибо.

Он пожимает плечами и уходит куда-то сквозь раздвижные двери.

— Эй, эй! — кричит кто-то нетерпеливо. — Тебе такси нужно или как? Я не буду стоять тут весь день…

— Да, конечно, — отвечаю я покорно и тащу чемодан через улицу к желтому такси. Дойдя до тротуара, я обессиленно опускаю чемодан на бордюр и ставлю на него сумочку, подхожу к открытому окну машины.

— Сколько? — спрашиваю я.

— Куда ехать?

Я оборачиваюсь, чтобы взять сумочку, достать блокнот и сказать таксисту адрес.

— Что?

— Минутку, сэр…

— В чем дело?

— Ни в чем.

Я заглядываю за чемодан в поисках сумочки. Наверное, она упала. Сердце екает, и я краснею от ужаса и стыда.

Сумки нет.

— Куда ехать? — отрывисто повторяет таксист.

— Вы едете на этом такси или нет? — спрашивает мужчина в сером костюме.

— Я… Нет…

Человек протискивается мимо меня, садится в машину и захлопывает за собой дверь.

Меня ограбили.

Я смотрю в открытое жерло станции Пенн. Нет. Назад я не поеду. Ни за что.

Но денег у меня больше нет. И даже нет адреса того места, где я должна остановиться. Я могла бы позвонить Джорджу, но теперь у меня нет и его телефона.

Мимо проходят двое. У одного в руках огромный бумбокс. Из динамиков грохочет музыка диско. Композиция называется «Мачо».

Поднимаю чемодан. Поток людей несет меня через Седьмую авеню. Я оказываюсь напротив блока телефонных будок.

— Простите, — обращаюсь я к прохожим. — У вас не найдется мелочи позвонить?

В Каслбери я бы никогда не позволила себе попрошайничать. Но мне совершенно ясно, что я уже не в Каслбери. Мною овладевает отчаяние.

— Дам тебе пятьдесят центов за шляпку, — обращается ко мне веселый молодой человек.

— За шляпку?

— Да, — говорит он. — Это перо. Слишком уж длинное.

— Она принадлежала моей бабушке.

— Ну, понятно. Пятьдесят центов. Бери, если хочешь.

— Хорошо.

Молодой человек кладет мне в руку пять даймов.

Я закладываю в щелку первую монету.

— Оператор.

— У вас есть номер Джорджа Картера?

— У меня в списке пятнадцать Джорджей Картеров. Какой адрес?

— Пятая авеню?

— На Пятой авеню, угол Семьдесят второй, живет Уильям Картер. Дать вам номер?

— Да.

Она диктует номер, я повторяю его снова и снова и закладываю в щелку автомата вторую монетку.

Трубку берет женщина.

— Алло? — говорит она с сильным немецким акцентом.

— Здесь живет Джордж Картер?

— Мистер Картер? Да, здесь.

Слава богу.

— Могу я с ним поговорить?

— Его нет.

— Нет?

— Да, его нет дома. Я не знаю, когда он вернется. Он никогда мне не сообщает.

— Но…

— Хотите оставить для него сообщение?

— Да, — отвечаю я в отчаянии. — Пожалуйста, сообщите ему, что звонила Кэрри Брэдшоу.

Кладу трубку и закрываю лицо рукой. Что теперь делать? Внезапно я чувствую себя усталой и расстроенной. В крови бурлит адреналин. Беру чемодан и собираюсь уходить. Пройдя один квартал, приходится сделать остановку. Сажусь на чемодан, чтобы отдохнуть. Вот черт. У меня в кармане всего тридцать центов, в чемодане только одежда и журнал. Внезапно я вскакиваю, открываю чемодан и вынимаю журнал. Неужели мне повезло? Тогда в доме Донны ЛаДонны он был при мне.

Быстро листаю страницы, проскакиваю записи, сделанные для статьи о пчеле-королеве, о принце-ботанике и о Лали с Себастьяном, и наконец нахожу нужную мне запись. Она на странице — единственная. Сделана безумным витиеватым почерком Донны и трижды обведена. Телефонный номер и имя под ним.

Тащу чемодан к углу дома, где расположен еще один блок телефонных будок. Трясущейся рукой закладываю в щель третью монету. Набираю номер. Слушаю долгие гудки. Семь. Девять. Десять. После двенадцатого гудка кто-то берет трубку.

— Наверное, ты по мне уже сильно соскучился.

Голос томный, сексуальный. Стою, стараюсь дышать ровно, не знаю, что сказать.

— Алло? Чарли, это ты? — И далее, дразня: — Если ты не хочешь со мной разговаривать…

— Подождите, — пищу я в трубку.

— Да? — В голосе появляется оттенок подозрительности.

Перевожу дыхание.

— Саманта Джонс? — спрашиваю я наконец.