Новости Мари не поразили, так как советские люди, связанные по долгу службы с зарубежными странами, все как один, так или иначе, со спецслужбами общались. Раз супруг не просто пишет обязательные отчёты о контактах с иностранцами и получает за это зарплату, а ещё погоны носит, так это и к лучшему — ещё надёжней оказался, чем рассчитывала, выходя замуж.
Жёсткость, нетерпимость, придирчивость супруга получили логичное объяснение — черты характера соответствовали касте шатри (воинов), к которой тот принадлежал.
4.4. Одиночество
Москва. Восьмидесятые годы. Португалия, южное побережье. 9 марта 2004 года.
В конце концов всё хорошее заканчивается. Пришлось возвращаться в Москву. И даже подаренные мужем бриллиантовые колье, полученные в виде подарков от местных коммерсантов, ставших миллионерами благодаря торговле с Союзом, не радовали — мужу грозила работа где-то в Ташкенте.
Тогда Мари попросила отца о помощи. Отец, в отличие от мужа, занимался только кабинетной работой, — по крайней мере, никуда по ночам не бегал, а уходил на службу к девяти утра, возвращаясь к семи вечера, за редкими исключениями, когда раз в году полагалось посещать трёхдневные полевые сборы, дабы не растерять окончательно навыки стрельбы и метания ручных гранат. Да ещё иногда отец ездил в далёкие командировки, из которых привозил экзотические и, как правило, бессмысленные подарки.
Глеб просьбе дочери внял, тем более что как раз набирал людей в новое бюро, которым его поставили заведовать. И Стас стал подчиненным у собственного свёкра.
Снова потекла тягучая, размеренная жизнь. На удивление, интерес к индийской философии и учению тамошних факиров не пропал. В жизни Мари йога стала занимать всё большее место. К унаследованной от отца нежности, красоте, притягательной улыбке добавились выдержка, благоразумие, понимание никчемности погонь за никому не нужной роскошью. На смену природной неосознанной мягкости пришла уверенная женская грациозность. В чём-то благодаря йоге, в чём-то вопреки Мари стала удивительной по привлекательности женщиной.
Стас с возрастом становился всё нетерпимей к небольшим и незаметным погрешностям в поведении окружающих, но приобретённое Мари спокойное понимание жизни помогало переносить неудобства, связанные с тяжёлым характером супруга.
Надежды на продолжение учёбы подрастающих детей перемежались страхом перед службой в армии, хотя мальчику не грозила служба на диком севере под носом у медведей.
Потом Стаса застрелили. Мари и дети уцелели чудом — всё произошло после работы. Обычно в такие вечера усталый муж сидел полуразвалясь в глубоком кресле, а если забредали соседи с просьбой подкинуть чашечку сахара или полбуханки хлеба, дверь открывала либо Мари, либо дети, тем более что кухня находилась прямо у входной двери. Но на этот раз Стас случайно оказался к двери ближе всех.
Следствие пыталось зацепиться за тот факт, что открывать пошёл сам Стас, — возможно ожидал гостя. Но пришлось признать, что Мари и дети остались живы только благодаря случаю.
* * *
Первый год одиночества достался нелегко. Было много слёз, тоски и депрессии. В чём-то помогла йога, научившая терпению. Помогли родители, друзья, забота о детях.
Потом началась перестройка. Потом мы с Мари познакомились на дне рождении у коллеги, куда её затащил отец, чтобы дочь не сидела вечно дома одна-одинёшенька. Потом мы полюбили друг друга. Потом мы поженились.
При всей любви и отзывчивости ожидать от Мари самоотверженности сложно. Сибаритство ей всё-таки присуще, несмотря на умение медитировать и принимать позу лотоса. Ни разу за всё время нашей семейной жизни Мари не ездила на аэродром провожать меня в командировку, ни разу не вызвалась встретить при возвращении. Не то чтобы встречи и проводы мне были нужны (я бы уговорил её остаться дома), но было бы приятно услышать предложение проводить меня до Шереметьева. А Мари отличает здравый подход к любой деятельности.
И всё же спокойная реакция на мои откровения насторожила — понимает ли Мари, что нам предстоит? Видит ли, во что я её вовлекаю?
У меня комок в горле — не решит ли она, что на первом месте у меня эгоизм.
Может быть, рассуждения о необходимости довериться человеку, который никогда не подведёт, о благородной миссии, выпавшей на мою долю, не более чем отговорки? Может быть, на самом деле я пытаюсь спасти собственную шкуру, подставляя любимую женщину?
Но ведь это не так. Если меня не станет, Мари придётся повторить уже пройденный однажды путь. Хотя скорее всего, чуда на сей раз не случится и её тоже «исчезнут», на всякий случай, мало ли что муж рассказывал жене в ночной тишине уютной спальни.
Если бы я уехал один, оставив Мари в Москве, всё было бы ещё хуже — с момента моего отъезда она оказалась бы без защиты. Если бы я не рассказал ей всё, что ей необходимо понять, то шансов у Мари просто бы не оставалось. Никаких.
* * *
Брак обречён в тот момент, когда одному из супругов приходится приносить себя в жертву ради его спасения. Мы знакомимся на вечеринке, на лекции или в купе поезда. Влюбляемся, ходим, держась за руки, щебечем, рассеяно слушаем любимого человека, которому не терпится поведать о себе. Потом начинается совместная жизнь. Один из супругов рассказывает о своём детстве во второй, в третий, в десятый раз. И тогда приходят раздражение, неприятие, несогласие, желание отдохнуть. Раздражают привычки, вчера казавшиеся привлекательными. Мы не приемлем жестов партнёра, на которые вчера не обращали внимания; злимся за повторяющиеся шутки; бесимся из-за с апломбом высказанного мнения, особенно если партнёр не оставляет шансов на сомнения в собственной правоте. Вместе с раздражением приходит нежелание видеть партнёра за общим столом, в одной квартире, в собственной постели.
Мы продолжаем заботиться друг о друге. Но каждый заботится о себе. Не причиняет зла другому только ради себя — чтобы самому жилось спокойней. И постепенно люди становятся чужими, отдаляются друга от друга. Иногда с горечью, чаще с брезгливостью и ненавистью.
Но нас это не касается. Мари — исключение из правил. Поэтому мы вместе, — потому что я тоже исключение. По крайней мере, в отношении Мари. Мы живём друг для друга.
Годы брака ничего не изменили — мне не просто хорошо с моей женой. Она для меня — вся жизнь. Меня не волнует неумение Мари хорошо готовить. Меня не тревожат её возможные шалости на стороне, обычно вызывающие безумную ревность у мужей и доводящие до разводов. Если вдруг Мари почувствует необходимость в мимолётном романе с симпатичным обожателем, я отнесусь спокойно, без тупой душащей ревности, — грязь к Мари пристать не может. Не имеет права.
Мари — женщина, имеющая право на собственную жизнь и собственные чувства. Имеющая право на слабости, похождения, интересы, увлечения, причуды.
Иногда причуды раздражают — как регулярные заказы продуктов по телефону, вместо того чтобы сбегать в магазин и на этом сэкономить. Иногда они просто милы, — как любовь к музыке Бадаламенти и уверенность в том, что его мелодии помогают постичь полёт души. Впрочем, склонность к высоким, щемящим, пронизывающим человека насквозь, горьким, печальным и нежным звукам не причуда. Это сущность моей жены, женщины если не без изъянов, то наверняка без пороков.
Мы с Мари очень разные, но мы пара. Потому что мы живём друг для друга, потому что где-то там, на непостижимой высоте, мы переплетены, слиты воедино, и там мы достигаем странного, неведомого другим ощущения равновесия желаний, стремлений и мировосприятия.
Наша жизнь строится по замечательному принципу: «Будьте реалистами — требуйте невозможного!» (проверить перевод фразы, повтор найти). В наших взаимоотношениях мы требуем невозможного, поэтому нам удаётся невозможного достичь. Поэтому даже когда вокруг беспросветная тьма, мы не тревожимся, потому что знаем, что тьма пройдёт. Поэтому я рассказываю Мари обо всём, — о том, как приходил к пониманию; о том, как нам придётся жить в ближайшие сутки; о том, как мы будем искать свет в кромешной тьме.
Глава пятая. Фламенко
5.1. Пуша, Лансер и все остальные
Список кодов, используемых службой охраны президента США в ноябре 1963 года.
Воспроизводится частично. Обнаружен Вадимом Шмаковым в архивах советской военной разведки. В оригинальном документе географические наименования указаны с географическими координатами цели поражения.
Семья президента США:
Lancer — Джон Кеннеди, президент США.
Lace — супруга президента США.
Lyric — дочь президента США.
Lark — сын президента США.
Семья вице-президента США:
Volonteer — Линдон Джонсон, вице-президент США.
Victoria — супруга вице-президента США.
Velvet — дочь четы Джонсонов.
Общие наименования:
Acrobat — аэродром базирования самолёта президента.
Angel — самолёт президента.
Cabin — поместье клана Кеннеди.
Calico — Пентагон.
Castle — Белый Дом.
Chateau — второй домик отдыха президента.
Cork — штаб-квартира ФБР.
Crossroads — запасной командный пункт управления.
Crown — рабочий кабинет президента США.
Hamlet — президентский домик отдыха.
SS100X — президентский автомобиль.
Volcano — ранчо вице-президента США.
Агенты охраны:
Digest — Рой Келлерман.
Dazzle — Клинтон Хилл.
Diamond — Дан Остин.
Домашние животные:
Pusha — кот президента США (порода сиамская бойцовая).
Sandy — собака супруги президента США (порода чау-чау).
5.2. Абсурд
Москва. Зима — весна 1992 года.
Приступая к работе по делу Кеннеди, я считал, будто Глеб меня задействовал для того, чтобы служба мёдом не казалась, а ещё дабы отвлечь способного работника от грустных мыслей по поводу нищенских зарплат. Из армии в те месяцы офицеры бежали тысячами, а банки и финансовые компании, с удовольствием привлекали военных пенсионеров, придававших благочинный оттенок мошенническим конторам.
Но, в точности как у Глеба, мое удивление росло с каждым днем. Поражала залихватская наглость абсолютного, несомненного, очевидного абсурда обвинений. Поражало ответное молчание власти. Иногда, впрочем, с неловкими попытками оправданий. Таких оправданий, чтобы народ окончательно уверовал в её, власти, виновность.
Начал я там, где Глеб остановился. Сначала углубился в семидесятые годы, потом, в ошеломлении, вернулся к истокам, отмечая упущенные Глебом обвинения. И ведь какие обвинения! Любо-дорого смотреть!
Первый раз хмыкнул, прочитав бурное обсуждение случая с пропавшим черепом Кеннеди. Писали о нём очень многие.
Якобы в августе семьдесят второго года некий Сири Вехт, патологоанатом из Питтсбурга, штат Пенсильвания, получил разрешение суда на исследование черепа Джона Кеннеди. Цель — определить угол попадания пули. Каково же было удивление врача, когда выяснилось, что череп покойного президента исчез из архива!
После прочтения стало смешно, мол, какую только глупость не печатают. Но смеяться я перестал, увидев реакцию руководителей страны — беспомощные заикания: да не знаем мы, куда череп делся, может быть, ещё найдётся…
Вместо того, чтобы внятно и чётко высмеять и врача Вехта и тех папарацци, что пропажу черепа на щит подняли.
Ведь не имеет значения, кремировали человека или закопали. Череп в архиве не хранят. Череп либо закопали вместе с остальными костями, либо сожгли вместе с ними же.
Трудно внятно объяснить ситуацию? Либо власть дурная, либо народ упорно дурят.
Дальше наткнулся на повторяющиеся во всех публикациях доказательства невиновности Освальда: оказывается, Ирлин Робертс, хозяйка квартиры, которую снимал Освальд, заметила постояльца в 13.04 на автобусной остановке в километре от места убийства полицейского Типпита, застреленного в 13.06. Следовательно, не мог Освальд в Типпита стрелять!
Читаю показания Робертс в протоколах следствия: она видела Освальда в 13.34, через полчаса после гибели Типпита! Почему во всех книжках указано очевидно ошибочное время их встречи? Почему никто очевидную глупость за десятки лет не опровергнул? А ведь на этом строятся версии невиновности Освальда в деле Типпита.
* * *
Уоррен Рейнольдс не опознал в Освальде убийцу полицейского. Однако «через какое-то время» (так мило пишет прокурор Гаррисон, решительный борец против официальной лжи и подтасовок) в Рейнольдса стреляют. Он тяжело ранен. Выйдя из больницы, запуганный Рейнольдс заявил, что в Типпита стрелял именно Освальд.
Изучаю архивы. Оказывается, Рейнольдс был ранен грабителем через два года после завершения следствия. Грабитель задержан и осуждён. Рейнольдс и после ранения не признал Освальда, так как стоял на значительном расстоянии и видел Освальда со спины.
Стыдливое умалчивание Гаррисона о дате ранения понятно. Власти почему себя не выгораживают?
* * *
Агенты ФБР Франсис О’Нил и Джеймс Сиберт забрали у следователя Стовера четыре пули. Но ведь официально считается, что в Кеннеди стреляли трижды! «Как же так? — задаётся вопрос в сотнях книг. — Куда же это четвёртая пуля делась, а?»
Листаю четырнадцатый том материалов комиссии Уоррена. Да вот же она, четвёртая! С копией расписки, с рапортом агентов, с заключением лаборатории, с отчётом следователя, специально направленного в Даллас для выяснения обстоятельств находки. Завалялась пуля за шкафом в одной из палат Паркландской больницы. В дело внесена благодаря тщательности дознавателей, просеявших весь мусор первого этажа здания и скрупулезно отметивших всё обнаруженное, в том числе старую проржавевшую пулю. В деле отмечено место находки, говорится о примерных сроках выстрела (пуля провалялась за шкафом не меньше года), поясняется, куда и когда «улика» отправлена на хранение. Одно непонятно — при чём тут заговор и почему власть краснеет, когда этой пулей её, власть, попрекают.
* * *
В любом многостраничном исследовании встречается недоуменный вопрос: «Официально утверждается, будто Освальд стрелял с шестого этажа складского здания! Но Освальда видели в кафе на втором этаже через две минуты после выстрелов! Как это он там очутился через две минуты, а? Невозможно!»
И ведь вопрос занимает далеко не последнее место в обвинительном списке.
Люди наивны, как кролики. Кому-нибудь в голову пришло посчитать, за какое время человек спускается с шестого этажа на второй? За полминуты? За минуту? Но звучит сильно: «Как же мог Ли Харви Освальд оказаться в кафе через две минуты после убийства?!»
Да так и мог. Дошёл прогулочным шагом, как любой человек, если речь идет не о немощном старике и не об инвалиде.
* * *
Про стоящий перед складом махонький дубок, который вдруг разросся в «огромный техасский дуб» и «полностью загородил вид дороги» из того окна, откуда якобы стрелял Освальд, даже говорить неприлично, а ведь срабатывает!
Смешно говорить про историю с якобы странной сменой маршрута кортежа — обычные незначительные поправки раздуваются и подаются, как злой умысел. А мэр Далласа Эрл Кабелл и замдиректора ЦРУ Чарльз Кабелл оказались братьями.
Выводы?
Разумеется, мэр по наущению замдиректора ЦРУ меняет маршрут, дабы подставить президента под выстрелы! Никто и не собирается обсуждать, что мэр всегда утверждает пути следования почётных кортежей; что участвуй мэр в заговоре, он нашёл бы удобное место для стрельбы и не меняя маршрута; что количество заговорщиков превышает все допустимые пределы. Главное — есть очередной аргумент! Кто больше!
Продолжать можно безостановочно ещё сутки. Можно взять любой аргумент и аккуратно разложить по фактам, ничего от него не оставив. И свалить глупости на щелкопёров-бумагомарателей, которым очень хотелось либо выслужиться, либо денег заработать.
* * *
Когда долго изучаешь проблему; когда замечаешь всё новые и новые подробности; когда всплывающие детали неожиданно для тебя самого элегантно и красиво из абстрактной мешанины непонятных и запутанных данных вдруг выстраиваются в поначалу блёклую, туманную, неясную мозаику, постепенно проявляющуюся, дополняемую всё новыми квадратиками фактов; когда количество получаемой и перевариваемой информации вдруг переливается через край и внезапно чётко, выпукло, органично вскрывает истинную многогранную картину происходящего, ты ощущаешь истинное удовольствие.
Удовольствие от открытия. Удовольствие профессионала, пока не думающего о последствиях собственной находки.
Обычно ты натыкаешься на последний мазок, на последний штрих, после которого в мозгу что-то щёлкает и картина внезапно проясняется. Как будто занавес поднялся.
Последним штрихом стало повествование об эксгумации в восемьдесят первом году тела Освальда. С леденящими душу подробностями долгоиграющей эпопеи.
Несколько лет сторонники теории заговора настаивали на вскрытии могилы Освальда, утверждая, будто вместо Освальда захоронен двойник. Брат покойного протестовал, однако вдову убедили написать заявление с соответствующим требованием.
Пока юристы спорили о допустимости вскрытия, кампания за или против достигла размаха национального противостояния. Каждая попытка остановить надругательство над могилой объявлялась очередными происками заговорщиков. В кампании приняли участие самые знаменитые политики, журналисты, проповедники.
В конце концов, 6 декабря 1981 года тело откопали. После анализа на ДНК (кстати, одного из первых анализов ДНК в истории, в то время архидорогого!) и сверки с зубными картами, все убедились, что в могиле захоронен Освальд. Даже сторонники версии о захороненном двойнике были вынуждены признать неправоту.
То, что и в этом деле власти вели себя странно, меня уже не удивило. Как обычно, заявления представителей госслужб только усиливали сомнения. К примеру, представителя ЦРУ спрашивают, уверен ли он, что в могиле Освальд, а тот отвечает: «Насколько знаю, видимо, он, но точно сказать не могу».
Такие же ответы давали и другие официальные лица, способствуя раздуванию психоза, который можно было остановить одним чётким и безоговорочным заявлением. Но не было сделано даже обычного в таких случаях предупреждения возложить расходы на инициаторов эксгумации. Это тоже не удивляет — в деле Кеннеди государственные органы ни разу никого не предупредили об ответственности за клевету.
Задал я сам себе вопрос: итак, раскопали, убедились, что ерунду несли про двух Освальдов. Замолчали. Конец делу. Но!!! За полгода до вскрытия могилы безумный маньяк покушался на жизнь президента Рейгана, затем террорист стрелял в Папу Римского, а за два дня до выдачи разрешения на раскопки могилы Освальда убит президент Египта Анвар Садат.
После каждого громкого покушения вся американская пресса не только посвящает событию первые страницы, но еще вновь и вновь возвращается к давнишнему делу Кеннеди. Оно и понятно: новые журналисты, молодые волчата. Снова вынюхивают, роются в архивах, раскапывают новые факты, спешат поймать момент, пока публике не надоело ахать и охать в связи с очередными нападениями на очередных мировых лидеров.
И что получается? Как только критическая масса доходит до предела, как только становится ясно, что после третьего за полгода покушения старая тема вот-вот выйдет на первое место по интересу публики (особенно после ранения Рейгана), обществу вдруг, как по мановению волшебной палочки, подкидывается интересное направление: у вас пробуждается интерес к делу Кеннеди? Пожалуйста! Вот вам, держите и исследуйте! Только будьте любезны, не лезьте куда не следует. Вот вам труп Освальда, его и обсуждайте. Тем более тема животрепещущая — не двойника ли схоронили? И злободневность присутствует.
До меня дошло, что так происходило всегда: как только по той или иной причине тема возрождалась, то сразу же запускалась очередная ошеломляющая сенсационная теория, на первый взгляд, совершенно не имеющая отношения к событиям, вызвавшим очередной интерес.
В 1975 году умирает Аристотель Онассис — новый муж Жаклин Кеннеди. Во всех газетах вновь вспоминают обстоятельства гибели Джона. Всплывают новые детали, исследуется поведение Жаклин. Юные репортёры с незапятнанным взором обращают внимание на ускользнувшие ранее частности. С любопытством роются в материалах о необъяснимых похождениях вдовы в первые недели после гибели мужа-президента. Подходят вплотную к теме её странных поездок.
И тут же новая сенсация, оказывается, убийство Кеннеди организовал Никита Хрущёв! Читайте новый бестселлер, наслаждайтесь! Забудьте про Жаклин.
Страна углубляется в изучение шедевра Майкла Эддоуса «Как Хрущов убил Кеннеди». Через месяц становится ясно, что Хрущов никого не убивал (по крайней мере не убивал Кеннеди), но публика наелась темой до отвала, ни Джон, ни Джеки никого не интересуют. Неожиданных вопросов и необъяснимых находок можно не опасаться. Хотя бы какое-то время.
5.3. Безумие
Москва. Девяностые годы.
Раз всплески интереса не случайны. Раз кто-то специально интерес направляет, отводя от опасных направлений, перенацеливая на другие, неопасные.
Значит?
Значит опасность не исчезла. Значит дело Кеннеди не сдано в архив, значит в нём есть такое, что до сих пор вынуждает ловчить, скрывать истину, придумывать замысловатые ходы, дабы публика не наткнулась на разгадку какой-то загадочной истории.
Оставалось понять, что происходило на самом деле.
По схеме Видока, первая версия — безумие. Причём безумен я, а никто иной. Паранойя у меня. Или шизофрения. Или и то, и другое.
Но опыт показывает, что любая паранойя — это возведённое в крайнюю степень обострённое восприятие реальности. Особенно в тайных операциях.
* * *
Всего в мире издано свыше трёх тысяч исследований, посвященных покушению на Джона Кеннеди. Большая часть — перепевы, компиляции, плагиат (особенно любили красть чужие произведения советские политические обозреватели, причём самые именитые, — советскому читателю сравнивать было не с чем, опознать ворованную вещицу советский человек не мог, а если бы и опознал, то всё равно никто бы не позволил публично заклеймить мелкого воришку).
Но я взялся за первоисточники: мемуары политиков, министров, журналистов, шофёров, секретарш, поваров, врачей, адъютантов, советников, переводчиков, полицейских. Всех тех, кто имел отношение к делу, хотя бы самое отдаленное. И я был уверен, что среди душещипательных историй на тему «как я готовил президенту пончики» или «как я стирала его любимую рубашку» обязательно отыщется разгадка.
Не просто был уверен. Я знал, что в одной из книжонок найду ответ на два простых вопроса: что именно произошло? И зачем после покушения придумали заговор, которого не было?
Ответ должен был отыскаться. Иначе не бывает. Хороший аналитик ответы находит всегда. Даже тогда, когда сам автор мемуаров о правильном ответе и не догадывается.
Уильям Доннован говорил, что изучив архивы подрядчика, он получит в сто раз больше сведений о состоянии железных дорог противника, чем заслав в тыл врага сотню шпионов. А первый директор ЦРУ был человеком очень умным.
Справка: фальсификации античных рукописей
Чтобы определить, поддельный ли перед нами документ или настоящий, необходимо понять, имело ли смысл исходя из любых, иногда тщательно скрываемых интересов, прибегать к фальсификации материала.
Как правило, определение мотива — самый легкий этап в выявлении подделок, так как мотив найти можно всегда: финансовый (например подделка картин известных художников или подделка средств платежа), личный (подделка почерка соперника с целью очернения того перед возлюбленной) и тому подобное.
После обнаружения мотива оцениваются технические возможности фальсификации. Как правило, если бумаги подделываются ради большой политики, технические возможности безграничны. К тому же, силы, принявшие решение о фальсификации, могут обеспечить поддержку процессу, например начать рекламную кампанию, провести мероприятия по сокрытию следов, задействовать лучших специалистов по подделкам и тому подобное.
Самой известной и коварной фальсификацией являются так называемые античные рукописи. На их изучении построено мнение о развитии человечества, об его философских, мировоззренческих и нравственных позициях.
Эти рукописи стали попадаться читателям и исследователям, начиная с пятнадцатого века нашей эры. С этим утверждением историки не спорят.
Например копию рукописи Тацита нашёл в 1425 году неизвестный монах в безвестном монастыре. Полный текст сочинений Цицерона был впервые обнаружен в 1420 году, но тоже не в оригинале, а в копии. Произведения Платона были впервые опубликованы в латинском переводе в 1482 году с предисловием, что рукопись найдена за полсотни лет до публикации, однако греческие оригиналы Платона никто никогда не видел. Да и в более поздние времена появление античных текстов таинственно. Подробности обнаружения в 1891 году «Афинской политики» Аристотеля — одного из последних найденных документов античной эпохи — остаются тайной. Известно только, что это, опять же, копия оригинального документа якобы пятнадцатого века.
Но древние произведения, записанные на хрупких рулонах плохо выделанной бумаги (а чаще на ткани), хранимые во влажных тайниках, съедаемые грызунами и бумажными червями, не могли дожить до пятнадцатого века. По крайней мере в том количестве, в котором они внезапно и одновременно объявились в монастырях, религиозных библиотеках, тайниках, обнаруженных при возведении церквей, будучи найденными монахами, священнослужителями, богословами.
Католическая церковь в пятнадцатом веке предъявила миру древние документы, ставящие под сомнение суровые и аскетические постулаты средневековья. Эти находки дали побудительные импульсы развитию общества. Они привели в конечном счёте к победе Возрождения (названного так из-за новой церковной политики — возрождения идеалов относительного либерализма, демократии и пытливости человеческого ума). И церковь в массе своей не препятствовала распространению новых идей, всячески поощряя возврат к былым устоям, ещё недавно находившимся под тысячелетним запретом.
С какой целью проводилась новая политика, каковы были её побудительные причины, какие силы были задействованы, кто и как противодействовал этой политике — вопрос отдельный и здесь не рассматривается. Но факт остается фактом — до сего дня мир не сомневается в реальности таких исторических личностей, как Платон, Тацит, Аристотель и других античных философов-историков. А влияние их на развитие человечества переоценить невозможно.
Любопытно, что невозможно доказать фальсификацию, изучая исходные материалы: состав бумаги, чернил, чужеродные пятна и тому подобное. По простой причине — исходные материалы отсутствуют. В распоряжении учёных есть только копии пятнадцатого века. Утверждения же, что стиль, обороты, метафоры, буквы и цифры, ссылки на географические и климатические параметры, упоминания предметов одежды или деталей быта соответствуют середине прошлого тысячелетия, но никак не античной эпохе, легко разбиваются контраргументами — казусы объясняются ошибками монахов-переписчиков.
Таким образом, человечество в массе своей уверено в аутентичности текстов, характеризующих нравы, традиции и мировоззрение античности и определивших переход цивилизации от тысячелетнего этапа средневековья к Возрождению.
В заключение заметим, что жертвы фальсификации не умеют думать. Точнее, на каждого из нас есть свой уровень фальсификации и мистификации. Нет человека, которого нельзя было бы обмануть, применив для достижения цели достаточные силы и средства.
5.4. Хроника
Разные страны. Декабрь 1963 — апрель 1964.
И я медленно крутился, как в плавном и в то же время резком испанском танце. Мягко, но чётко, не позволяя трепещущей ситуации выскользнуть из объятий. Обволакивая, обольщая всплывающие загадки и тайны, увёртываясь от неожиданных всплесков противоречий. Режущими, отточенными, но и нежными движениями распутывая затвердевший за долгие годы клубочек. Пытаясь постичь единственный правильный ответ.
Поиск… Разворот, очередное сваливание в пучину хаоса, опять разворот, теперь уже в обратную сторону… Отрывистый удар… Плавный, незаметный глазу переход на следующую грань, рывок и режущий грохот прозрения… Внезапное неистовство и головокружительный каскад, в котором взгляд теряется, сжимается, разрывается на физически ощутимые точки восприятия.
Газеты, журналы, ежегодники, хронологические календари, ленты ТАСС, донесения атташе, доклады посольств, разведсводки, радиоперехват. Скрупулёзное прокручивание событий. Начиная с 22 ноября 1963 года до… до тех пор, пока не найду разгадку.
• 29 ноября 1963 года при взлёте из монреальского аэропорта Дорваль разбивается пассажирский самолёт, все 118 пассажиров погибают.
• 4 декабря 1963 года завершает работу Второй Ватиканский церковный собор, утвердивший исторические изменения в политике Ватикана.
• 9 декабря 1963 года в мотеле на озере Тэйкс, штат Невада, похищен сын певца Фрэнка Синатры. Через двое суток, после уплаты выкупа в полмиллиона долларов, Синатру младшего освобождают. Еще через трое суток похитители задержаны.
• 20 декабря 1963 года у деревушки Этан-сюр-Мер, на островах Маделены в Квебеке, терпит крушение греческий сухогруз «Остров Корфу», один из многочисленных торговых судов, принадлежащих Аристотелю Онассису.
• 23 декабря 1963 года в проливе Мадейра вспыхивает пожар на греческом круизном теплоходе «Лакония», в результате которого погибают 128 пассажиров.
• 2 января 1964 года после тяжёлой болезни уходит в мир иной Джозеф Мальоччио, крёстный отец североамериканской мафии.
• 4 января 1964 года в результате железнодорожной катастрофы в Югославии погибают 60 пассажиров, 200 тяжело ранены.
• 9 января 1964 года в результате столкновений в зоне Панамского канала погибают 21 панамец и четверо американских солдат.
• 14 января 1964 года в штате Мэриленд разбивается американский бомбардировщик с атомными бомбами на борту.
• 27 января 1964 года Франция и Китайская Народная Республика принимают решение об установлении дипломатических отношений.
• 28 января 1964 года. Советские истребители сбивают невооруженный американский самолёт, случайно залетевший во время тренировочного полёта в воздушное пространство ГДР. Все трое членов экипажа погибают.
• 6 февраля 1964 года Великобритания и Франция подписывают соглашение о строительстве туннеля под Ла-Маншем.
• 11 февраля 1964 года на Кипре начинаются столкновения между греками и турками.
• 6 марта в Греции приведён к присяге король Константин II.
• 1 апреля 1964 года в Бразилии свергнут президент Гуларт.
• 6 апреля 1964 года в княжестве Бутан убит премьер-министр Джигми Дорфи.
• 17 апреля 1964 года прооперирован Шарль де Голль.
• 20 апреля 1964 года президент США Линдон Джонсон и премьер Советского Союза Никита Хрущёв объявляют о сокращении производства ядерных вооружений.
• 26 апреля 1964 года Танганьика и Занзибар объединяются в единую Танзанию.
Стоп. Назад. В март.
26 марта 1964 года Конгресс США принимает 27 законов и законодательных актов. Среди прочих, принимается закон, регламентирующий правила вступления в должность президента страны тех лиц, власть к которым переходит в случае невозможности избранного президента исполнять обязанности в результате смерти, ранения, тяжёлой болезни или подозрения на тяжёлую болезнь. На следующий день после утверждения Сенатом закон вступает в силу.
До этого смену власти в случае ранения президента или подозрения на болезнь закон не регламентировал.
5.5. Знакомство
Москва. 1996–1999 годы.
С Виктором мы познакомились в девяносто шестом, когда руководство сочло, что настал момент торжественного вручения американцам злополучных архивов. Передачу приурочили к президентским выборам в обеих странах — в рекламных целях, так сказать. Глеба в живых уже не было, поэтому оформлял папку я один. Вернее сказать, сорок папок — именно столько их набралось… Но перед вручением подарка необходимо было сверить с американцами их содержание. Конечно, документы были отсортированы, и я изъял то, что показывать счёл нецелесообразным, однако надо было согласовать процесс и с ними. Чтобы ненароком не подставить неожиданным презентом их правительство и прочих заинтересованных лиц.
У американцев процедура чёткая — с момента передачи документов взгляд от них не отведут ни журналисты, ни оппозиция. Их придётся публиковать. Если попадётся листок, который правительству ой как не хочется публично оглашать, то конфуз может выйти с подарком. Разумеется, всегда можно что-то нечаянно потерять или пропустить, но зачем, если есть возможность заранее убрать лишнее?
Поэтому, оповестив партнёров о нашем намерении, начальство попросило назначить представителя — пусть, мол, тот сначала в бумагах покопается. Пусть, если что-то покажется ненужным, пальцем ткнёт: уберите этот листок и запрячьте подальше, видеть его не желаем…
Подход обычный, традиционный, классический.
Через неделю в Москву прилетел Виктор Фуэнтес. Худощавый, седой, выше среднего роста, цепкий, гибкий, жёсткий. Смуглый. Пронзительный и печальный. Кубинец, переехавший в США после прихода к власти Кастро. Прекрасно говорящий по-русски.
Пару месяцев мы просидели с утра до вечера, прошлись по каждой бумажке, сверяя переводы, подчёркивая фамилии, даты, названия. С десяток документов изъяли — ничего особенного, но в них назывались имена, упоминание о которых могли чем-то не угодить нынешней вашингтонской власти, посему пусть полежат у вас, в Москве, убери ты их от греха подальше.
Первый звоночек звякнул ещё до приезда. Коллега из ФСБ, который по моей просьбе (следуя устоявшейся практике заранее выяснять сильные и слабые стороны собеседника) искал на Виктора материалы, прислал данные, из которых следовало, что человек по имени Виктор Фуэнтес служил в ЦРУ два года — с 1961 по 1963. Затем исчез. Исчез намертво, без следов.
Случись исчезновение сегодня, оно бы вызвало всеобщую тревогу — сотрудник ЦРУ, говорящий по-русски, пропадает, бесследно растворяется. Несомненно, отправлен к нам, в глубокую разработку. Акцент значения не имеет — мало ли латышей и армян на просторах России живёт. Но в те годы техника слежения не позволяла просеивать всех сотрудников спецслужб противника. О Фуэнтесе у нас просто не знали.
Всплыл Виктор на поверхность в 1986 году. Сведения о нём пришли от Олдриджа Эймса, самого знаменитого советского шпиона, работавшего в отделе кадров ЦРУ и передавшего в КГБ полные и подробные сведения обо всех и каждом, начиная с секретарш-машинисток и заканчивая секретнейшими агентами, внедрёнными в сердце советской обороны, — благодаря Эймсу в СССР повязали тринадцать американских агентов.
Но Фуэнтес, судя по всему, не был ни в СССР, ни на Кубе. И даже связан не был с этими странами. Во всяком случае, будучи внезапно восстановленным в организации и вернувшись то ли с севера, то ли с юга ни советскому, ни кубинскому отделу придан не был, а занялся общей стратегией, маловажной бытовухой, ничем особенным. Шпионы, вернувшиеся «с холода», так себя не ведут. И изучая привалившее от Эймса счастье — свыше двух тысяч досье сотрудников центрального аппарата ЦРУ, — дело Фуэнтеса чекисты отложили в общую кучу, не до него было.
Дело впервые выудили по моей просьбе, когда пришло известие о назначении господина Фуэнтеса представителем по передаче бумаг по делу Кеннеди. Поэтому я и попросил поискать, что там у нас на Фуэнтеса накопилось. Оказалось, ничего нет. Зато есть загадка: где человек пропадал двадцать три года, никто не знает. Ни разу не был задействован ни в одном деле, ни разу не оставил отчёт о проделанной работе, не получал зарплату и не награждался почётными грамотами. И вдруг вернулся, возник из ничего, после чего занялся канцелярщиной.
Заметив несуразность, я хмыкнул. Подумал, что у меня перед Фуэнтесом есть преимущество — он-то узнает обо мне только после знакомства. Ему ещё надо запрос в свою контору домой делать о моих привычках, опыте, характере, слабых и сильных сторонах, а у меня его характеристика уже на столе! Вот только где он пропадал двадцать три года?
* * *
Мы понравились друг другу. Чем-то Виктор напоминал покойного Глеба. Возрастом. Сединой. Неравнодушием. Интересом к жизни.
Работали мы с Виктором не друг против друга, но взаимно помогая. Это тоже сблизило.
Сблизило и общее любопытство: обоим впервые пришлось работать вместе с вероятным противником, увидеть не абстрактного врага и коварную личность, а живого человека — усталого, в чём-то счастливого, в чём-то побитого жизнью.
То, что прислали именно Фуэнтеса, не удивило. В ЦРУ он работал большей частью с архивами и отжившими своё бумагами — по меньшей мере так явствовало из досье, присланного Эймсом. Для почти пенсионера Фуэнтеса хлопоты с процеживанием любезно предложенных нами папок были как раз тем, что надо — приятная работа, не связанная с нервотрёпкой.
* * *
Когда дело близилось к завершению, обе стороны вдруг приняли решение с передачей повременить — до следующих выборов. В девяносто шестом дела у обоих президентов обстояли настолько солидно, что мелкие подарочки значения не имели.
Мы с Виктором политическому решению вождей порадовались — мы что, не люди разве? — дело-то нам придётся на контроле держать, всё хлопот меньше на других участках.
И медленно, не торопясь, продолжали папку пополнять. Для этого регулярно встречались, так как переписке дело, разумеется, доверять не собирались.
Встречались, как правило, в Москве, чтобы без согласования ни один листок в Америку не попал. Пару раз устроили свидания за рубежами наших великих и могучих родин — однажды в Испании, второй раз в Таиланде. Особой необходимости в этом не было. Обычные уловки средних служащих с целью сэкономить отпускные. Я приезжал с Мари, Виктор — в одиночку.
Пока Мари загорала на пляже в Бланесе, под Барселоной, дрожа на пронизывающем каталонском ветру, или продиралась сквозь густые толпы туристов, почтительно разглядывающих изумрудного Будду в Бангкоке, я подсовывал Виктору очередные бумаги, найденные в каком-то областном архиве, а он, после пятиминутного изучения листка, глубокомысленно кивал и либо соглашался принять документ в дар, либо просил припрятать до лучших времён.
Затем мы с Мари продолжали отдых, один раз, впрочем, пообедав в Барселоне вместе с Виктором, представленным мною в качестве старинного приятеля, кубинского журналиста. Но Мари не интересовало, с кем я встречаюсь и с какой целью. Главное, чтобы человек аппетитно, со вкусом и толком поведал о самых привлекательных местных блюдах. Ну а посоветовать отведать какую-нибудь паэлью с макаронами вместо риса, да ещё приправленную особым кисло-сладким пряным соусом, — на это Виктор был мастак.
Понятия не имею, каким образом Виктор убеждал своих счетоводов в необходимости встречи в третьей стране, да ещё в разгар отпускного периода, — в конце концов, профессионал-разведчик любому бухгалтеру бруклинский мост продаст по выражению американцев.
Мне было ещё проще: «Довожу до вашего сведения, что американский партнёр потребовал встретиться в Патайе, Таиланд. В Москву лететь отказался. Возможные причины — такие-то. Прошу разрешения на поездку в Таиланд сроком на неделю. Примерная смета расходов прилагается. Для обеспечения маскировки прошу разрешения взять с собой супругу, Марию Владимировну. Расходы на поездку супруги прилагаю к смете».
Начальство хмыкало, подозрительно качало головой, но всё же поездки утверждало, так как и сами начальники, бухгалтеры, адъютанты, секретарши, машинистки и прочие тоже поддавались соблазнам. Только на неделю лететь как-то подозрительно выглядит, командировка должна не меньше двух недель длиться (хотя дел-то там на день от силы), так что вот тебе две недели, лети, дорогой, защищай честь родины.
По возвращении писал отчёты, прятал отвергнутые Виктором бумажки, красиво скреплял оставшиеся и либо неторопливой рысцой бежал за очередными находками, либо решал обычные служебные дела, с Кеннеди никак не связанные.
* * *
В девяносто девятом году у нас на власть претендовал молодой, многообещающий, но никому не известный дядя, к тому же нелюбимый демократами за бесцельно прожитую жизнь (хотя и не сжигаемый позором за подленькое прошлое). У них президенту грозил импичмент за скромное умалчивание подробностей отношений с миловидной пухленькой практиканткой.
Любое лыко, усиливающее шаткие позиции лидеров, было в строку. Сорок архивных чемоданчиков (десятки папок с архивами) грозили сыграть положительную укрепляющую роль. С популярностью, завоёванной в ходе небольших победоносных войн где-нибудь в Югославии или Чечне, конечно не сравнить, но в хозяйстве пригодится.
Поэтому архивы в девяносто девятом году торжественно поменяли хозяина. Наконец-то.
Стороны объявили, что российские спецслужбы передали США сорок папок архивных документов, связанных с делом президента Кеннеди. Было помпезно заявлено, что большая часть передаваемых материалов связана с жизнью Ли Харви Освальда в СССР. О чём идёт речь в меньшей части, широкой публике не рассказали. Но, в принципе, ничего особенного в документах не было и быть не могло. Всё опасное для нас отмёл я, а всё неприятное для них изъял Виктор. По праву профессионала.
Но и я профессионал. Потому отмечая в ходе работы интерес Виктора к бумажкам, на первый взгляд не представлявшим никакой опасности; наблюдая за цепким взглядом, останавливающимся на тех или иных фразах из донесений и журнальных вырезок; подсекая его ухмылку при виде какого-нибудь отчёта из Аргентины или Греции, убедился, что Глеб был прав: Виктор знал о деле Кеннеди гораздо больше, чем пытался показать.
И вопрос, где же он пропадал два десятка лет, становился ещё интереснее.
5.6. Схема
Нам всем присуща определённая «совковость», как бы ни брезговал я этим термином. Некоторые любят вставать в красивую позу и напыщенно заявлять, что де никогда Западу не поставить Россию на колени — будто Западу больше делать нечего кроме мучительных и напряжённых раздумий бессонными ночами, как бы непокорную Россию на колени поставить. Другие истошно бьют себя кулаками в грудь, завывая об особой исторической, трансцендентальной миссии, выпавшей на долю «самой духовной державы».
В моём домике свои скрипучие ступеньки. Увидев впервые Виктора, я первым делом обратил внимание на выпуклый золотой перстень с печаткой, восприняв его как символ коррупции. Или по меньшей мере американской пошлости и безвкусицы. Гораздо позже понял, что довлеющие стереотипы чаще всего неприемлемы.
Для центральноамериканца наличие у собеседника перстня означает примерно то же, что наличие пыжиковой шапки у совслужащего в середине прошлого века. Хочешь не хочешь, а носить зимой пыжик придётся, иначе уважать перестанут, слушаться не будут, за человека не посчитают. Безвкусица или нет, не суть важно.
Общество устанавливает свои законы. Жить в обществе и быть свободным от него нельзя. И итальянский интеллигент покорно напяливает массивную золотую цепь, индеец — выпускник Оксфорда — вдевает в нос кольцо, а рассудительный, проницательный и ехидный американец кубинского происхождения гордо демонстрирует аляповатый перстень.
Обыватель напичкан, нашпигован знаниями о шпионах, шпионаже и злодействах секретных служб. Чаще всего знания почерпнуты из жёлтой прессы, детективных романов, фильмов, слухов и сплетен. Иногда (гораздо реже) из рекламных кампаний самих служб: известный на весь мир израильский «Моссад» в свои лучшие времена насчитывал в штате всего тысячу двести сотрудников, включая охранников, секретарш и уборщиц.
Три четверти приписываемых «Моссаду» дел на самом деле не имеют к организации никакого отношения — жертвы покушений погибали в результате обычных аварий, заплывали слишком далеко в море, умирали от реальных болезней. Иногда человека убирали конкуренты, обманутые жёны или вредные любовницы. Но «Моссад» скромно отказывался подтвердить или опровергнуть версию о своей причастности к смерти имярека. Тем самым нарабатывая славу.
Много всякого бывает, что мудрецам и не снилось.
В США, к примеру, никому ничего не говорящая аббревиатура AFSA (Armed Forces Security Agency) скрывает небольшую скромную организацию, которая, однако, гораздо больше делает для противодействия чужим любознательным разведкам, чем разрекламированное ЦРУ. Никакой славы. Прозябание в безвестности. Зато и журналистские шишки не сыпятся на голову.
Конечно, человеку всегда можно подсунуть обычное, продающееся в любой аптеке без рецепта лекарство, от которого тот зачахнет за месяц. Но для успеха мероприятия требуется поднять личное дело потенциальной жертвы, поручить врачам-экспертам разобраться в болячках субъекта с целью понять, какое именно из безобидных лекарств подействует на несчастного наиболее эффективно. Надо привести субъекта к мысли о необходимости принятия таких-то капель от насморка или использования такого-то крема от загара. Подобные мероприятия иногда с успехом претворяются в жизнь (или в смерть?). Однако стоимость их настолько велика, что простые боевики мелкотравчатых террористических организаций или рядовые агенты могут принимать микстуру от кашля без особых опасений.
В шпионских романах и соответствующих кинокартинах, как правило, невозможно найти реальных описаний алгоритма работы разведки, без истерик, показных драм, заламывания рук и надрывного таинственного пришёптывания.
* * *
Виктор — обычный человек. Со своими причудами, свойственными каждому из нас. Любящий сангрию, смакующий паэлью, обожающий итальянские блюда, которые по его мнению умеют готовить только в Италии, где он умудрился однажды заказать то ли каннеллони, то ли тортеллини, то ли спагетти в местном французском ресторане, за что и был с позором из заведения изгнан, несмотря на требования, во-первых, доставить желаемое блюдо из соседнего заведения, раз уж в этом исконно национальные блюда готовить не умеют, а во-вторых, принести жалобную книгу, дабы он, американский турист, мог отобразить в ней своё недовольство качеством обслуживания в этой дрянной забегаловке. (Если это не байка, придуманная Виктором для Мари во время барселонского обеда, то наверняка речь шла об операции ЦРУ, а Виктор от чего-то отвлекал внимание. Он не так безнадёжно надменен, как наши новые русские).
Но для Виктора, южанина-латиноса, к тому же прожившего чуть ли не двадцать лет в Греции, типичны пафосность и цветастость в выражении чувств: почтительная слеза в голосе при беседе об уважаемых великих людях; резкие, иногда несправедливые, характеристики тем, кого он не переваривает, — опять же без всякого почтения к чинам и регалиям.
Виктор любит Джозефа Конрада. Почти обожает. В том числе и потому, что этот действительно великий романист писал гениальные произведения на выученном только в юности английском языке — даже не втором, а третьем после родного польского и французского. Виктор не любит Роджера Желязны и его эпопеи про шатания по десяткам миров — из-за типичного для фэнтези пренебрежения к деталям, незаметным для обычного читателя, но режущим глаза профессионалу-разведчику. Впрочем, даже при чтении русских классиков его передёргивает, когда в рассказе Чехова градоначальник на первой странице натягивает форменную шинель, а на последней вдруг снимает гражданское пальто.
Поэтому Виктор, по его словам, не любит кино. Для него увидеть не совпадающие номера одного и того же автомобиля в разнесённых по ходу действия кинокартины кадрах сходно по мучительности восприятия со скрежетанием железа по стеклу.
* * *
…я всё время сбиваюсь на настоящее время. Виктор умер на следующий день после нашего последнего разговора по возвращении в Штаты. Об этом сухо уведомило его ведомство: мол, в связи со вчерашней кончиной нашего представителя по рабочим контактам в рамках архивных обменов господина Виктора Фуэнтеса в скором времени будет назначен новый.
5.7. Измена?
Южное побережье Португалии. 27 февраля 2004 года.
Когда Виктор вызвал меня в Португалию и положил на стол тяжёлый объёмисто-бугристый кожаный чемоданчик, попросив передать его в Китай, я не удивился.
Пожав друг другу руки, мы сели за столик в том португальском ресторанчике, где через час местные танцоры стали танцевать фламенко, и когда Виктор печально посмотрел мне в глаза, я почему-то понял, что разговор пойдёт о судьбе Лансера. И если разговор начну не я, будет сложнее — придётся делать вид, что Виктор открывает мне глаза на то, что я и так уже давно понял. Ловчить не хотелось. Не имело смысла. Поэтому разговор начался так:
— Виктор, а в каком году он умер? И как?
— Кто?
— Он. Лансер.
* * *
Можно ли назвать действия Виктора изменой? Наверно.
Точно так же можно назвать изменой действия властей по незаконному отстранению от должности живого президента.
У властей были важные причины? Наверняка. А у Виктора — свои. Столь же важные.
После развала СССР мир стал однополюсным. С этим согласны все. Но не все понимают, что дело не в том, что США теперь правят миром в одиночку. Такое объяснение бытует, в первую очередь потому, что правителям выгодно забивать головы обывателей совершенно неверной и нелогичной версией. Дело в том, что США и СССР, изменивший официальное название на Россию, объединились, сошлись, стали союзниками… Как это получилось, почему, зачем, благодаря каким явным и тайным пружинам политики, — вопрос не ко мне. Но именно из-за этого объединения цивилизация и потеряла второй полюс.
Но никакая общественная система не может долго и стабильно существовать без реальной оппозиции. Только оппозиция может и обязана указывать власти на ошибки, контролировать действия, разносить в пух и прах планы и проекты, подглядывать, ловить за руку нечистых министров и разоблачать махинации. Без оппозиции система обречена.
Коммунистическая Россия относительно благополучно прошла через преисподнюю гражданской войны только благодаря тому, что каждое начинание одного из её вождей, стоявших в очевидной оппозиции друг к другу — Ленина и Троцкого, немедленно исследовалось соратником-соперником чуть ли не под лупой, разбиралось до последнего шурупчика. Проекты очищались от лишних, вредных и ошибочных идей. Оппозиция вовремя, не дожидаясь реакции внешнего противника, наносила удары по слабым пунктам, давала возможность их исправить, наладить взаимодействие. Как только система официальной оппозиции была отброшена, страна медленно, но неуклонно ускоряясь покатилась под откос. И если бы не войны, которые в зависимости от результата либо добивают раненую державу, либо задерживают её падение на десяток-другой лет, то коммунистам в стране не довелось бы отпраздновать и третье десятилетие у власти.
Сегодняшняя ситуация принципиально не отличается — наша цивилизация рухнет в ближайшие десятилетия без наличия оппозиции правящему слою, представленному властями США и России. Рухнет либо под собственной тяжестью, либо под напором внешнего врага, не приемлющего наши устои.
Государства-вассалы в Европе, Латинской Америке, Африке приниматься в расчёт не могут. Их попытки противостояния диктату, объединения, создания собственных конгломератов настолько робки и тягучи, что на роль второго полюса они не смогут претендовать ещё десятки лет. А к тому времени некому будет оппонировать.
Виктор понимал, что в роли оппозиции должна выступить не мусульманская Азия во главе с Китаем. Если речь идёт об оппозиции официальной, цивилизованной, порядочной, честолюбивой, но не желающей гибели сложившихся традиций, а наоборот, стремящейся обеспечить и ускорить развитие нашего мира.
И Виктор понимал, что его чемоданчик с корешками квитанций, копиями отчётов, фотографиями, дискетами, подписями знаменитых персонажей под приказами, фамилиями действующих лиц и исполнителей, магнитофонными лентами и прочим, и прочим, и прочим, — его чемоданчик — это мощнейшее оружие, способное точечным ударом разрушить завесу ислама, опускающуюся на Землю и незаметно её поглощающую.
Совершил ли Виктор измену, приняв решение о передаче папки в Китай?
С точки зрения лиц, на которых лежит ответственность за сегодняшние Соединённые Штаты, несомненно. Ведь страна незамедлительно станет объектом шантажа, будет вынуждена покорно следовать указаниям с Востока, соизмерять свои действия с возможной реакцией Пекина.
С точки зрения долговременных интересов всего мира — нет, это не измена. Это единственный непреложный шаг, спасающий цивилизацию, позволяющий исключить в будущем ошибки державы, не имеющей внешней оппозиции, а потому совершающей катастрофические промахи.
Изменяю ли я, не отдав документы начальству? Наверно, в ответе применимы те же критерии, что и в оценке решения Виктора. С одной лишь разницей. Виктора не волновало личное будущее: близких и любимых у него не оставалось. Никого. В отличие от меня.
* * *
Среди груды переданных Виктором материалов, есть и письменные наброски. Мемуары, иначе не назвать. Литературная их ценность близка к нулю, по-моему.
Патетические подзаголовки «Мафия и прокурор», «Тело президента». Слащавость рыданий над любимым президентом. Нескрываемая, бездоказательная нелюбовь к президентской жёнушке. Излишние подробности мелких житейских треволнений, умалчивание (по забывчивости либо намеренно) важных деталей, не позволяющих воспроизвести картину целиком.
Но мемуары просто-таки кричали об измене. Измене, холодно свершённой тем ноябрьским днём шестьдесят третьего года. Измене, оправдываемой при бесстрастном анализе, но остающейся изменой.
Просмотрев мемуары, я пожал плечами: типичная пенсионерская словоохотливость.
Искренний рассказ о делах минувших дней, никому не интересных кроме десятка историков.
Но старческим маразмом Виктор не страдал. Поэтому я и листал страницы, заполненные стандартным компьютерным шрифтом иногда по-испански, иногда по-английски — в зависимости от настроения Фуэнтеса, что ли?
Приступил к чтению с безразличием, но с первой же страницы заинтересовался: «Моё сотрудничество с ЦРУ началось в шестидесятом году, когда стало ясно, что Фидель Кастро изменил идеалам демократии и переметнулся к коммунистам. Я готовил подпольные ячейки, переправлял оружие, высаживался в апрельском десанте шестьдесят первого года на Плайя-Хирон. Затем принял участие в программе «Мангуста», утверждённой лично Джоном Кеннеди. Считалось, что «Мангуста» разрабатывается для свержения режима Кастро, поэтому действовал я с энтузиазмом и огоньком. Работал под руководством Эдварда Лансдейла в группе оперативного планирования, затем стал одним из первых бойцов спецотряда ЦРУ, созданного под началом Уильяма Харви для выполнения конкретных задач. К середине шестьдесят третьего года стало очевидно, что Кеннеди избавляться от Кастро не собирается, поэтому я попросил о переводе в другой отдел. Но к концу года я всё ещё занимался контролем за деятельностью сторонников Кастро на территории США, — как правило, это были экзальтированные особи, ничего в политике не соображающие и восхищённые лишь бородой знойного Фиделя.
Глава шестая. Вызов
Черновик записок Виктора Фуэнтеса
Мандукья чхо ниралундра гайя шветашватара прашна тайтирья (санскрит). — Он достиг возраста, при котором человек уже не может быть нечестен по отношению к самому себе. Шри Ауробиндо. Великий переход.
Предисловие Вадима Шмакова: «Я уже упомянул, что Виктор Фуэнтес увлекается цветастыми, пафосными фразами. В личном общении тоже чувствовалась склонность к снисходительным поучениям, урокам жизни, которые старый матёрый волк соизволил преподать юным оболтусам. Отношу эти черты характера к его происхождению. Всю жизнь Виктору приходилось подавлять латинскую импульсивность и горячность. Как следствие, подавляемые инстинкты вылились во внешнюю пренебрежительность с примесью барского тщеславия. Тем не менее Виктору можно было доверять гораздо больше, чем многим из моих коллег, с кем я проработал плечом к плечу долгие годы в одной конторе. Кроме Мари и Глеба Сергеевича, не знаю другого человека, которого можно было бы сравнить с Виктором по надёжности.
Ниже привожу воспоминания Виктора Фуэнтеса, посвящённые описываемым событиям. Дополнений, искажений смысла, сокращений не допускаю. Иногда добавляю свои комментарии. Итак».
Последним человеком в Америке, узнавшим о покушении на Кеннеди, стал я.
Всю предыдущую ночь мне пришлось мчаться в Даллас из Флориды, где я служил в региональном офисе ЦРУ.
Было приказано забрать рабочие материалы у только что прибывшего беженца с Кубы. Речь шла о чём-то крайне важном — то ли расположение зенитной батареи, то ли расписание смены часовых на патронном заводе, — одним словом, текущая ерунда.
Почему-то кубинец объявился именно в Далласе. А так как в те годы единственным отделом ЦРУ на юге страны было наше бюро, то пришлось срочно выехать на встречу.
В девять утра 22 ноября 1963 года я пожал связному руку. Забрал бумаги, расспросил о Кубе. Договорились о следующей встрече, обещал содействие при устройстве на работу. Сложись все иначе, я долго разрабатывал бы потенциального сотрудника. А возможно, парнишка оказался бы очередным шпионом Кастро — энтузиастом-революционером и профнепригодным, как большинство коммунистических агентов тех лет.
Встречались скрытно, так как федеральные власти относились к нашей антикастровской деятельности отвратительно, ФБР нас тихо ненавидело, и если бы не поддержка местных властей и не позиция директора ЦРУ Маккона, мы вообще не смогли бы работать.
Президент Кеннеди нас не жаловал, а следовательно, нас не любили ни его брат Роберт, министр юстиции, ни военные, преданно заглядывавшие президенту в рот и почтительно кивавшие на каждый его чих. Отрицательное отношение к нашей деятельности объяснимо: мы не укладывались в схему мировой политики. Речь шла о преддверии новых отношений, основанных на относительном военном равновесии сторон, а тут мы, непочтительно это равновесие подрывающие, — мало ли, что мы хотим вытащить Кубу из социалистической пропасти, — мы опасны тем, что нарушаем статус-кво. Идеалами свободы сыт не будешь.