Мы начали с призывания Безглавого, «Светоча Преисподней», прося его благословить нас. Когда над жаровней поднялся цветной дымок, меня уже не в первый раз поразило, что я вступил в мир, столь непохожий на мир, населяемый людьми в серых костюмах. «Немногие и безвестные будут властвовать над многими известными миру». Все ритуалы Оккультного Пути очень красивые. В них естественная музыка сливается с негромкими песнопениями, потрескиванием горящих трав и шуршанием шелковых одеяний. Так было тысячи и тысячи лет назад.
Кто-то вытащил грязную молочную бутылку и установил ее в центре пентаграммы. Один из членов Ложи стащил ее с порога квартиры Салли.
Молочная бутылка оказалась здесь, потому что это был предмет, к которому недавно прикасался объект экзорсизма. К бутылке присоединилась фотография Салли. (Откуда они ее достали?) Фотография, разумеется, должна была дать нам образ, на котором мы должны были сконцентрировать свое внимание. Гренвилль и я первыми плюнули на фото Салли. После того как все сделали то же самое, лица ее стало практически не видно из-за стекающей слюны. Затем, обступив пентаграмму и объединив нашу духовную энергию, мы призвали с полдюжины ларв одну за другой. Появление каждой Гренвилль отмечал припевом:
Я пришел со скорбью и радостью,
Я теперь следую далее с благодарением,
Чтобы вершить свою Волю на земле
Среди легионов живых.
Потом в пентаграмму вступила Элис и, взяв в одну руку бутылку, а в другую — мокрую от плевков фотографию, приняла Позу Смерти. Это должно было означать, что ларвы теснятся вокруг нее, обнюхивают бутылку и изучают фотографию Салли — так, чтобы запах и образ стали частью их смятенных сновидений. Ларвы, как свора ищеек, побегут впереди госпожи Бабалон.
Затем мы приступили к пробуждению госпожи Бабалон, чтобы она могла оседлать Зверя и помчаться на нем в погоню за добычей.
Разумеется, на это требуется гораздо больше времени, и это очень опасно. Эта процедура началась сегодня вечером, а завершится через несколько недель, а то и месяцев. Дело это нелегкое.
«Нет милосердия, как и нет вины. Есть Закон. Делай что должен».
Возможно ли, чтобы подобные вещи работали? Даже сейчас, зная о силе Взгляда, я с трудом верю в силу магии на расстоянии. Естественно, если бы я действительно думал, что Салли умрет, оттого что я плюнул на ее фотографию, я никогда бы этого не сделал. Самое странное, что Салли действительно верит во всякие там вибрации и вуду. Если она когда-нибудь узнает, что над ней совершили такой ритуал проклятия, думаю, что она и впрямь может свернуться клубочком и умереть. Но она об этом не узнает.
Когда экзорсистский ритуал закончился, Бриджет взяла на себя роль руководителя созиданием. Мы расселись в Ритуальной Зале, а она стала нам объяснять, что такое созидание в технике шибболет и как мы должны вести себя. Предполагается, что в шибболете вы переживаете катарсис, отождествляя себя с человеком, которого вы ненавидите больше всего на свете, или подражая самым ненавистным действиям и чертам этого человека, так как ненависть, словно рак, выгрызает человека изнутри, если ее не выразить.
Бриджет первая вышла на середину Залы. Она отождествила себя с Джейн Мэнсфилд. Это было жутковато. Я видел Джейн Мэнсфилд в кино, и Бриджет на нее ни капельки не похожа. И все же каким-то странным образом Бриджет была не просто похожа на пышнотелую кинозвезду. Она была ею. Бриджет то уплывала из моего поля зрения, то появлялась снова. То мне казалось, что я вижу перед собой худую старуху с блестящими глазами. А то я видел секс-бомбу, выпячивающую свои огромные груди. Затем к «Джейн Мэнсфилд» присоединился Гренвилль. В качестве объекта пародии он избрал своего безгрешного, но глубоко ненавистного отца. Один за другим мы выходили на середину Залы.
Я не знал, кем буду, вплоть до той секунды, когда я встал и открыл рот.
— Я — Мод Боулскин, — сказал я.
За последнюю пару недель я провел с ней столько времени, что мне не составило большого труда влезть в ее шкуру. Я ужасно стеснялся, оказавшись среди такого количества незнакомых людей. Очутившись перед Джейн Мэнсфилд, я стал заикаться и понес какую-то чепуху. Сначала я настаивал, что видел все ее фильмы. Потом, под нажимом, признался, что не помню ни одного. Мне удалось вспомнить один-единственный фильм, правда, звездой в нем была не Джейн Мэнсфилд, а Ширли Итон. Я отвернулся и нырнул в сторону и стал нервно кружить по залу, ища, с кем бы заговорить, я подхватывал обрывки чужих разговоров, говорил приятные и вместе с тем бессмысленные и скучные вещи. Я понимал, что отчаянно хочу стать душой общества. Я рассказывал несмешные анекдоты, и, поскольку никто не смеялся, я сам заливался от дикого хохота. В «Мод» было что-то такое, что заставляло людей пятиться от нее.
Шиббалет напоминал вечеринку с коктейлями из ночного кошмара. Кроме «Мэнсфилд» единственной знаменитостью, которую я встретил, была «мать Тереза». Все остальные в Зале были просто славные люди — серьезные, скромные, доброжелательные, честные, аккуратные, отзывчивые, ответственные. Там были родители, братья, учителя, сослуживцы, и все — скучные и противные. Мне понравилась эта игра, и мне нравилось быть Мод, жаждущей произвести хорошее впечатление и отчаянно ищущей любви.
Я чувствовал себя замечательно, пока я не столкнулся с Элис. Сначала я не мог понять, какую роль она себе выбрала. Кто этот высокомерный проныра, любящий щегольнуть длинными учеными терминами и одновременно так старательно корчащий из себя хиппи? Меня словно молнией ударило, когда я понял, что Элис изображает меня. Не потому, что она изображала меня очень похоже. Ее пародия была почти неузнаваемой. Нет, я испытал шок от встречи с человеком, который ненавидит меня больше всего на свете. Ее ненависть озадачила и обидела меня.
Мне пришлось на время выйти из роли, чтобы спросить, в чем дело.
— В чем? Да в том, что я тебя ненавижу, вот и все, — ответила Элис. — Для этого не нужно причины. У меня просто мурашки по коже, когда я тебя вижу, — И Элис продолжила свою пародию: — Рациональность и причинно-следственные связи — это всего лишь модные идеи фикс девятнадцатого века. Пока ты не откажешься от идеи причинно-следственных связей и не станешь эмоционально лабильным, тебе не добиться успеха, дружище. Интеллект — вот настоящий афродизиак, и телки тащатся от моего ученого трепа…
Я уже собирался отойти, но меня удержала «Мод». Ведь если я хотел сохранить верность своей трактовке «Мод», то мне следовало вцепиться в «Питера» и ловить каждое его слово. Мне пришлось часто моргать и время от времени прерывать «Питера», прося его объяснить какое-нибудь трудное место в его рассуждениях. Так что я остался ради своего словесного бичевания. Игра Элис была настолько преувеличенной, что я и в самом деле выглядел довольно отвратительно, но таким она меня видела, и она вкладывала в свою роль всю душу. Так что мне пришлось всерьез задуматься над тем, как Мод, настоящая Мод, могла испытывать хоть какие-то чувства к настоящему Питеру.
Более отвратительных созиданий я не припомню. Когда все закончилось, я поднялся к себе, чтобы записать все это в дневник, и еще раз вкусил мерзость сегодняшнего вечера. Предполагалось, что шибболет очистит меня от ненависти к Мод, но не думаю, что все так просто, ведь если ты скажешь кому-нибудь, что ненавидишь его, это не значит, что ты перестаешь его ненавидеть только потому, что сказал ему об этом. Гитлер всю жизнь кричал, что ненавидит евреев, и ненавидел их до своей смерти. И вообще, что такое катарсис?
Уже поздно. Я подавлен и встревожен, но слишком устал, чтобы думать. Завтра — еще один отчаянно скучный день на игровой площадке, а в четверг у Мод — выходной, и я обещал сводить ее в зоопарк. Скоро придет Лора. Она обещала надеть сегодня высокие блестящие сапоги. После Мерзостного поцелуя еще и это?
Дата? Бог ее знает.
После отчета о встрече с Фелтоном для разбора моего дневника, когда нас прервала Бриджет, и отвратительного созидания в технике шибболет в моих записях — пропуск. Я пишу эти строки при свете фонарика в самой чаще леса, где — и сам не знаю. Салли танцует вокруг меня, умоляя закрыть эту книжицу и покончить с ней навсегда. Да, я думал, что когда брошу Ложу, то смогу положить конец всей этой писанине. Но теперь я понимаю, что неспособен распрощаться со своим двойником. Действительно — Полуночный Описатель Чудес — я способен писать всю ночь как одержимый. Рука, которая выводит строчки в дневнике, словно мутировавший беговой таракан, скользит по страницам все быстрее и быстрее. Кровь и чернила бушуют во мне. Я горю заживо и слабею от страстного желания заполнить лежащие передо мной чистые страницы. Нас с Салли закумарило от болтушки. Мефедрин распаляет наше безумие.
Но, думаю, лучше мне заполнить пропуск в записях. Возможно, сделав это, я смогу лучше понять, как, сидя в чаще темного леса (откуда не знаешь, как выбраться), я смог стать причиной событий, случившихся до этого, и как, если развернуть причинно-следственную цепь в обратную сторону, мое теперешнее положение привело к столкновению с Фелтоном и его женой два дня назад. Боже правый! Я в полном смятении.
Как я уже писал, во вторник, 20 июня, я засиделся над дневником до поздней ночи. И я все сидел над ним, стараясь привести мысли в порядок, стараясь решить, как вести себя дальше. Но так ничего и не решил. Когда в среду утром я спустился к завтраку, то заметил, что за столом царит странная атмосфера. Гривз стоял у входной двери, как часовой. Я заметил это краем глаза, но не обратил внимания. За едой я думал о вчерашнем вечере, об игре шибболет и о том, каково это взаправду быть Мод. Стремление Фелтона увидеть детишек на школьной площадке казалось жутким. И я пытался примириться с тем, что я узнал о Гренвилле и Салли. Но в голову снова и снова лезли гетры на белых ногах Гренвилля.
Но потом после завтрака Фелтон сказал:
— Что ж, Non Omnis Moriar, веди нас.
А Бриджет взяла меня за запястье и сказала:
— Отведи меня к тем детишкам. Хочу на них посмотреть.
— Мы думаем, что настало время посетить твою школу, — добавил Фелтон.
— Само собой, — ответил я. — Нет проблем. Только мне нужно захватить свои записи.
Поднявшись к себе, я взял свои заметки к диссертации, черную и красную тетради, а также чековую и записную книжки. Я волновался, и у меня дрожали руки. Я не мог сообразить, что бы еще взять кроме зубной щетки, которую я сунул в карман брюк. Потом постоял на коленях перед унитазом, склонив в него голову, думая, что меня вырвет от ужаса, но все без толку. Меня так и не вырвало. Бриджет и Фелтон ждали меня внизу. Мы спустились с холма. Я чувствовал себя преступником, которого за руки и за ноги тащат на виселицу, причем с одной стороны идет начальник тюрьмы, а с другой — священник. Мы сели на 78-й автобус, который должен был довезти нас почти до самой школы Св. Иосифа, но, как только автобус тронулся и стал набирать скорость, я спрыгнул с задней площадки и рванул в противоположном направлении, в сторону Хораполло-хауса и дальше к станции метро. Похоже, меня никто не преследовал, и уж конечно Чарльз и Бриджет Фелтоны были слишком стары, чтобы соскакивать на ходу, как я. Но все равно, стоя на южной платформе станции «Швейцарский Коттедж», я почувствовал, что весь взмок от страха. Я то и дело оглядывался, боясь, что кто-нибудь из членов Ложи станет меня преследовать.
Добравшись до дома Салли, я позвонил в звонок и продолжал звонить и звонить. Никто не открывал, но я словно обезумел от страха и звонил, наверное, минут пятнадцать. Боже, почему она не открывает? Потом я вспомнил — ну конечно, она же на работе, но я не мог припомнить, в каком театре. Она могла работать в одном из тридцати театров. Я не мог ждать у нее под дверью. В документах Ложи наверняка есть ее адрес. Рано или поздно они приедут сюда за нами. Вероятнее всего было, что Салли приедет со стороны Уэст-Энда. Обычно она выходила на станции метро «Ноттинг-хилл». Когда я это просчитал, я поспешил на Портобелло-роуд и незаметно проскользнул в кафе «Райский сад Абдуллы». Я сел в полумраке кафе со стаканом мятного чая, смотрел в окно и ждал. Если Салли сегодня работает на спектакле, то мне придется долго ждать, возможно до позднего вечера. Чтобы занять себя, я стал проводить мысленную инвентаризацию. Мне пришлось оставить в Хораполло-хаусе большую часть своей жизни. Но о чем, собственно, речь? О смене белья, об учебниках по социологии, о нескольких романах? Труднее всего было расставаться с пластинками. Восстановить коллекцию будет недешево. Но потом я подумал, что перерос их или до капли выпил все их эмоциональное содержание, и все из-за своей привычки крутить пластинки снова, и снова, и снова, пока они не перестанут для меня что-либо значить. Интересно, что стало с мистером Козмиком после его изгнания из Ложи. Жив ли он еще? Потом мне в голову снова полезли гетры. Гетры и заплеванная фотография Салли. Она не рассказала мне про Гренвилля, и теперь я не мог рассказать ей про все, что случилось вчера. Вряд ли наши отношения будут такими же открытыми и простыми, как прежде.
«Райский сад Абдуллы» всегда был бойким местом, и я не удивился, когда ко мне подошел толкач. Одет он был наподобие тибетского шерпы, и в тяжелых складках его одеяния скрывалась целая аптека. Я понимал, что мне не обойтись без помощи химии, чтобы пережить ближайшие дни и недели. Все время, пока мы торговались, я не сводил глаз с окна.
Заметив это, толкач сказал:
— Не дергайся, парень, тут тихо. Нас обшмонали вчера, а они никогда не заходят сюда чаще одного раза в неделю.
Я кивнул, но продолжал смотреть в окно. Толкача это начало нервировать.
— Да ты действительно параноик! Чего ты боишься?
— Сатанистов.
— Обалдеть! Они что, тоже шмонают наркоту?
Толкач, должно быть, решил, что я — чокнутый и ему лучше со мной не связываться, но я вытащил деньги и в конце концов прикупил четыре ампулы мефедрина, пару ампул амилнитрата, полдюжины кубиков ЛСД, крохотный пакетик героина и марихуану. Для этого толкача выдался на редкость удачный день.
Мне тоже повезло. Ближе к вечеру я увидел Салли, идущую мимо кафе. Я схватил ее за руку и затащил внутрь. Салли ожидала, что рано или поздно что-то в этом роде должно случиться. И тем не менее мне потребовалось немало времени, чтобы втолковать ей, что мы оба в опасности. Я настаивал на том, что идти к ней домой небезопасно, поэтому, немного поспорив, она отправилась в телефон-автомат и позвонила своей приятельнице Пэтси, тоже костюмерше, у которой сегодня был выходной. Пэтси тут же подъехала в «Абдуллу», и Салли предложила ей свою работу. Взамен она заставила Пэтси пообещать, что заберет вещи Салли из ее комнаты и спрячет их у себя. Салли принялась составлять список жизненно необходимых ей вещей: зубная щетка, пластинки Донована, дождевик, плакат группы Рэд Индиан, «Властелин колец» в мягкой обложке, маятник для гадания, плюшевый мишка, кальян, пластмассовый бюст Дж. Ф. Кеннеди и вибратор. Ту ночь нам пришлось провести в Арт-Лаборатории. Поскольку я ходил туда с Гренвиллем пару недель назад, это было немного рискованно, но ничего другого нам в голову не пришло. Там всю ночь крутили старые фильмы Эйзенштейна, я заснул, и мне приснился кошмар, где надо мной навис Иван Грозный.
На следующий день, в четверг, Салли отправилась забирать часть своих вещей у Пэтси, а я поехал к Майклу. Полный облом. Я ждал, что он что-нибудь предпримет, хотя бог его знает, что именно. Возможно, я подсознательно надеялся, что Институт экономики обеспечивает «убежищем» тех социологов, чьи предметы исследования угрожают их жизни. Так или иначе, единственное, что смог предложить Майкл, это чтобы я обратился в полицию. Но что я скажу в полиции? У меня не было никаких доказательств, что Ложа чернокнижников занимается чем-то незаконным. Я уверен, что они поспособствовали смерти Джулиана, но в то же время я уверен, что они его не убивали. Они просто приказали ему покончить с собой. Кроме того, мое положение довольно шатко, потому что я сам участвовал фактически в Черных Мессах. Короче, толку от Майкла было мало. Главное, что его заботило, — достаточно ли у меня материала для завершения диссертации. Вероятность того, что Ложа может и не позволить мне прожить достаточно долго для того, чтобы закончить диссертацию, его явно не интересовала, и, похоже, методология Талькотта Парсонса не предлагает средство защиты от проклятия или даже смерти от рук сатанистов.
Но все же Майкл позволил мне воспользоваться его телефоном, чтобы позвонить папе. Я долго провисел на телефоне: сначала я объяснял папе свое новое положение, возможные для меня последствия, а затем стал описывать, что я насочинял для дневника несуществующие споры с ним и с другими людьми. Когда я зачитал ему ернический и от начала до конца выдуманный диспут со священником на похоронах, он даже рассмеялся. Я слышал его смех впервые за весь последний год. Я пообещал снова связаться с ним, когда буду знать, что я буду делать.
Мы с Салли договорились встретиться в кафе неподалеку от дома мистера Козмика. В конце концов, мы с мистером Козмиком теперь в изгнании и должны быть союзниками. Я хотел спросить у него совета и узнать, пытались ли его достать после его изгнания, и если пытались, то в какой именно форме. Первым делом я, конечно, собирался извиниться за то, что написал о нем в своем дневнике, но на том этапе я еще не мог себе позволить разоблачение. Я вынужден был придерживаться правил Ложи. Но сейчас это было неважно, потому что дверь так никто и не открыл. Я продолжал давить на кнопку звонка, но все безрезультатно, и до меня дошло, как сильно мистер Козмик мне сейчас нужен. Потом я подумал, а вдруг он — мертв, как в том моем сне. В тот раз, когда я видел его мельком неподалеку от Ложи, он выглядел таким бледным и задерганным. Возможно, Ложа подослала к нему своего эмиссара, который приказал ему покончить с собой. А может, им даже не пришлось этого делать. А возможно, они использовали против него дурные мысли, так что он потерял аппетит и умер от голода у подножия своей картонной пирамиды. Смерть — это ответ Жизни на вопрос «Почему?». Потом я подумал, что Посвященные Ложи могли пойти на кладбище, воскресить труп мистера Козмика и пустить его, как ищейку-убийцу, по моему следу. Потом я подумал, что схожу с ума, раз мне приходят в голову такие мысли. Все-таки это — Лондон лета 1967 года, а не Англия во времена повального увлечения ведовством и не Гаити во власти колдунов вуду. Но все же задерживаться было рискованно, мы позвонили еще минут десять, а потом поспешили прочь. Потом мне пришло в голову, что, может быть, с мистером Козмиком все в порядке, просто у него очередной приступ паранойи. Быть может, он смотрел на нас из окна и не открывал дверь, думая, что меня подослала Ложа.
Не придумав ничего лучшего, мы направились к Роберту Дрейперсу. У него крохотная комнатушка в одном из маленьких домов за Стемфорд-стрит. Когда-то, еще в семидесятые годы прошлого века, Рембо и Верлен курили марихуану на Стемфорд-стрит и работали на картонажной фабрике неподалеку. Живя практически в том же месте, Роберт надеется унаследовать часть их мана, или барака, или еще что-нибудь. Но, как сказала Салли, он с тем же успехом может унаследовать магм владельца картонажной фабрики. Роберт живет в крохотной душной комнатке с кроватью, в ногах которой как раз хватает места для проигрывателя. Играла пластинка Берта Йенша. Мы все забрались на кровать и за разговором набили несколько мастырок. Я пытался внушить всем, что Ложа действительно опасна и с ней не стоит связываться, но Роберт уже слишком обкурился, чтобы воспринять мои слова всерьез. Он сказал, что мой рассказ похож на роман, а он всегда хотел жить в романе. Кроме всего прочего, в романе больше места, чем в его комнатушке. Я попытался заставить его пообещать, что он не будет приближаться к Хораполло-хаусу, но он ответил, что я просто хочу заграбастать всю магическую власть для себя одного.
Мы пообедали внизу, в общей кухне. Роберт принадлежит к кулинарной школе мистера Козмика, поэтому на обед у нас были мюсли, брюссельская капуста и концентрированное молоко, а потом Роберт дал нам газировки, чтобы запить вкус концентрированного молока.
Роберт рассказывал о Ноггингхиллском проекте, рахманизме, об истории расовых мятежей в Западном Лондоне и прочей ерунде. Потом Салли стала говорить о своих снах и о том, как Даффи Дак предупреждал ее во сне, что должно случиться что-то жутко плохое. Сны у Салли всегда в техноколоре, и их населяют персонажи вроде Медвежонка Йоги, Дятла Вуди, Дилана, Кролика, Тома и Джерри. Несколько месяцев назад у нас с Салли как-то зашел разговор о снах, и оказалось, что она думает, будто и у всех такие же мультяшные сны, как у нее. Когда ей снятся кошмары, связанные с Ложей, то в них из тьмы появляются Гуфи и Зеведей и начинают вполголоса призывать Мировое Зло.
Затягиваясь послеобеденным косячком, я почувствовал нечто вроде душевного подъема. В конце концов, может быть, Роберт прав. Да, мне было жутко — мне и сейчас жутко, но в то же время это возбуждает. Наконец в моей жизни происходит что-то настоящее. Роберт и Салли перешли на сигареты «Sobranie». Мы словно были одеты в дым. Как будто мы сидели под вулканом, а маленькие частички пепла непрестанно взмывали и оседали. Здесь и сейчас, в этой тесной комнатушке на Стемфорд-стрит, завязался тугой узел Судьбы. Мы принадлежим к Золотому Поколению, и большинство из нас никогда не умрет, потому что, до того как это случится, небо скроется, свившись в свиток, течение Времени будет остановлено, и обыденный мир сменит Mysterium Tremendum.
[10] Мы занимаем привилегированное место в конце истории, и именно поэтому наркотики получили такое распространение в обществе. Назначение наркотиков состоит в том, чтобы подготовить нас к концу света. Благодаря наркотикам мы можем начать полное приключений исследование своего внутреннего мира и подготовиться к будущей метаморфозе и переходу в высшее состояние. Я понимаю — мысль, что Бога можно найти в кусочке сахара, кажется безумной; пусть так, но от этого она не перестает быть возможной истиной. А пока, оставив Бога в покое, мы можем использовать наркотики для целей психоинженерии и можем разрабатывать специальные коктейли, чтобы сделать наше общество мягче и лучше.
Роберт в этом отношении несколько более циничен и осторожен. Он лишь пробует ногой воды океана наркокультуры и лишь примеривается к разным техникам медитации и учителям оккультизма. И все же, надеюсь, он достаточно осмотрителен. Он завалил выпускные экзамены и порвал со своей подружкой. Он смеется над Саллиными мультяшными кошмарами и моими идеями о будущем наркотиков (вид моих волос тоже вызвал у него бурный взрыв веселья), но, присмотревшись повнимательнее, каждый наверняка заметит, что он подавленный, одинокий и ранимый человек. Готовый материал для охотников за головами.
Я уже подумывал о том, чтобы провести остаток дня у него, всласть потрепаться в ожидании кого-нибудь, кто вдруг явится и скажет, что нам делать дальше. Потом я внезапно подумал о Мод. Бог свидетель, я этого не хотел, но я должен был с ней встретиться. Я должен был ее предупредить. Поэтому мы с Салли рванули в «Проворные ножницы», чтобы успеть до закрытия. Когда мы добрались до места, Салли сказала, что подождет меня снаружи. Поэтому мне пришлось идти одному. Я до ужаса боялся встречи с Мод. Боялся, что она может выйти из себя и искалечить меня на всю оставшуюся жизнь одним из своих каратистских ударов. Но получилось еще хуже. Как только я вошел, ее лицо на мгновение озарилось, но потом, когда она заметила, в каком я виде, оно снова погасло. Мне было бы легче, если бы мне приказали медленно переломать крылышки птенчику.
— Мод, нам нужно поговорить. Мы с Салли будем ждать, пока ты закончишь работу.
— Ты можешь сказать мне, в чем, собственно, дело? И при чем тут Салли?
— Это серьезно, Мод, правда. Я тебе все объясню в пабе.
Это был довольно-таки неприятный ирландский паб, который обслуживал длинноволосых субъектов с явной неохотой. Через полчаса к нам присоединилась Мод. Я встал, чтобы представить ее.
— Салли, это Мод. Мод, это Салли — моя настоящая подружка.
Мод тяжело села и отвернулась в безуспешной попытке скрыть от нас свои слезы. Полагаю, мне следовало прикоснуться к ней, попытаться как-то утешить, но у меня не хватило духу. Вместо этого я принялся объяснять, что проник в Ложу, чтобы собрать материал для своей диссертации «Динамика поведения коллектива в ложе оккультистов Северного Лондона», что Ложа вынудила меня сделать вид, что я порвал с Салли (хотя на самом деле мы продолжали видеться), и что Фелтон с Гренвиллем заставили меня заполнить компьютерную анкету. Труднее всего было объяснить, не вдаваясь в излишние подробности, что Фелтон хотел, чтобы я завлек Мод в Ложу с какой-то неопределенно неблаговидной целью. После всего этого для меня было почти облегчением объявить, что, возможно, моя жизнь — в опасности.
— Теперь они доперли, что я был шпионом в их кругах, и мы с Салли собираемся пуститься в бега. Как я уже сказал: моя жизнь — под угрозой. Едва ли тебе грозит опасность, но я подумал, что должен тебя предупредить. Они вполне могут решить, что я скрываюсь у тебя. В Ложе есть твой адрес?
— Не говори глупости. С какой стати?
Ее взволнованный голос звучал приглушенно и прерывисто.
— Ладно, тогда все в порядке. Значит, скорей всего, ты вне опасности. Но я перезвоню на днях на всякий случай. А до тех пор, когда вернешься домой, никому не открывай дверь, пока не убедишься, кто там или что там. Люди из Хораполло-хауса шутить не любят. Ложа познакомила меня с человеком по имени Джулиан. Теперь он мертв. Либо они сами убили его, либо, скорей всего, сказали ему покончить с собой, и он так боялся их, что сделал это. Кроме того, они — извращенцы, и еще много всякого такого.
Сознавая всю бесполезность этой затеи, я снял с шеи крест и отдал его Мод. Она держала его в руке и, казалось, не понимала, что это такое.
— Слушай, Питер, в какое дерьмо ты меня втянул?
Я боялся, что она рассердится, но она не сердилась — она просто была в шоке.
Не глядя на меня, она наклонилась ко мне и умоляющим голосом произнесла:
— Не уезжай без меня, ты мне нужен. Возьмите меня с собой.
Я видел, что Салли напряглась при этих словах, но Мод повернулась к ней:
— Уговори его взять меня с собой, пожалуйста.
— Вы уж сами разбирайтесь, — ответила Салли, — а я пока прогуляюсь до туалета.
Зачем я все это затеял? Почему не позвонил или просто не написал Мод? А может, я сошел с ума? Нет, причина не в этом. Мы встретились, потому что я хотел, чтобы Салли увидела Мод и поняла, что у нее нет поводов для ревности. Но Салли разозлилась. Когда они сидели рядышком — одна пепельная блондинка, другая с черными как смоль волосами, но обе страшно бледные, они показались мне похожими на персонажей из какой-нибудь сказки. Пока Салли не было, Мод, перегнувшись через стол, взяла мои руки в свои. Она спросила, куда мы едем. Я честно ответил, что не имею ни малейшего понятия. Тогда она предложила помочь найти для нас убежище, и еще спросила, не нужно ли мне денег взаймы. А я твердил, что и так уже чувствую себя виноватым, что втянул ее в свои дела. Она в безопасности, только если будет держаться от меня подальше.
— Питер, ты уверен, что с тобой все в порядке? — Теперь она храбро улыбалась, — Все это звучит как какой-то бред. В смысле, разве сатанизм не объявлен вне закона? Как все это может быть?
Увидев идущую из туалета Салли, я встал.
— Ты, правда, очень нравишься мне, Мод, — сказал я. (Чистейшей воды ложь, разумеется.)
— Правда?
— Обещаю, что свяжусь с тобой, как только смогу.
Мы встали, чтобы идти. Я нервно чмокнул Мод в щеку.
— Пожалуйста, приглядывай за ним, Салли, и смотри, чтобы с ним не случилось беды, — таковы были последние слова Мод.
Думаю, у самой Мод нет никаких причин беспокоиться. Сатанисты не станут возиться с какой-то полоумной парикмахершей из Кэмден-тауна. Кроме того, если кто-нибудь и выследит ее и начнет цепляться, то у него все шансы, что она сломает ему шею одним из своих каратистских ударов. Как бы то ни было, это здорово — раз и навсегда распрощаться с Мод. Она была как камень на шее.
В туалете у Салли зародился план. Сейчас мы доедем до вокзала Ватерлоу, оттуда поездом до Дувра, а там паромом — до Булони. Когда доберемся до Булони, придумаем, что делать дальше. Поэтому мы сели в 68-й автобус, который идет от Кэмден-таун до Ватерлоу. В автобусе Салли решила поговорить о Мод.
— Мне ее жаль. Она ведь из цивилов, правда? Ты не должен был втягивать ее во все это!
— У меня не было выбора, Салли. Я должен был делать то, что приказывает Ложа.
— О да, тебя послушать, получается, что ты испытывал жуткие страдания. Но ведь она такая красивая, правда?
— Никакая она не красивая. Она такая толстая и неуклюжая.
— Нет, она — красивая. От нее так и веет женской сексуальностью.
Я не обращал серьезного внимания на фантазии Салли. Я весь холодел при одной только мысли о вокзале Ватерлоу. Именно о нем поется в одной из песенок группы Кинкс. «Ватерлоу — конец всему». Если Ложа действует так же, как полиция, выслеживающая убийцу, то приспешники Ложи должны следить за всеми вокзалами. Ватерлоу определенно окутан дурными предзнаменованиями. Алистер Кроули описал этот вокзал в своем романе «Лунное дитя» как «траурное преддверие Плача». Я нутром чувствую, что любая поездка, начинающаяся с Ватерлоу, плохо кончится. Я просто не мог заставить себя войти в вокзал Ватерлоу.
Так что же случилось дальше? Мне придется писать сто дней и сто ночей, чтобы описать все, что случилось дальше, и что я подумал по этому поводу, и что подумала Салли о том, что я подумал… Не обращайте внимания. Писательство — это процесс бесконечный. Чтобы выйти на улицу, вам придется открыть дверь, чтобы открыть дверь — нужно повернуть ручку, а чтобы повернуть ручку — взяться за нее, а чтобы взяться за нее… Это все равно что рыть яму на пляже у линии прибоя: не успеете вы ее выкопать, как ее зальет водой, а только вычерпаете воду, как снова нахлынет волна. Сознание не имеет границ. И вот я сижу в темном лесу и пишу. Салли начала раздеваться, чтобы одежда не сковывала ее движений и не мешала танцевать. Она сказала, что исполнит Танец Семи Дневников.
А дальше случилось вот что: я сказал Салли, что у меня плохое предчувствие насчет вокзала Ватерлоу, поэтому мы пошли не на вокзал, а в паб «Дыра в стене». Что теперь? Надвигался вечер, а я две ночи перед этим плохо спал и слишком устал, чтобы думать, но Салли твердила, что мы должны выбраться из Лондона сегодня же вечером. Она сказала, что мы должны вырваться из зоны вредных вибраций Ложи. Потом я вспомнил об ампулах с мефедрином. Это было так чудесно, словно я нашел у себя в кармане волшебные бобы. У чистого мефедрина ужасный вкус, поэтому я разбил ампулы, вылил содержимое в остатки пива, и мы стали ждать прихода. Это заняло двадцать минут, а может, полчаса. Я как раз почувствовал, что у меня сводит челюсти, и тут Салли разродилась новой идеей.
— Мы уйдем из Лондона пешком. Это будет круто. В Ложе ничего такого не ожидают. Мы выйдем из Лондона пешком, оставив позади свои старые жизни. Мы будем идти всю ночь. Это будет кайф. А утром увидим, где окажемся.
Салли вся прямо загорелась. Отчасти от своей блестящей идеи, отчасти от прихода. Когда мы вышли из паба, она заставила меня остановиться у люка канализации, и мы выбросили туда наши часы. Таким образом мы символически отреклись от наших прежних жизней.
— Пойдем вслед за солнцем, — сказала Салли. — Двигаем на запад.
Конечно, солнце уже село, но, помнится, мы решили, что нагоним его где-нибудь по дороге, ведь солнце не подгоняется мефедрином. В городе звезд не видно. Но когда мы шли по Ламбет-уок, я вспомнил, как, работая в библиотеке Ложи, заглянул в путевые заметки Саймона Формена, астролога семнадцатого века. Он там пишет, что обычно ездил через Ламбетскую трясину, тогда это было любимое место, чтобы кого-нибудь зарезать или утопить. Лондон — тут уж ничего не скажешь — это настоящая Шамбала Запада, город чародеев и кудесников — таких, как Саймон Формен, Джон Ди, Роберт Фладд, Френсис Баррет, Алистер Кроули, — место, где спасения нет.
У меня в голове крутилась песенка Донована «Безумный Джон, сбежавший из Бирмингема». У меня вовсю пошел приход. Я весь горел в языках чистого белого пламени. Когда болтушка доходит до зубов, во рту появляется странный металлический привкус. Меня словно переплавляли в тигле алхимика. Я превращался в ртуть. С Салли происходило то же самое, так что мой кайф общался с ее кайфом и мы говорили без умолку. Это была Ночь Силы, и нам предстояло узнать друг друга так, как никогда раньше: мы шли и на ходу говорили о сайентологии, о парикмахерском искусстве, об Эльвире Мадиган, об эго, о кошачьем глазе, о духовной смерти, об эпилепсии, о группе Пинк Флойд, о сандалиях, о мифических путешествиях, о deja-vu, о значении мини-юбок, о персидской архитектуре, о граффити, о подлинности, о четырех самых ужасных вещах на свете и о мармайте. После тоскливых вечеров с Мод было так чудесно оказаться рядом с Салли и говорить все, что захочется, не ограничивая себя тем, что она способна понять. Мы превратились в настоящих странствующих философов. Нет, на самом деле мы были богами, хотя мы и позабыли об этом, но теперь нам наконец удалось поднять настоящий смерч, и мы путешествовали на нем. Мы живы.
«Эй, молодые, куда так быстро?» — крикнул сидевший возле станции метро «Воксхолл» бродяга и неверной рукой попытался схватить Салли, но какой ковыляющий бродяга был способен догнать Салли Спиду и Питера Живчика, кативших на своей огненной колеснице? Самые разные обитатели ночи старались отвратить нас от избранного пути. Когда мы шли по району Уондсуорт, к остановке грохоча подъехал ночной автобус, на задней площадке стоял кондуктор.
— Последний автобус! Хватит места еще для двоих! — крикнул он. Его усмешка была похожа на оскал огромной пасти.
Но я осенил себя крестным знамением и отвернулся, потому что мне показалось, что это тот самый автобус, с которого я спрыгнул накануне, и если мы сядем в него, то наткнемся на подкарауливающих нас Бриджет и Чарльза Фелтонов. В Уондсуорте нас охватил приступ паранойи. Это определенно дурное место. У подножия холма расположился магазин. В его ярко освещенной витрине были выставлены разные гадкие «приколы»: почти всамделишный паук, кучка дерьма из пластмассы, безобидная на вид диванная подушка-пердушка, взрывающаяся ручка, «яичница» с погашенной в ней сигаретой, пузырьки с «чесоточным» порошком, поддельные груди, бомба-вонючка в виде сигареты, резиновое «ухо Ван Гога», и среди всех этих обманок — большая коробка с реквизитом фокусника, на крышке которой красовался сам Отец Лжи, Мефистофель, ухмылявшийся и насмешливо указывавший на меня.
Когда мы стояли, прижавшись к витрине магазина приколов, мимо на своих мотоциклах пронеслась банда Ангелов Ада. Призрачные наездники, их глазницы были заключены в стальные футляры, и за большими мотоциклетными очками скрывалась пустота их глазниц. Салли сказала, что эти рокеры похожи на назгулов из «Властелина колец». А по-моему, они больше напоминали оседлавших мотоциклы слепцов в дикой охоте. Я представил себе колонну бегунов в развевающихся ритуальных одеждах, протянувшуюся от Хораполло-хауса. Впереди бежал Магистр с черной свечой в руке, а за ним — Чарльз и Бриджет Фелтоны с Мальчиком, рвущимся с поводка, Лора, Гренвилль, Агата и все остальные, тоже со свечами, и последней — госпожа Бабалон верхом на медленно и тяжело ступающем Звере.
Ангелы Ада свернули в сторону Ричмонда. А вот бродяга был обычным бродягой. Владельцем магазина приколов в Уондсуорте был не Асмодей. Я понимал, что у меня приступ паранойи, но это понимание не мешало мне оставаться параноиком. Я взял Салли за руку, и мы пошли дальше, но я шел…
Как путник, что идет в глуши
С тревогой и тоской
И закружился, но назад
На путь не взглянет свой
И чувствует, что позади
Ужасный дух ночной.[11]
За Уондсуортом мы обнаружили, что дорога раздваивается — снова, и снова, и снова, ветвясь до бесконечности. Это мефедрин таким образом действует на психогеографию Лондона, и каждый перекресток превращается в место рокового выбора. Одна дорога ведет к жизни. Другая — к смерти. Третья — к смерти при жизни. А четвертая — на почту. Хораполло-хаус притаился в центре быстро расширяющегося и разветвляющегося лабиринта под названием Лондон. Я вижу, как дороги вырываются вперед, а похожие на отростки боковые ответвления разбегаются в разные стороны. Мы тоже сплетаем и переплетаем разбегающиеся темы нашего разговора, подобно дорогам и тропинкам, вьющимся у нас под ногами. Вместе мы можем вызвать к жизни сюжет, потом отклониться от него, потом из одного отклонения свернуть в другое отклонение, а потом совершить обратный разворот и вернуться к основной теме, ну а потом снова вернуться к первому отклонению. Под кайфом такие вещи проделываются легко.
Налетел восточный ветер и погнал по дороге перед нами мусор, словно указывая нам путь. Но куда он вел? На этой стадии нашего паломничества я не был уверен, что у нас есть конечная цель. Очень даже вероятно, что есть наркотики, которые заставляют время течь вспять, потому что время в конце концов не что иное, как ментальный конструкт, и если наркотик способен влиять на мое сознание, то он способен повлиять и на мое ощущение времени. Тот толкач, одетый шерпой из «Райского сада Абдуллы», продал мне волшебные бобы, и они позволили нам бежать из темного сердца Лондона — по крайней мере, нам так казалось. Но допустим, что он — агент Ложи, и то, что мы с Салли проглотили в пабе, на самом деле было чем-то вроде «возвращающего зелья», которое возвращает тебя обратно, туда, откуда ты ушел. Потому что, хотя мы шли и разговаривали страшно быстро, мне казалось, что мы не сдвинулись с места.
Распаленный кайфом, я в тысячу первый раз пытался рассказать Салли о своем исследовании «Динамика поведения коллектива в ложе оккультистов в Северном Лондоне», что то, что во внешнем мире показалось бы безумием, в замкнутой группе превращается в самодостаточную реальность благодаря поддержке членов группы; что в Магистре можно усмотреть совершенное воплощение харизматического лидера, в веберовском значении этого слова, лидера, который институциализирует свои личные качества; что магические допущения могут успешно работать в качестве основы социальных взаимосвязей; что (используя терминологию Фердинанда Тонниса) члены Ложи создали общину — Gemeinschaft — в противоположность внешнему миру, который воспринимается как более механический и утилитарный, то есть представляющий собой ассоциацию людей или Gesellschaft. Члены Ложи взяли себе девиз «В Его Добре источник Зла», превратив его в своего рода отличительный знак своей группы. В конечном счете, моя диссертация посвящена групповому безумию и тому, как люди начинают верить в невероятное, однако моя задача как социолога — изъять этот род безумия из сферы интеллектуальной психологии и поместить его в социальный контекст. И наконец, примерно неделю назад я ощутил среди членов Ложи скрытое возбуждение, по-видимому связанное с каким-то событием тысячелетнего масштаба.
Мне хотелось еще ненадолго задержаться в Хораполло-хаусе, чтобы составить более ясное представление о том, какого именно рода события ожидают Посвященные Ложи.
На то, чтобы объяснить все это, ушло немало времени из-за разных отступлений, и один раз мы даже вернулись к теме мармайта. Не помню как. Хотя нет — припоминаю. Я говорил о социологии оккультной элиты и о том, что в оккультно-фантастическом романе писателя викторианской эпохи Булвер-Литтона «Грядущая раса» дается парадигма подобного общества сверхлюдей «вриль» и как потом изобретатели напитка на основе говяжьего бульона взяли слово «вриль», чтобы назвать свое изобретение боврил. Салли тут же обвинила меня в том, что я предпочитаю боврил из-за оккультистских ассоциаций. Потом она сказала, что я до сих пор нахожусь в плену оккультных идей. Она считала, что изучать магию и быть чародеем — это одно и то же, потому что большинство чародеев занято не чем иным, как изучением магии. Вдобавок она считает, что люди со временем начинают походить на объект своего изучения: синологи ведут себя как китайцы, энтомологи становятся похожими на насекомых, а я говорю и веду себя как маг. Я все отрицал. Мне действительно вкус боврила нравится больше, чем вкус мармайта. Но в Ложе меня интересует лишь то, как замкнутая группа функционирует в социуме. Салли настаивала на том, что я прячусь от правды о самом себе. Но, по крайней мере, оба мы одинаково смотрим на вкус хорликса, он нам обоим кажется ужасным. Как я уже говорил, такие отступления — под кайфом обычная вещь.
Пока мы спорили, за рядами домов стала просматриваться сельская местность. Уличные фонари исчезли, и мы, спотыкаясь, брели сквозь тьму безлунной ночи. В какой-то момент «Mad John» Донована у меня в голове сменила «Amphetamine Annie» группы Кенд Хит. Нам следовало бы идти помедленнее или даже вообще остановиться, но это было невозможно, как будто мы с Салли надели волшебные красные башмаки, от которых ноги сами пускаются в пляс и ты не можешь остановиться, пока ты не умрешь. На ногах у нас вздулись волдыри, но мы должны были продолжать идти. Кроме того, Салли решила, что мы непременно должны выбраться из зоны вибраций Ложи. Здесь, в начале пригорода, мы все еще чувствовали себя не очень уютно. Кусты вдоль дороги шелестели, а когда мимо проезжали машины, освещая нас своими фарами, мы успевали заметить в кустах что-то, похожее на маленькие белые лица. В этих лицах не хватало отдельных элементов. Я и раньше замечал, что при сильной усталости у человека может появляться галлюцинаторная разновидность периферийного зрения. Но Салли стояла на своем, утверждая, что эти шорохи и «ущербные» лица — это материализации вибраций Ложи.
Салли считает, что это злые вибрации довели Джулиана до гибели. Однако я в вибрации не верю. Я никогда их не видел, и Салли так и не смогла мне толком объяснить, каким образом они могут возникнуть и передаваться. Нет, самоубийство Джулиана (если это действительно было самоубийство) было вызвано отнюдь не загадочными волнами ненависти, излучаемыми Швейцарским Коттеджем в своеобразный эфир. Это не было и странной прихотью. Это нужно трактовать в социологических понятиях. Концепция смерти в религии вуду хорошо знакома этнографам и социологам, и здесь в первую очередь следует назвать Марселя Мосса, который изучал случаи смертей, спровоцированных коллективной волей. Похоже, индивидуальное «я» — очень хрупко — настолько хрупко, что поддерживается исключительно общностью, образующей его окружение. В обычных случаях поддерживающая общность включает членов семьи и сослуживцев, но общностью, в которой существовал Джулиан, была исключительно Ложа. Люди живут лишь благодаря системам социального взаимодействия. Они так же важны для человека, как воздух, которым он дышит, в определенном смысле они и есть этот воздух.
Салли задумалась.
— Полагаю, что встречу с Мод тоже следует трактовать в социологических понятиях, да?
— Разумеется, да… ну, не совсем социологических… Ее следует понимать скорее в рамках антропологии. То, что я соблазнил бы Мод, а затем представил ее Магистру, послужило бы чем-то вроде инициационного обряда, который, возможно, дал бы мне полный доступ ко всем тайнам Ложи.
— Брехня все это, — пробормотала Салли.
Потом мы ненадолго замолчали и, не сговариваясь, свернули с дороги в лес. Мы трахались ночью в лесной чаще под кайфом и чувствовали себя возбужденными хорьками, частью природы, наши крики сливались с криками вышедших на охоту зверей. Потом мы зарылись в листья, лежали и разговаривали, пока не стало достаточно светло, чтобы я подумал о дневнике. А поскольку я перестал поддерживать беседу, Салли ничего не осталось, кроме как танцевать. Пока я писал, она осыпала себя листьями и раскачивалась, пытаясь заставить деревья танцевать с ней. Сравню ли я ее с весенним днем? Нет, я устал сравнивать одни вещи с другими. Она купалась в мыльно-бледном солнечном свете. Вообще-то, кожа у Салли стала желтоватого оттенка, и выглядит она немного замызганной.
За последний месяц или около того я столько всего наговорил и написал о несуществующей детской площадке и интересных с точки зрения социологии, но несуществующих детях, что я почти верю в их существование, и незримое угрожает стать зримым. Я должен написать подлинную историю последнего месяца с небольшим, а не то я и сам поверю в то, что написано в дневнике. Беда в том, что нужно написать об очень многом: о моих тайных визитах к умирающей матери; о выходных, которые я провел с родителями, а не на выдуманной социологической конференции в Лидсе; о тайных встречах с Салли; о присутствии Салли на похоронах мамы; о советах баптистского священника в отношении саганистских культов; о том, что я подстроил вторжение Салли на лекцию Магистра; о пристальном интересе Майкла к моему исследованию; о том, какое я получал удовольствие, выдумывая дни, якобы проведенные в воображаемой школе; о моем отвращении к занудному оккультному бреду, который мне приходилось выслушивать. Я знаю, что должен все это подробно описать. Беда в том, что я начинаю тормозить. А Салли не терпится снова двинуться дальше. Мне придется отложить свое перо.
Я продолжил писать вечером, а тогда утром мы, двое пехотинцев Апокалипсиса, шли не останавливаясь несколько часов подряд в серой дымке, застилающей солнце, через леса, поля, мимо ферм и редких жилых строений. Идти при дневном свете было не так здорово, но все равно хорошо. Мы стерли ноги в кровь, наши губы пересохли, и мы чувствовали, будто выполняем епитимью. У нас еще есть время искупить свои грехи, ведь мы молоды и вся наша жизнь — еще впереди. По нашим лицам стекал холодный пот — мы совершали покаянное паломничество, покидая Город Чародеев.
Салли думала, что мы дойдем до моря и совершим нечто вроде крещения в его волнах, а потом, может быть, съедим по мороженому, но к вечеру я заметил, что мы двигаемся невероятно ме-е-е-дле-е-енно. Моря нигде не было видно. Солнце уже садилось, когда мы вошли в Фарнхэм. Оказаться в этом городке графства Суррей все равно, что очутиться в провале во времени. Радость жизни обошла это место стороной. Из шестидесятых мы как ни в чем не бывало вернулись в пятидесятые. Здесь нас никто не найдет. На ночь мы сняли комнату в пабе на втором этаже. Местные парни в баре смотрели на нас как на бродячих прокаженных. Это напоминало затасканную сцену из фильма ужасов: мы вошли, и все тут же начали шушукаться, недовольно ворчать что-то себе под нос и отворачиваться. Может быть, сегодня вечером здесь собираются линчевать всех хиппи?
Так или иначе, теперь я могу вернуться к своему дневнику, однако должен признаться, что уже не чувствую былого подъема. Лицо мое как будто покрыто толстым слоем пыли. Повсюду пыль. Во рту как в изъеденной ржавчиной промышленной цистерне. Кожа под слоем пыли — желтоватого оттенка. И мне все еще ужасно холодно. Чуть раньше я думал, что мы можем замерзнуть в солнечных лучах. От наркотического кайфа осталась лишь застывшая на лице улыбка. Я чувствую, как меня сжимает десница Господня. Не переставая писать, я замечаю, что моя правая рука (моя дорогая старушка — Наглая Лгунья!) движется в такт песне у меня в голове. Это медленная песня группы Прокол Харум «А Whiter Shade of Pale».
Время от времени я смотрю на свое запястье, чтобы узнать, который час. Разумеется, там уже нет часов, но мое зрение стало настолько острым, что мне кажется, будто я могу определить время по росту волосков на моем запястье. Это более естественно. Я знаю, уже поздно. Салли не в духе. Она ворчит: «Ложа наверняка тебя вычислила», «Ты уверен, что собрал достаточно материала для диссертации о ритуальном изнасиловании и убийстве, или, быть может, тебе нужно вернуться, чтобы собрать еще немного материала?», «Думаешь, ты такой чертовски умный? Тогда скажи — мы вообще когда-нибудь сможем вернуться в Лондон?». Мы оба очень-очень устали, и спорить нет сил, но наркотик все еще бушует в крови и не дает уснуть. За время нашего разговора, наверное, было сказано не меньше миллиона слов, но меня ни разу не потянуло сказать Салли, что я читал отчет Гренвилля о ее магическом соблазнении и о том, что мы с Гренвиллем участвовали в ее ритуальном проклятии.
Я лежу без сна рядом с Салли и фантазирую о своем будущем, от которого навсегда отказался… В нем, в этом будущем, я откладываю свой гримуар с золотым обрезом в черном кожаном переплете и возвращаюсь в спальню, чтобы переодеться. Она (думаю, ее зовут Аннабель) вскидывает на меня удивленные глаза лани. Она склоняется над полосатым диваном в стиле эпохи Регентства, чтобы вынуть из шляпной коробки соломенную шляпку, украшенную белыми цветами. Платиновые серьги с сапфирами подчеркивают красоту лица Аннабель. Собираясь на оперу в Глиндебурн, она надела синюю накидку в тон сапфирам, облегающее платье и синие замшевые туфельки. Я прошу ее помочь мне застегнуть золотые запонки. Она бросает шляпку и спешит ко мне. Она — во власти магического Взгляда, и вообще все заклинания из «Теории и практики магии» дают мне власть над ней и над любой другой женщиной. Шофер ждет нас в автомобиле, но, прежде чем отправиться в оперу, у нас есть немного времени, чтобы помучить маленькую девочку, которую мы держим в подвале в цепях… Что ж, Дьявол вознес меня высоко и показал мне мир, но я ушел от Дьявола прочь.
6 августа, воскресенье
Сегодня утром я целую вечность наблюдал за зайцем, который сидел, как часовой, на нашем крыльце. Потом вдруг, бог знает как, он почувствовал мое присутствие и прыжками скрылся в лесу. Уже пять или шесть недель я ничего не писал в этой тетради, и уже с трудом припоминаю, какие странные вещи случились за это время. Мне удалось перевести свою стипендию в отделение банка на Кастл-стрит. Мы сняли домик на окраине какого-то леса. Салли просто балдеет — ей так нравится играть в «дом». Мы разыгрываем сценки из жизни семьи, живущей в пригороде. Под конец завтрака, оторвавшись от свежего номера журнала «Роллинг Стоун», я говорю, что мне нужно бежать, иначе я пропущу свой поезд и опоздаю в контору. Салли начинает метаться в поисках зонтика и проводит платяной щеткой по моей футболке. Потом мы выходим на крыльцо, она целует меня на прощанье, я огибаю дом и, прокравшись через заднюю дверь, сажусь писать заметки о групповой динамике в группе сатанистов Северного Лондона и тому подобном дерьме.
Когда я отошел от мефедрина, я забросил свой дневник в полной уверенности, что никогда больше не захочу увидеть его ненавистную черную обложку. Напряжение оттого, что нужно вести дневник, — это был просто мрак. Ежедневно записывать все свои поступки противоречит моим инстинктам, как и пытаться утром вспомнить, что приснилось ночью. Уверяю вас, такие вещи лучше не вспоминать. Каждый раз, когда я усаживался за дневник, я чувствовал, как во мне усиливаются ужас и отвращение, конечно, не считая тех случаев, когда я был под кайфом. Мне казалось, будто я пытаюсь втиснуть двух людей в одно слабое, тощее тело.
Один Питер совершал поступки, а другой Питер писал о них, сильно привирая. Тем не менее за последние дни мне пришлось покопаться в своих дневниках, чтобы дополнить свои исследовательские заметки. Читать старые дневники — увлекательное занятие. Это все равно, что залпом выпить несколько бутылок прошлого. В любом случае здешняя жизнь понемногу надоедает. Поэтому я решил снова вести дневник, но на этот раз он никоим образом не будет походить на сатанистский бортовой журнал. Я хочу, чтобы мой дневник был как у Торо, чтобы ощутить себя ближе к природе. Я хочу научиться смотреть на окружающий мир широко открытыми глазами. Генри Торо, американский анархист, жил отшельником в глуши и написал дневник длиной в два миллиона слов, уместившихся в тридцати семи записных книжках; когда же под рукой не было бумаги, он писал на бересте. Такой дневник очистит меня от городских недугов и дурных воспоминаний о Хораполло-хаусе. Вольный дух, я затеряюсь в лесах Суррея. На природе легко быть хорошим.
На месте этого городка мог оказаться любой другой. Битлз, пожалуй, мог ли бы описать Фарнхэм так:
the corner is a banker with a motor car… dum de dum.
There beneath the blue suburban skies… dum de dum de dum
A pretty nurse is… о
«Хорошенькая девушка» занята тем-то и тем-то. Беда в том, что я плохо помню слова. «Penny Lane» и «Strawberry Fields» — эти пластинки тоже пали жертвами моего поспешного бегства из Лондона. Чтобы снова обзавестись всеми пластинками, которые я оставил в Хораполло-хаусе, понадобятся годы. Салли попросила Пэтси переслать ей проигрыватель и другие вещи поездом. Все прибыло в полном порядке, хотя Пэтси и сообщила, что в комнате Салли все перевернуто вверх дном. Однако ничего не пропало. Кроме того, я говорил по телефону с папой и узнал, что какие-то подозрительные личности — то ли переписчики, то ли газовщики — ошивались возле нашего дома в Кембридже. Так или иначе, Ложе чернокнижников не удастся разнюхать, где мы поселились, но, возвращаясь к тому, с чего я начал, пока что мой выбор ограничен музыкой Салли, что означает, что она закормила меня Донованом. До сих пор я здесь купил только две пластинки — «Piper at the Gates of Dawn» группы Пинк Флойд и «Surrealistic Pillow» Джефферсонз Эйрплейн взамен утраченной.
Мы забрались в самую глубь жилой пригородной зоны, откуда люди на работу ездят в город. На Уэст-стрит я встречаю молодых людей в претенциозных костюмчиках, — предел их мечтаний — быть принятыми на службу в местную Торговую палату. Здесь есть женщины в платках, собачники, выгуливающие своих питомцев, огородники, которые возят свои овощи в город на рынок, и странные жлобоватые типы, которые еще не слышали, что время рокеров прошло. Мы с Салли торчим от газеты «Фарнхэм-Геральд». Однако в городке вовсе не все цивилы, как может показаться сначала. Несколько дней назад я засек парочку хипарей, которые пытались купить пластинки в книжном магазине, но явно были настолько обкуренными и так хихикали, что не смогли договориться с продавцом, и им пришлось уйти с пустыми руками. В дверях мы даже вроде улыбнулись друг другу. От Фарнхэма до Финдхорна, от Форментары до Катманду братство хиппи подобно братству свободных каменщиков — это всемирное братство хипарей.
В то утро, когда мы пришли в Фарнхэм, мы с Салли обошли все улочки городка. Это заняло часа полтора. Когда мы выходили из Лондона, наш план состоял в том, что мы будем двигаться, пока не доберемся до моря или чего-нибудь в этом роде, но в то утро, когда мы бродили по Фарнхэму, Салли решила, что Судьбе было угодно забросить нас сюда, в Западный Суррей. Итак, благодаря тому, что Салли называет «прошвырнужкой», мы очутились в зеленом поясе. В любом случае мы слишком устали, чтобы идти дальше. В пригороде я могу расстаться со своей темной тенью и стать невидимым. Салли хочет, чтобы мы жили отшельниками — совсем как Ланселот и Гиневера в годы своего покаяния после гибели Артура и Мордреда в последней битве при Камланне. Салли экспериментирует с батиком. Может быть, ей даже удастся продавать свою продукцию на рынке. Кроме того, она ищет работу в театре «Кастл-тиэтр».
Я рассказал Салли про зайца. Она сказала, что это волшебное животное и что ведьмы часто превращаются в зайцев, чтобы навредить полям фермеров и оставить коров без молока. Я здорово разозлился, потому что заяц на крыльце представлялся мне примером того, насколько мы здесь близки к природе. Меньше всего мне хотелось услышать какое-то мерзкое оккультное истолкование увиденного. Тогда я сказал, что раз уж перед нашей дверью сидела ведьма, то мы должны собрать вещи и уехать отсюда в течение часа, так как ясно, что ведьма обо всем доложит в Хораполло-хаус. Затем я прошел в спальню и стал кидать вещи Салли в коробки. Она заплакала, но я настолько вышел из себя из-за всей этой оккультной дребедени, что мне было наплевать. Салли кричала, что это у меня в душе мрак и что на самом деле ведьма — это я, а вовсе не заяц. В конце концов я пошел в город и купил у мясника зайца. Я собираюсь приготовить его сегодня на ужин. Когда я вернулся, у Салли был подавленный вид, и она не возражала, когда я сказал, что у нас будет сегодня на ужин.
Потом мы поговорили обо всем спокойнее и пришли к общему мнению, что какая бы идиллия нас здесь ни окружала, все же здесь ужасно скучно. Скука — самая важная вещь в жизни, намного важнее любви, намного важнее страха смерти. Одна только скука гонит меня вперед сквозь время. Здесь просто чудесно. Яркое августовское солнце пробивается сквозь занавески, и мы с Салли лежим в постели, прислушиваясь к пению диких голубей и шелесту листвы, и в головах у нас нет ни единой мысли. Впрочем, к счастью, мой запас волшебных бобов еще не закончился. У нас еще есть кубики ЛСД, которые я отхватил у того типа из «Райского сада Абдуллы». Сегодня вечером мы собираемся полетать в сельской тиши.
Я разрубил зайца и потушил его в сидре с луком шалот. Салли все съела, не сказав ни слова против. Заяц действительно получился вкусный, но Салли призналась, что съела его специально, чтобы уничтожить все злые чувства сегодняшнего утра, равно как и порчу, которая от него могла исходить, — а с другой стороны, она усмотрела в поедании зайца нечто шаманское — способ получить мудрость зайца. Я заметил, что если заяц такой мудрый, то почему он позволил поймать себя и съесть. Но все без толку. С Салли невозможно общаться как с нормальным, разумным человеческим существом. На десерт я подал два маленьких кусочка сахара-рафинада, пропитанных кислотой. Сейчас Салли сидит в кресле в крошечной гостиной. Она заботливо окружила себя красивыми вещами, которые помогут ей сконцентрироваться на жизни. Она говорит, что во время полета опасно даже подумать о смерти или мертвецах.
Так что это еще один волшебный боб, но на этот раз другой. Ничего не происходит. Уже почти час, как я проглотил кусочек сахара, но все остается по-прежнему. Может, мне просто подсунули дрянной товар? И вообще, кому нужна кислота, когда сам мир, каков он есть, — это такой кайф? Я вышел в сад, прихватив свой дневник, сижу на траве и наблюдаю. Меня вдруг поражает, что нет никакой нужды глотать ЛСД, когда мир так прекрасен. Трава вокруг меня переливается, подрагивает и вибрирует. Семена прорастают, ростки пробиваются из-под земли, побеги тянутся к небу, все вокруг меня распускается к жизни. Просто надо уметь увидеть мир таким, каков он есть. Не забыть: каждое утро вынимать глазные яблоки и хорошенько мыть их под краном. Зачем глядеть на мир сквозь немытые окна? Я мог бы просидеть здесь вечность, глядя на травинку в своей руке. Это на удивление тонко сработанный предмет. Если бы я только мог заставить всех просто посмотреть на травинку в моей руке и увидеть ее такой, какая она есть… Если бы я только мог посмотреть на себя самого такого, какой я есть.
Потом мне приходит мысль принести из дома большое зеркало. Я кладу его в высокую траву на опушке леса, снимаю с себя всю одежду и гляжусь в него, как отшельник пристально смотрит в лужу. Я вижу отражение извивающихся ветвей и чувствую, как в голове начинает шуметь от первых строк моих песенок из джунглей.
БУДДИСТСКИЙ ПОЭТ НА КРАЮ ДЖУНГЛЕЙ ПИШЕТ ДОМОЙ СВОЕЙ МАТЕРИ
Анимированный труп беззащитно сидит в мультяшном саду. Он один против толпы, готовой разорвать его в клочья. Он сидит, склонив голову, и пишет, а они обступают его сзади.
Рука — как автомат
Сидит и пишет труп
В придуманном саду
Откуда ни возьмись
В зелено-красном баба
И прямо перед ним
Сажает паука.
На, хавай, друг паук!
(Мамаша ржет. Ха! Ха!)
Сидит и пишет труп
Паук в его писанья
Вставляет слово, и
Взамен выходит звук
Кто, на фиг, разберется
(ПРИМЕЧАНИЕ: «звук» это рифма и к «паук», и к «труп»)
Давай еще раз.
Стих, сочиненный трупом, ну вообще!
Мамаша!
Вам приходилось превращаться
В зелено-красный труп?
А Будда из-за клумбы
Молчит, следит.[12]
Я пишу, просто чтобы скоротать время, пока не начнет действовать ЛСД. Я встаю на четвереньки и заглядываю в свою «лужу» — свой магический кристалл — и понимаю, что это действительно Око Мира. Под подернутой рябью поверхностью стекла я смутно различаю свою мать. Она бредет сюда из самого Кембриджа, но, естественно, двигается очень медленно. Саван и налипшие на него комья земли сковывают ее движения, и от костей отваливаются куски мяса, а она идет, спотыкаясь, по усеянной камнями обочине дороги. Она ничего не видит — ее глаза вытекли еще несколько недель назад. Но теперь она чувствует на себе испытующий взгляд Ока Мира. Увы! Увы! Я совершил ужасную ошибку, приняв наркотик, ведь теперь моя мать стала трупом-ищейкой, и силы Преисподней используют ее, чтобы вынюхивать нас, наркоманов. Она улавливает исходящий от меня запах. Через какое-то время она найдет меня. Увы! Я в страхе смотрю на нее — и колдовской заяц начинает скакать внутри меня, и я с ужасным криком отшатываюсь от своей «лужи».
В сгущающейся тьме мне являются картины, словно в Искушении Святого Антония. Сад полон летучих мышей. Сначала я принял их за мотыльков. Мой член ярко пылал, пульсируя, как маяк, и они метались вокруг него, трепеща крыльями. Нет, они слишком большие для мотыльков. Значит, это летучие мыши. Темные тени, мелькающие на ослепительном лике луны. Я боюсь, что они запутаются в моих волосах. Подходящая ночка, чтобы призвать Дьявола. Я начинаю напевать заклинание, которое слышал из уст Магистра.
— Адонай! Повелитель мой! Мое сокровенное я, скрытое за личиной моего Я, Хадит, Отче Вседержитель! Приветствую Тебя — Солнце, тебя — Жизнь Человеческая, тебя — Ритуальный меч огня! Ты — Козлище, покрывающий Землю в Похоти своей, Ты — Змей, обвивающий Землю Живую! Наисвященнейший Дух! Наимудрейшее Семя! Непорочная Дева! Зачинательница Сущего! Слово Слов, явись, Сокровенный Свет! Поглоти меня!
Но никто не слышит меня, и мое заклятие пропадает зря. Салли осталась в домике. На проигрывателе крутится пластинка Джефферсонз Эйрплейн. Я вижу, как голос Грейс Слик выплывает из окна струйкой белого дыма. Дым свивается кольцами, змеится и принимает женские очертания. Волнистые арабески дыма так прекрасны, что мне приходится мастурбировать, глядя на них. Изливаясь, моя сперма смешивается с белым дымом, и его завитки словно обретают плоть и отчетливость, и передо мной является Мод.
Теперь, глядя на Мод, на ее обнаженную белую плоть в лучах лунного света, я понимаю, что она и вправду прекрасна. И что ей тоже грозит великая опасность. Мод раболепно извивается передо мной. Руки и ноги ее скованы цепями, а похожие на летучих мышей существа повисли на сосках и порхают между ее бедер. Она открывает рот, и моя сперма струйкой стекает по ее губам и подбородку, капает на грудь. «ПОМОГИТЕ», — но мелькнувшие слова тают, как мороженое.
Я должен дотянуться до Мод. Должен спасти ее. Беда в том, что я не могу пошевелиться. Я попал к капкан зрительной перегрузки. Весь мир раскинулся передо мной как огромная сеть, и эта мировая сеть подрагивает и вытягивается под воздействием нескончаемых метаморфоз. Это великое заполненное веществом пространство. Стоит мне остановить свой взгляд на какой-то из секций этой вселенской конструкции, и она превращается в воронку. Мои глаза устремляются в нее, и перед ними предстают восточные письмена, гигантские насекомые, дома, поля с множеством тотемных шестов, севшие на мель трансатлантические лайнеры, стружка от очиненного карандаша, кентавры и стеклянные шары — внутри этих миров существуют другие миры, и все они берут энергию лунного света.
Сказав это, остается лишь добавить, что слишком много хорошего — тоже хорошо.
Я должен прекратить писать.
Остальная часть отчета об этом путешествии — ретроспективная. Больше часа я лежал в высокой траве с широко открытыми глазами, но совершенно как мертвый. Я не мог даже пальцем пошевелить, хотя понимал: Мод грозит величайшая опасность, и я должен что-то сделать. Но я все лежал и думал о том, можно ли ослепнуть от лунного света.
Наконец я смог подняться с травы совершенно окоченевший и побрел в дом. Я сказал Салли, что Мод в опасности, и спросил, что мне делать. Но Салли была в полной отключке. Хотя зрачки у нее стали огромные как блюдца, она даже не заметила моего присутствия. Она просто сидела, привалившись к стене, как глупо ухмыляющийся труп, набитый соломой. (Теперь я понимаю, что, вероятно, это был тот момент ее полета, когда ее как раз собирались изнасиловать Билл и Бен — музыканты из группы Флауэрпот Мен.) И вот, ворча и чувствуя себя всеми покинутым, я нашел несколько монеток, номер телефона Мод и отправился звонить. По пути к телефонной будке я подумал, что лучше положить монетки в карман, но обнаружил, что карманов у меня нет, потому что на мне нет никакой одежды. Это заставило меня насторожиться, и я подумал, что еще не совсем отошел от полета. Поэтому, добравшись до будки в конце улицы, я, прежде чем снять трубку, тщательно отрепетировал, что я скажу.
Наконец я решил остановиться на варианте: «Привет, Мод. Это — Питер. Тебе угрожают Дьявол и его приспешники?» В общем, я снял трубку и внимательно набрал номер Мод. Если мне ответит демон, я просто повешу трубку и сбегу. Однако к телефону подошла Мод, и как только я услышал ее голос, я сразу понял, что звоню не зря. В голосе ее слышался ужас.
— Питер? Это правда ты? Слава богу! Я не знаю, что делать. Слава богу, что ты позвонил. В прошлые выходные в салон приходил какой-то жуткий тип и задавал какие-то странные вопросы. А потом кто-то стал подбрасывать дохлых животных мне под дверь. И мне кажется, что, когда я иду на работу и с работы, за мной следят. Пожалуйста, ты должен мне помочь.
— Ладно. Успокойся. Но чем же я могу тебе помочь?
— Можно мне приехать к тебе? Питер, ты мне нужен. Ты меня во все это втянул. И ты должен меня защитить. Ты же мне обещал. Я так перепугалась — просто сил нет. Разреши мне приехать к тебе. Пожалуйста.
Я задумался, но ненадолго, потому что было ясно, что она в беде, и, кроме того, это будет классно, если Мод будет с нами, в Фарнхэме. Поэтому, собравшись с мыслями, я тщательно проинструктировал ее, что взять с собой и как оторваться от возможного хвоста. Ей надо было спуститься в метро «Кэмден-таун» и ждать на платформе. Когда подойдет поезд, ей надо было войти в вагон, а потом выскочить из него, перед тем как закроются двери. Потом ей нужно было выйти из метро и доехать на такси до универсама Джона Льюиса, быстро пройти через магазин и выйти через заднюю дверь, а там взять такси — до вокзала Ватерлоу. На Ватерлоу нужно было купить билет до Портсмута, хотя сойти она должна была в Фарнхэме. Я сказал, что мы с Салли будем встречать ее на вокзале завтра в полдень. Хотя в голосе Мод по-прежнему слышались слезы, чувствовалось, что она немного успокоилась. Я надеялся только, что она продержится эту ночь и сатанисты не перехватят ее, прежде чем она успеет собрать вещи и смыться. Только сейчас мне пришло в голову, что я так и не произнес свой тщательно отрепетированный монолог.
Вернувшись в наш домик, я сразу же включил радио. Диск-жокей «Радио Каролина» сообщил, что сейчас половина четвертого утра. Я потерял счет времени. Странно то, как голос Грейс Слик превратился в дым, а дым — в ослепительно белое тело Мод. Словно она была одним из мертвых духов, которые, по теории мистера Козмика, застыли в виниловых желобках пластинок. Я снова поставил «Surrealistic Pillow», но на этот раз никакого дыма от проигрывателя не пошло. Голос Грейс Слик оставался голосом Грейс Слик, из чего я сделал вывод, что, должно быть, полет заканчивается. Это было классный полет, и я доволен собой, так как смог описать первую его половину, пока кайф не навалился на меня всей своей тяжестью. Правая рука все еще дрожит от наркотика, бушующего в ее венах. Мне представляется, что мой дневник может быть чем-то вроде журнала о ходе научного эксперимента. Цивилы считают, что молодежь принимает наркотики ради забавы. Один год все тащились от скифла и от гимнастического обруча, на следующий — от ЛСД и все в таком духе. Это несправедливо. Я всегда принимаю ЛСД как психолог-исследователь. Употребление наркотиков — это не менее серьезное исследование, чем все то, чему учат в университетах. Мы с Салли — конкистадоры внутреннего пространства. Мы, все мы, существуем на периферии нашего сознания. Без путеводной звезды наркотиков мы бы даже не подозревали о своем расплавленном внутреннем ядре. Мы — у истоков величайшего приключения в истории человечества. А теперь пора спать.
7 августа, понедельник
За завтраком Салли просто не терпится рассказать мне о своем полете. Она в таком возбуждении, что не может усидеть на месте, а стоит со своей тарелкой с овсяными хлопьями и трещит без умолку. Салли ничего не записывает во время путешествий, потому что считает, что это может нарушить ход эксперимента. Тем не менее она помнит очень многое из того, что она видела во время своего ночного полета. Ее изнасиловали Билл и Бен. Она все время спрашивала Бена, считает ли он ее красивой, а он отвечал — нет, что было неправда. Всякий раз, как Бен говорил неправду, его деревянный член становился чуть длиннее, а когда он проник в Салли, ложь парня из Флауэрпот Мен приобрела отчетливый эротический оттенок. Затем последовало еще более дикое совокупление с Биллом, с сотнями каких-то гоблинов, а потом со мной — вот только феи заменили мою голову на голову зайца. Очевидно, мне понравилось, как Салли лизала мои длинные уши. Одна из отличительных черт ЛСД — это то, как он воздействует на сексуальные порывы.
Салли была так возбуждена долгой ночью воображаемого секса, что прошло лет сто, прежде чем мне удалось вставить хотя бы слово. Но когда мне удалось это сделать, я сказал Салли, что Ложа чернокнижников угрожает Мод, что ей нужно убежище и что она будет здесь через несколько часов, Салли тут же приуныла. Она решила, что Мод выдумала всю эту чепуху в духе вуду просто потому, что хочет быть рядом со мной.
— Питер, неужели ты не понимаешь? Это не имеет ничего общего с сатанизмом, все дело в щенячьей любви Мод к тебе. Она — одержимая. Она слопала бы тебя, если бы могла. Кроме того, здесь очень мало места, а Мод — девушка довольно крупная. Здесь просто нет для нее места.
— Она может спать на полу в этой комнате, пока не подыщет себе жилье.
(Мы были в комнате, которая по идее должна была быть гостиной, вот только здесь не было никакой мебели, если не считать старого матраса, на котором мы обычно валялись, так что, скорее, это было наше лежбище.)
— Я просто знаю, что она все испортит. Я о тебе же забочусь, ведь ты сам говорил, что она действует тебе на нервы. Ты свихнешься, если проведешь с ней под одной крышей хотя бы день.
— Салли, мне правда очень жаль, но я должен был это сделать. Я за нее в каком-то смысле отвечаю. Нравится мне это или нет, но она стала частью моей кармы.
Я так и не смог убедить Салли пойти со мной на вокзал, так что я отправился туда один. Я пришел как раз, когда Мод выходила из поезда. Она была единственным пассажиром, который сошел в Фарнхэме. У нее было столько багажа, что трудно было представить, как бы ей удалось оторваться от хвоста, особенно если учесть, что она была в туфлях на шпильках и то и дело запиналась о свой багаж. Наконец она сдалась и поставила на платформу все свои сумки и чемоданы и стала беспомощно ждать, пока я к ней не подойду. На ней была белая шелковая блузка, очень короткая черная мини-юбка, черные кожаные перчатки и множество позвякивающих серебряных браслетов. Полагаю, она думала, что так одеваются для загородной прогулки. Она стояла в окружении своего багажа, сжимая в руках дамскую сумочку и маленький зонтик.
Я подошел к ней, готовый взвалить на себя столько чемоданов, сколько смогу, но потом остановился и просто смотрел на нее во все глаза, не зная, что сказать. Странность была в том, что в то утро, удостоверившись, что я уже отошел от полета, я вышел в сад, сорвал травинку и стал пристальнейшим образом ее разглядывать, но это была всего лишь травинка, и больше ничего. Она лежала на ладони совершенно неподвижно, никак не помогая понять, как работает вселенная. С наркотическими полетами — всегда так, и это раздражает, но самым странным было то, что когда я летал прошлой ночью, Мод представлялась мне невероятно красивой, и теперь я смотрел на Мод из плоти и крови на залитой солнечным светом платформе, и она по-прежнему была невероятно красива. Как будто ЛСД продолжал выборочно воздействовать на мой мозг и сердце, так что я переживал галлюцинацию — прибытие могущественной секс-бомбы в маленький городок в графстве Суррей. Мне хотелось оттрахать ее прямо здесь, а потом у билетной кассы.
Так мы стояли, молча, и смотрели друг на друга. И вдруг она разрыдалась.
— Питер, миленький мой, дорогой мой Питер, последние дни были такие жуткие, но теперь я с тобой и знаю, что все будет хорошо.
Я шагнул ей навстречу, чтобы обнять за плечи и успокоить, но она практически потеряла равновесие на своих каблуках, и чтобы не упасть, она повисла на мне, а я чуть не упал в обморок.
— Знаешь, я так беспокоилась о тебе, — шепнула она мне на ухо, и дыхание ее было прохладным. — После всего, что ты рассказал мне, я так за тебя боялась.
Потом мы освободились от объятий друг друга, и Мод стала рыться в своей сумочке в поисках косметички. Ей надо было привести свой макияж в порядок. Потом мы пошли между живых изгородей из золотистого ракитника к нашему домику на холме. Мод привела мои мысли в совершенное смятение. От неудовлетворенного желания у меня появилась болезненная тяжесть в паху. Я не мог думать ни о чем кроме нее. Бог знает, как теперь уладить дела с Салли.
Когда мы входили в дом, Мод повернулась ко мне и сказала: «Мы можем быть здесь счастливы». Когда дошло до нее значение ее слов, она вспыхнула. «Я имела в виду, что вы с Салли будете здесь очень счастливы».
Когда мы вошли, Салли стояла на голове в позе лотоса. Она выпуталась из лотоса и встала на ноги, чтобы быть лицом к лицу с Мод, впрочем, это не совсем точно, потому что голова Салли оказалась как раз на уровне груди Мод. Мод, несколько растерявшись, посмотрела на нее сверху вниз.
— Привет, — сказал она и протянула руку, как будто для поцелуя. Салли пробормотала что-то себе под нос (я понял только, что это было ругательство), но пожала протянутую ей руку.
Потом Салли повернулась ко мне и спросила:
— Она надолго?
Мод взглянула на меня с беззвучной мольбой.
— Насколько ей будет нужно, Салли, — твердо ответил я.
Тут Мод снова расплакалась. Между всхлипами она стала объяснять Салли, что ушла с работы и бросила свою квартиру. Что у нее на всем белом свете нет друзей кроме меня, Питера, и она надеется, что Салли тоже станет ее подругой. Что она понимает, что стала обузой, когда приехала сюда, так как здесь едва хватает места на двоих, но ей больше некуда было пойти, к тому же она до смерти напугалась из-за всей этой сверхъестественной дряни, а у дохлых животных, которых ей в Лондоне подбрасывали под дверь, в глаза были воткнуты булавки. И Мод не хотела, чтобы сатанисты и ей выкололи булавками глаза. Очень скоро она стала захлебываться от слез и больше не могла выговорить ни единого слова. Она просто стояла и ревела во весь голос, как малое дитя.
— О, ради бога!
Салли фыркнула и ушла в спальню. Я обнял Мод одной рукой, и она потихоньку успокоилась. Минут через десять вернулась Салли со своим спальным мешком.
— Ей придется спать на матрасе в этой комнате, пока она не подыщет себе другого места, и каждое утро сворачивать свою постель.
И Салли принялась раскладывать мешок и заталкивать багаж Мод в один угол, а Мод в это время вновь занялась своим макияжем, примостившись на краешке матраса. Потом Мод начала распаковывать вещи, но почти сразу обнаружила, что в своем паническом бегстве из Лондона позабыла кучу всего необходимого, включая нижнее белье. И она отправилась в Фарнхэм за покупками. Когда несколько часов спустя она вернулась, мы с Салли сидели на траве за домом. Салли по-прежнему занималась дыхательными упражнениями по системе йогов, а я бился над тем, чтобы составить хоть какое-то подобие картотеки к своей диссертации. Но Мод, очевидно, обожала ходить по магазинам, так что она прервала наши мирные занятия, чтобы продемонстрировать свои покупки. Она разложила новоприобретенные предметы нижнего белья на траве для нашей инспекции. Предметов была примерно дюжина: несколько пар кружевных трусиков, пара лифчиков, лиловое бюстье и комбинация цвета глубокой синевы ночного неба. Салли же всегда считала, что чем меньше нижнего белья, тем лучше, и смотрела на покупки Мод со скепсисом и неприязнью.
— Ну, как тебе? — спросила Мод, заботливо на нее глядя, как будто Салли была ее старшей сестрой.
Салли скептически рассмеялась:
— Мод, ты с ума сошла! Убирай это все.
Мод покраснела как рак и, быстренько собрав белье, скрылась в домике. Довольно нескоро она появилась вновь, неся сумочку. Потом достала из нее дневник и, усевшись в некотором отдалении от нас, стала что-то туда записывать. Я тоже пишу дневник, время от времени с затаенным вожделением взглядывая на Мод, которая, кусая губы, что-то строчит в своем. Похоже, она боится наделать ошибок. Я и забыл, что Мод ведет дневник. Это явно дневник, одна из школьных девчоночьих штучек с замочком в виде сердечка. Что ж, по крайней мере теперь ей есть, что туда записывать.
Днем по-прежнему было тепло, однако небо заволокло темными тучами. В воздухе роились мошки. Долгое время было слышно только скрип перьев да воркование диких голубей. Наконец Салли нарушила молчание:
— Солнце село ниже реи.
Что еще за «рея»? Да бог ее знает. В нашем сельском домашнем укладе упоминание о том, что солнце катится к рее, — это традиционная прелюдия к первому вечернему косяку. Салли пошла за ритуальным индийским медным подносом. Потом она села и начала медленно крошить и разминать гашиш, скручивать картонные мундштуки и рассыпать табак по папиросной бумаге. Салли считает, что процесс набивания косяка так же важен, как и его потребление. Это напоминает дзэнскую чайную церемонию. Мод по-прежнему сидела от нас в некотором отдалении. Она, похоже, чувствовала себя неуютно и собиралась с духом сказать что-нибудь насчет того, что употребление наркотиков преследуется по закону, что это опасно для душевного здоровья, но она была слишком смущена и слишком хорошо понимала, что положение гостьи не дает ей такого права.
Наконец Салли закурила и, сделав глубокую затяжку, подползла к Мод, чтобы ее угостить.
Мод подняла руку, пытаясь отстранить от себя эту скверну.
— Извини, но я не курю.
— Это не курение, — не унималась Салли. — Это вроде инициации. Я же не говорю, чтобы ты выкурила весь косяк. Ты просто затянешься, а потом передашь косяк Питеру. Ты должна принять участие.
— Да, у нас здесь все подчиняются одним правилам, — добавил я.
Мод подняла брови, но взяла мастырку и глубоко затянулась. Она набрала полный рот дыма, так что щеки у нее раздулись, как у бурундука, и изо всех сил старалась протолкнуть дым в легкие. Однако ей это не удалось, и она страшно закашлялась, захрипела, согнулась, держась руками за живот, и отшвырнула косяк. Я подобрал его и показал Мод, как это делается. Отчасти проблема Мод была в том, что она слишком взвинчена. Ей казалось, что стоит проглотить хоть чуточку дыма, и тут же наступит какая-нибудь жуткая галлюцинация. Но гашиш действует по-другому. Во всяком случае, обычно. Он оказывает мягкое, нежное действие, мало похожее на то, о котором пишет Алистер Кроули. Эта мысль поразила меня, и я пошел в дом за одной из своих красных тетрадок для заклинаний, куда я выписал цитату из эссе Кроули «Опасная трава — психология гашиша».
«Из исследователей, которые хотя бы на миг проникли за магический покров его колдовского экстаза, многие ужаснулись, многие были разочарованы. Только очень немногие дерзнули сжать эту пылающую дочь Джинна в стальных объятиях; сорвать с ее ядовитых алых губ поцелуй смерти; кинуть ее гладкое и жалящее, как у змеи, тело на инфернальное ложе пыток, пронзить ее, как молния пронзает облачный покров, чтобы затем прочесть в ее зеленых, как море, глазах страшную цену ее девственности — черное безумие…»
В каком-то смысле Кроули был великим человеком, один из предвестников Духа шестидесятых, но тут он загнул, и мне пришлось отказаться от дальнейшего чтения. Салли и Мод, навалившись друг на друга, покатывались со смеху. Несколько мгновений это действительно представляло замечательную сцену, и я почувствовал себя Горным Старцем, уединившимся в своем райском саду с двумя женами из своего гарема. Смех становился все более и более безумным, и я хохотал тоже, смутно сознавая, что одержим смехом, как будто в меня вселился бес. Я чувствовал его присутствие, безразличное к тому, что я делаю, жив я или мертв. Я превратился в инструмент для смеха, который Дух Смеха отшвырнет за ненадобностью, в погоне за новой жертвой.
Так и есть — приступ смеха отступил. Мод вытерла глаза и попыталась выпрямиться, чтобы что-то сказать. Мне казалось, что она пытается продлить веселье…
— Салли, ты только послушай! Нет, это просто здорово! Какой-то человек идет в паб и берет с собой насекомое. Забыла какое, но это неважно. Пусть это будет стрекоза, нет, погоди минутку, у этого насекомого должны быть лапки. Тогда — сверчок. У сверчка лапки точно есть. И вот он говорит человеку, то есть человеку, которого встретил в баре: «Я обнаружил, что насекомые слышат лапками». Тогда другой мужчина, ну, тот, с которым он разговаривает, спрашивает: «И как же вы это установили?» Так, дайте-ка вспомнить… И тот, первый, говорит: «Сами видите: у этого сверчка нет лапок, и, когда я прошу идти, он не шевелится…»
— Постой-ка, — прервала ее Салли, — Ты сама только что сказала, что у сверчка точно были лапки. Ты уверена, что у это была не стрекоза? Так бы получилось более складно.
Мод пыталась понять, почему Салли не права, я же пытался помочь Мод, говоря, что на самом деле у стрекоз есть лапки, на что бы там ни намекала Салли. Но от этого Мод только еще больше смутилась.
— Нет, вообще я хотела сказать, что у сверчков есть лапки, но у этого конкретно лапок не было, потому что человек из паба — ну тот, первый, — их оторвал, чтобы доказать, что сверчки слышат лапками, потому что, когда им говорят двигаться, они не двигаются, потому что им оторвали лапки. Хм… я только боюсь, я тут немного напугала. Когда сверчка принесли в паб, у него были лапки…
— Так он был бы больше похож на остальных сверчков, — поддержала ее Салли.
— Но потом тот мужчина оторвал ему лапки, чтобы доказать самое главное… В общем, суть вы поняли. Сами видите, мыслил он не слишком логично.
Салли задумалась над этим и, хорошенько подумав, не на шутку разозлилась:
— Идиотизм какой-то. Бред сивой кобылы. Все равно не понимаю, как тот человек мог еще доказать, что сверчки слышат лапками. И уж точно не верю, что они слышат ушами, потому что никогда не видела ушастого сверчка.
Мод окончательно приуныла. Я хотел поддразнить Салли, спросив ее, много ли сверчков она вообще видела в жизни, если не считать сверчка Джиммини из мультфильма «Пиноккио», но потом решил не вмешиваться. Так что все вдруг замолчали, и Салли вновь принялась набивать второй косяк.
Я клевал носом и думал про то, что Фарнхэм — хорошее место, чтобы залечь на дно, и так и задремал. Залечь на дно, но какое? Глубокое. Глубоко, глубоко под черными водами. Эти воды вырвались из-под земли и поглотили не только меня, но и весь город Фарнхэм. Медленно, молча, и совсем один, я проплыл мимо колонн лунного света, нисходящих в темноту, а затем я удалился от этих лучей преломленного света, заплыл в темные подводные ниши и проходы, куда не пробивалось никакое освещение, и поэтому время от времени я наталкивался на облепленные ракушками стены и двери. Очутившись на Хай — стрит, я заметил, как лунный свет мертвенно-белыми блестками осыпал витрины магазинов. Я обнаружил, что, приложив некоторые усилия, смогу доплыть до уровня крыш. Обернувшись, увидел ярко-красную крышу пивоварни «Молтингс», светившуюся так ярко, как Пандемониум Сатаны. Я осмотрел все. Без всякого сожаления я смотрел на то, как нижние полки стеллажей в публичной библиотеке заносит илом и как из размокающих книг поднимается нескончаемый поток пузырьков.
Я посетил брошенные теннисные корты, где стаи мелких рыбешек проплывали взад-вперед сквозь сетки. Я совсем не удивился, увидев, что знакомые ручьи и речушки беспрепятственно продолжают течь и под спудом черных вод. Я подплыл к зарослям хмеля, колыхавшимся таинственно и лениво, как водоросли какого-нибудь ужасного Саргассова моря. За зарослями хмеля я обнаружил безмятежно тихие лужайки Суррея. Кругом царила полная тишина, если не считать приглушенного звона церковных колоколов, раскачиваемых темными течениями. Этот звон не смолкал, раздаваясь в такт ударам моего исполненного ужаса сердца. В остальном же город выглядел заброшенным и уснувшим, навсегда остановившимся 7 августа 1967 года. Церковные шпили и башни Замка устремлялись к поверхности вод, до которой было так далеко. Там, глубоко, глубоко, на неизмеримой глубине, я мог лишь мечтать, что смогу преодолеть водную толщу и вынырнуть на поверхность, смогу бросить взгляд на бескрайний океан, из века в век катящий свои воды с наброшенной на них танцующей сеткой лунного света. Беда в том, что в моих мыслях — вода, и от этого я такой тяжелый.
Такой мне приснился сон. Однако стоит мне об этом подумать, и я уже не уверен, приснилось мне это или нет. Или это снова Наглая Лгунья, мнящая себя писателем, уверяет меня, что это был сон, и я снова пугаюсь, что, может быть, у нее — свой собственный разум, никак не зависящий от моего. На дворе теплый летний вечер, но мне стало холодно. Мне казалось, что я избавился от этой самоуправной руки, от этого литературного голоса. Но она меня снова нашла. Возможно, Фарнхэм не такое уж хорошее место, чтобы лечь на дно.
Я открыл глаза и увидел своих прекрасных гурий. Они тихо разговаривали, склонившись над индийским подносом, и я услышал, как темноволосая шепчет блондинке:
— У тебя красивые волосы. Я хотела бы сделать тебе прическу.
Но Салли вдруг заподозрила, что ее пытаются умаслить, и отодвинулась от Мод. Вторая мастырка была уже готова отправиться по кругу. Мы молча передавали ее друг другу. Но мне было не в кайф из-за этого сна о подводном царстве. К тому же я чувствовал себя немного виноватым, что заставил Мод курить с нами дурь. Со стороны казалось, будто мы с Салли сговорились совратить эту трогательно невинную девушку. Мод так хочет понравиться, и она еще такая молодая. Но мы еще молоды. Перед нами — целая жизнь. В нас бурлят соки молодости. Цивилы, наверное, считают, что мы курим дурь ради кайфа. Это не так. Мы с Салли испытываем кайф оттого, что мы молоды, — по крайней мере, большую часть времени. Мы курим травку, чтобы спуститься с небес на землю.
Когда мастырка сделала три круга, от нее остался только мерзкий на вкус картонный мундштук, и я ее погасил.
— Боже! Пожалуй, это было довольно весело, — сказала Мод и снова принялась рыться в своей сумочке. — Спасибо вам, но думаю, что больше никогда не буду курить травку. Не хочу привыкнуть. Я уверена, что можно отлично проводить время, ни от чего не завися при этом.
— Мод, ты снова несешь какую-то околесицу, — покровительственно сказала Салли, — Я уже целый год курю гашиш практически каждый день, и у меня нет зависимости.
Потом, задумавшись над тем, что она сказала, Салли снова принялась хихикать.
Мод посмотрела на Салли с сомнением.
— Гораздо легче спиться, чем стать зависимым от гашиша, — заверил я Мод. А потом, довольно-таки легкомысленно, добавил: — То же самое и с ЛСД. К ним не привыкаешь.
У Салли загорелись глаза.
— Точно! Ты должна полетать. Тебе это понравится, Мод. Полет — это просто фантастика. Завтра, если будет солнечный день, мы все вместе полетаем. Когда светит солнце — это классно, потому что, когда летаешь, солнечный свет становится ярче.
Я понимаю, что в каком-то смысле энтузиазм Салли по поводу ЛСД — совершенно искренний. Она всегда пропагандирует «волшебный» наркотик. Она действительно считает трагедией, что относительно немногие, вроде нас с нею, открыли его возможности. Однако, с другой стороны, я понимаю, что Салли навязывает Мод ЛСД, чтобы ее запугать, и если завтра у Мод будет плохой полет, Салли не очень расстроится.
Мод и правда страшно перепугалась.
— А можно я только посмотрю?
— Нет. Раз уж ты здесь, ты должна участвовать. Ты должна увидеть то, что мы видим. Мы с Питером будем духовными наставниками в твоем полете. ЛСД — дружественный наркотик. Это благодаря ЛСД ты здесь. Наркотик предупредил Питера, что ты в опасности. Так что ты в долгу.
Таковы были основные события дня. Наконец мошки нас совсем заели, и мы перебрались в дом. Салли решила приготовить кролика по-валлийски. Мод стояла рядом с Салли на крохотной кухне и говорила, как ей хочется научиться готовить. Может, Салли ее научит? Но Салли было неинтересно говорить о стряпне. Вместо этого, мягко улыбаясь, она ударилась в воспоминания о своих прошлых полетах.
В ту ночь Салли была необычайно требовательна в постели и почти не дала мне спать. Но даже когда моя голова была зажата между ног Салли, я слышал, как Мод рыдает в соседней комнате.
8 августа, вторник
Я проснулся раньше Салли и пошел в гостиную, то есть, я хочу сказать, в лежбищную комнату. Мод там не было, и я запаниковал: вдруг она уехала. Но потом я заметил, что ее платья, белье и куча журналов разбросаны по комнате. Задняя дверь была открыта. Я вышел и остановился на пороге. В пронзительном свете раннего утра я увидел, как Мод быстро передвигается между деревьями. Она наносила удары по воздуху и с разворота била ногами по деревьям снова и снова, избегая при этом прямого контакта. Вдруг она резко упала на колени и начала ходить гусиным шагом взад-вперед по траве. Выглядело это довольно зловеще — будто карлик наглотался амфетамина. Через какое-то время она одним прыжком вскочила на ноги и возобновила схватку со своими невидимыми противниками. На Мод был костюм для каратэ: грубые белые штаны и свободного покроя куртка, подвязанная коричневым поясом. В своем боевом снаряжении она уже не казалась неуклюжей — наоборот, на удивление раскованной и грациозной.
Посмотрев немного, я вернулся в дом и стал прибирать вещи Мод. Я еще не закончил уборку, когда из спальни вышла Салли.
— Знаешь, ты ведь не раб Мод, — сказала она, — У нас тут самообслуживание. Или ей придется уйти отсюда. Кстати, где она?
Я кивнул в сторону задней двери, и мы вместе вышли посмотреть. Мод закончила свои упражнения (думаю, они называются ката) и теперь отвешивала церемониальные поклоны деревьям.
— Странная она, — выдохнула Салли.
Потом Мод прошла в дом и сменила костюм для каратэ на довольно длинное черное платье, украшенное узором в виде золотых медальонов. Пока Мод была в уборной, Салли снова разошлась:
— Такое платье, должно быть, стоит фунтов сто. С ума сойти. Откуда у кэмденской парикмахерши такие бабки?
— Полагаю, для цивилов это просто, — ответил я. — Мод не тратит деньги на клубы, пластинки, мистические трактаты и наркоту. Быть хиппи — это точно накладно.
Но, похоже, мне не удалось убедить Салли.
— Думаю, у нее богатые родители, — сказала она.
Мод плотно позавтракала. За едой она что-то говорила насчет того, чтобы подыскать себе место в какой-нибудь местной парикмахерской.
— Значит, остаешься в Фарнхэме? — спросила Салли.
— Да.
Полет решено было начать после полудня. Почти все утро Мод провела глядя на небо, ей явно хотелось, чтобы на небе появились тучки, но все без толку. Мы обычно специально не готовим обед, но поскольку мы собирались днем полетать, то вечером на Салли особенно рассчитывать не приходилось. Она пела «The sun has got its hat on» и готовила нам яичницу с карри. Мы ели, сидя на матрасе и держа тарелки на коленях. Салли сыпанула карри не скупясь, он просто вяз на зубах, и нам понадобилось огромное количество апельсинового сока, чтобы его запить.
На десерт Салли вытащила два пропитанных ЛСД кусочка сахара — один для себя, другой — для меня. Мод облегченно вздохнула.
— Вот и хорошо, — сказала она, — Я только что решила, что не смогу проделать это вместе с вами. Понимаю, я слабачка. Но я жутко боюсь сойти с ума и вытворять разные глупости. К тому же сейчас я не в форме. Чувствую себя как-то странно.
— Ничего удивительного, — ответила Салли. — Это начинается полет. Я так и знала, что ты попытаешься отбрыкаться, поэтому я положила твой кусочек в сок. Наверное, тебе лучше пойти и лечь, — Потом она жизнерадостно добавила: — У тебя будет свидание с мистером ЛСД.
Мод застонала. Руки ее метнулись к горлу, словно чтобы помешать ядовитому веществу проникнуть в организм. Затем она отодвинулась на край матраса и села, обхватив колени руками. У нее действительно был такой вид, будто она ждет, что вот-вот спятит. Я подошел и опустился рядом с ней на колени.
— Не волнуйся, Мод, — сказал я, — В первый раз обычно бывает хороший полет.
— Да, — добавила Салли, — В первом полете редко бывают ужасы.
Я пошел в спальню за дневником, чтобы, как подобает исследователю незримого мира, записать все, что может обнаружиться во время этого путешествия. Теперь я хочу уговорить Мод пойти со мной в сад и посмотреть на траву. Это будет красиво. И правда, получилось красиво. Мод позволила отвести себя за руку, и мы втроем стали смотреть на траву, которая развевалась, как волосы на голове земли. Теперь я чувствую первый прилив адреналина. Я срываю травинку и передаю ее сначала Мод, а потом Салли, чтобы они хорошенько рассмотрели ее. Слова не нужны. Медальоны на платье Мод превратились во вращающиеся солнечные диски — это знак того, что мы полетели. Солнце превращается в огромную фабрику по производству иллюзий. Осмотревшись, я вижу, что попал в хорошую компанию. Вон в тени деревьев скользит Пан. На окраине леса персидский принц, разодетый как павлин, устраивает прием в изумрудной беседке. Слева от меня — Яма, бог смерти, с носом, вращающимся, как часовой механизм. Справа — Марсель Пруст, о чем-то разговаривает с акулами, собравшимися в бухте его любимого Кабура. Большой охотник до акул, этот Пруст. Брижитт Бардо приближается, покачивая бедрами. Потом она задирает юбку, так что становится виден верхний краешек чулка, и я вижу там другую, уменьшенную, Бардо, засунутую за край чулка, — она машет руками, как безумная, прося, чтобы ее освободили.
Салли «полирует» кислоту травкой. Ей нужно прикурить, но она просто поднимает мастырку кверху, и Ганеша с головой слона, сидящий на небесах в позе лотоса, нагибается, чтобы поднести ей зажигалку. Тут Салли пердит, и газы вырываются разноцветные, как радуга, и украшенные маленькими серебряными звездочками. Просто красота. Но Мод этого не видит. Она стонет и дышит с присвистом. Она так вцепилась в меня, что писать практически невозможно.
Тут мы с Салли поняли, что у Мод — плохой полет. Мы попытались выйти из наркотического бреда. Я не мог пошевельнуться, потому что Мод буквально прилипла ко мне. Поэтому Салли пошла в дом и принесла наше пособие по выживанию во время ЛСД-полета под названием «Психоделический опыт. Пособие, основанное на тибетской „Книге мертвых\"», авторы — Тимоти Лири, Ральф Метцнер и Ричард Алперт.
— У тебя Гневные видения, — возвестила Салли, — Это знак дурной кармы, но если пройти эту фазу, то ты сможешь избавиться от своего «я». Впрочем, выбора у тебя нет.
Салли стала пританцовывать перед нами с книгой в руках, читая из нее нараспев:
— Как сказано в тибетской «Книге мертвых», вслед за семью мирными божествами наступает черед семи видений разгневанных божеств, числом пятьдесят восемь, мужского и женского пола, с огненными нимбами, гневных и пьющих кровь. Это так называемые херуки, которых мы не станем описывать подробно, поскольку западным людям гневные божества часто являются в различных обличьях. Вместо многоголовых мифологических демонов, воплощений ярости и гнева, их будут пожирать и мучить безличные высокотехнологичные механизмы для пыток и другие научно-фантастические ужасы…