– Дверь-то до кухни и зала, закрыто оно, мы к семи обычно открываем, – пояснила Фира, – к пяти только уборщицы придут, не прибрано там. Мы наверх пойдем, до моего кабинету.

Кабинет Фиры был роскошным! Кожаная мебель, зеркала. Из буфета Фира достала бутылку дорогого шампанского – за встречу.

– Вижу, дела твои идут неплохо, – улыбнулась Таня.

– А… – Фира махнула рукой, – ты ж за жизнь знаешь! Сегодня – густо, а завтра – пусто. Мир здесь такой. Так шо есть за сейчас ресторан – гуляем. А завтра прихлопнут хахеля мого, та и спалят ресторан до краю.

– Хахеля? – заинтересовалась Таня.

Вздохнув, Фира разлила шампанское и принялась рассказывать свою нехитрую историю. После увольнения из Оперного театра где она только не работала! Пела в каком-то кабаре, работала официанткой. Хорошо было, когда город захватили белые – вновь пооткрывались кафе-шантаны, и Фира с успехом пела в самых модных местах. Но потом город захватили красные, все увеселительные заведения позакрывались, а публику, которая жила в мире ночных клубов и ресторанов, выкинули на улицу.

– Вот же не веселятся сами, черти лысые, и другим не дают, – сердилась Фира, вспоминая тот неприятный период, – до чего ж скуку смертную морды эти стриженые довели! Кожанки да наганы! Ни один черт не разберет!

Фира осталась на улице, совершенно без денег. Ей пришлось переквалифицироваться в парикмахерши. Профессии ее обучила одна старушка, у которой она снимала угол в районе Пересыпи. У Фиры совершенно не было денег на нормальное жилье, и ей пришлось переехать в самый плохой район. Устроилась на работу Фира помощником парикмахера в одну мастерскую в районе Балковской ямы. И потянулись серые, однообразные, тяжелые и голодные дни.

Однажды, возвращаясь вечером домой, Фира стала свидетельницей бандитской перестрелки. На Пересыпи это дело было обычное – в те дни стреляли почти каждый день. Фира знала, как себя вести: спрятаться в подворотню от пуль, переждать самый горячий момент, пока звучит стрельба, а выходить, когда все бандиты уже разбегутся. В те годы этим умением обладал каждый житель Одессы, и Фира не была исключением. Перестрелки долго не длились. В тот раз Фира так и поступила. Но когда она вышла наружу, то увидела, что на земле лежит один из бандитов. Он был ранен и глухо стонал.

– Жалостливо так стонал, как ребенок будто, – вытерла слезы она, – я к нему подошла, а волосики у него светлые… Лицо такое пухлое. Жалко мне его стало аж жуть! И молоденький совсем, такой хорошенький. Сердце аж защемило!

Фира помогла бандиту подняться – он был ранен в плечо, и повела его к себе, в каморку на Пересыпи. Уложила бандита в кровать и побежала за местным врачом. Когда пришел врач, бандит уже метался в жару, был в беспамятстве.

Раненым, подобранным Фирой, оказался Колька Соляк, главарь одной из пересыпских банд, который вел страшную войну с другими главарями за господство над районом. Фира его спасла. Между ними завязался бурный роман. Простой, туповатый выходец из деревни, Соляк Фиру боготворил. Они стали жить вместе, а затем и поженились тайком – несмотря на то, что Фира была старше его на пять лет. Соляку удалось добиться своей цели – перебить других главарей и стать единоличным хозяином Пересыпи. А Фире, чтобы исполнить ее давнюю мечту, он подарил этот ресторан.

Глава 10

Любовь Иды. Встреча с Зайдером. Время солянок. Бомба в квартире

– Значит, ты живешь с Соляком, – задумчиво произнесла Таня, которая была уже наслышана об этом бандите.

– Так поженились, уже полгода как, – Фира пожала плечами, – только не знает о том никто.

– И не говори! – Таня строго посмотрела на по­другу. – Не надо о таком говорить. Понимаю, что хочется, но мой совет послушай. Дольше спать будешь, если меньше будешь трепать языком.

– И он так говорит, – понуро опустила голову Фира. – А ты тоже из его мира, правда?

– Правда, – подтвердила Таня – больше не было смысла скрывать.

– Ты не по его душу до сюда пришла? – вдруг забеспокоилась Фира. – Не до Коленьки моего неприятности делаешь?

– Нет, успокойся, – Таня прекрасно понимала, что в чем-то Фира права, – я по другому делу. Мне про одного человека узнать надо.

– Знаю, о ком ты, – Фира тяжело вздохнула. – Как все произошло, так мой Коленька уже сколько ночей не спит! Тот еще гембель на нашу больную голову…

– Любишь его, своего Коленьку, – Таня с улыбкой смотрела на подругу, удивляясь, что кто-то с такой нежностью и умилением может называть Коленькой бандита Соляка, который среди последних главарей района заслужил славу одного из самых свирепых в городе.

– Страсть как люблю! – Фира прижала руки к груди. – Так и съела бы его, котика, такой он весь хорошенький, моя золотая сюсюнечка! Больше, чем жисть, люблю.

Было видно, что Фира почти полностью растворилась в этой своей любви, кроме нее ничего не видит и не слышит, и Таня вдруг позавидовала подруге. Сама она так не могла, никогда.

– Актер, – сказала Таня, – Игорь Баламут. Здесь работал.

– Это я его сюда взяла – на свою голову! – Фира вздохнула. – А ведь он был хороший мальчик. Светлый. Слова никому не скажет дурного! Добрый был. Девки до него: Гоша то, Гоша се, а он никому и не откажет, кому чем поможет – кому делом, кому деньгами. Мухи не обидит! Золотой был мальчик, Гоша…

– Он кокаин употреблял? – спросила Таня, в голове которой не укладывался образ «золотого» мальчика с наркотиками.

– Ну так шо? – Фира передернула плечами. – Так кто сейчас не нюхает? И я иногда балуюсь! Так шо, за то осуждать?

– Где он кокаин брал?

– Ой, мало ли где взять можно! Были бы деньги – так на каждом углу.

– Где он жил? – Разговор пока был бессмысленным – не было объяснений, как «золотой» мальчик, который мухи не обидит, ворвался в ресторан и открыл огонь по людям. – И где он взял оружие для этого?

– Здесь где-то, на Пересыпи. Я точно и не знаю. Старуха-мать у него осталась, кажется, – Фира задумалась, – девчонки что-то говорили.

– Он мужчин любил? – прямо спросила Таня.

– Вижу, ты уже слышала. Да, он такой был. Ну и что с того?

– Кто был его последним любовником? Ты знаешь?

– Нет, конечно, – Фира вздохнула, – меня эти чекисты большевистские о том же спрашивали! А я не знаю ничего, правда. Я с ним говорила мало. У меня ведь таких, как он, – цельный вагон!

– Кто может знать? – допытывалась Таня.

– Та девчонок несколько, – Фира задумалась, – тебе очень надо?

– Очень!

– Так я порасспрашиваю… А ты денька через два приходи. Я все тебе и доложу.

– Точно доложишь? – Таня испытывающе смот­рела на подругу.

– О чем базар! Зуб даю! – поклялась Фира.

Ида распахнула дверь, и Таня застыла, пораженная ее видом. Никогда в жизни она не видела ее такой! Ида словно вся светилась изнутри, а в глазах застыло никогда прежде невиданное выражение счастья.

– Ты в порядке? – Таня была удивлена настолько, что даже не решилась входить. Иду словно подменили, и перед ней стоял совсем другой человек – не та уставшая, замученная жизнью постаревшая женщина, провожавшая ее всего одни сутки назад.

– Ты не поверишь, что со мной произошло, – Ида зашлась счастливым смехом, который почти сразу перешел для Тани в категорию идиотского, – я тут встретила кое-кого…

– Ты… встретила? – В первый момент Таня даже не сообразила, что сказала грубость. К счастью, Ида слишком была поглощена своими мыслями, чтобы это заметить и тем более отреагировать.

– Да, – она посторонилась в дверях, пропуская Таню, – он к тебе пришел, а потом… потом… словом, ты сама все видишь.

– Сопли от счастья! – хмыкнула Таня, а потом вдруг опомнилась: – Я ведь всего сутки отсутствовала!

– Вообще-то он здесь, – Ида скромно потупила глаза, – как пришел, так и не ушел… Сутки назад…

– Так, а ну-ка подожди! – Таня нахмурилась. – Ты хочешь сказать, что в нашей квартире уже сутки находится посторонний мужик? С тобой и детьми?

– Он не посторонний, – Ида опять потупила глаза, и Тане даже показалось, что она покраснела, – совсем нет… Да ты сама посмотри! Шо уж тут хипишить.

Таня решительно вошла в гостиную. В одном из кресел сидел Зайдер. Он неловко поднялся при ее появлении и даже попытался отвесить ей шутовской поклон – в лучшие времена Мейер любил строить из себя нечто вроде скомороха.

Вот уж кого не ожидала увидеть Таня, так это Зай­дера, о котором забыла совсем!

– Майорчик… – выдохнула Таня, прервав неловкую паузу.

– Я тоже рад тебя видеть, – улыбнулся Мейер.

Он страшно постарел и утратил весь свой щегольской вид, которым так любил козырять в прежние времена. В его роскошной когда-то шевелюре появились седые пряди. Глаза словно выцвели, поменяв цвет сочных терновых ягод на блеклые желтоватые пятна. Таня отчетливо видела горькие глубокие складки у рта – отметины пережитых обид и глубоко спрятанных страданий. Да и одет он был кое-как.

Она вспомнила, что в элегантности наряда Мейер Зайдер не уступал Японцу. Лакированные штиблеты, яркий цветок в петлице, модный котелок, белоснежная сорочка, бриллиантовые запонки, пестрый галстук – куда все это уплыло, каким ветром было унесено, в какие времена? Теперь на Мейере была выцветшая военная гимнастерка с заплатами, да еще и не по размеру. А воротничок с выдернутыми нитками выцвел от пота и грязи. На сапоги Мейера лучше было вообще не смотреть. Единственное, что осталось от прежних времен, – сапоги эти были чистыми. Это было уже воспитание, которое трудно искоренить: несмотря на потрепанный вид, Мейер умудрялся держать сапоги в порядке. Таня вспомнила, что кто-то очень давно рассказывал ей, что в далеком детстве Зайдер, как и все еврейские дети, учился в музыкальной школе. В отличие от Японца, вышедшего из самых низов, Мейер был из другой среды. И теперь, спустя столько лет, в облике его все равно сохранился налет благородства, как вкрапления драгоценных камней, вставленных в простую поломанную, спаянную оправу.

Таня прекрасно поняла, почему Мейер Зайдер даже в самом своем потрепанном виде сумел произвести столь сильное впечатление на Иду. Ида – бесхитростная душа! Выросшая в самых дебрях, трущобах Молдаванки, вместо детства получившая грубость и жестокость улицы, она никогда не видела таких блестящих мужчин, которые относились к ней уважительно, а не как к полному ничтожеству.

Грязная и пестрая публика Дерибасовской, подгулявшие матросы, мелкие жулики, грубые бандиты сделали душу Иды непроницаемой для всех человеческих чувств, словно закрыв путь любым проявлениям эмоций. Раны в ее душе еще больше растравило неудачное замужество с грузчиком – грязным животным, не имеющим ничего общего с человеком. Сама огрубев, отупев от горя и разочарований, Ида закрылась как сундук, ключ к которому навсегда оказался потерян.

И тут вдруг появился постаревший и потрепанный, но все еще блестящий Зайдер, который как никто другой умел обращаться с женщинами и мог покорить любую, буквально поманив одним пальцем! Таня вспомнила, что еще в далекие времена славы Японца Мейер слыл жутким бабником и все время попадал в какие-то истории с женщинами.

Злую шутку сыграла с Идой судьба! Таня ни за что не стала бы ей говорить, что в те, далекие времена красавчик Майорчик, избалованный самыми роскошными дамами Одессы, даже не посмотрел бы на простую девушку с Дерибасовской, тем более с ребенком! Но жизнь, перетасовав людские судьбы как колоду карт, сделала свой собственный расклад, побив все козыри сразу. И то, что сохранилось от прежнего блестящего облика правой руки самого знаменитого одесского короля, навсегда привязало к себе наивную и бесхитростную Иду.

– Откуда ты взялся? – Таня первой нарушила затянувшееся молчание, вдруг сообразив, что пауза длится слишком долго.

– Из Умани. Сбежал с сахарного завода, – честно признался Зайдер.

– Тебя будут искать, – Тане не понравились его слова.

– Будут, – он криво улыбнулся, – да не найдут.

– Зачем ты здесь? – Таня нахмурилась. – Ходили разговоры в городе, что Котовский хочет тебя убить.

– Кому об этом знать, как не тебе! – недобро усмехнулся Зайдер. – Ты же спишь с правой рукой Котовского.

– Так, – Таня ждала чего-то подобного, – вижу, ты уже навел обо мне справки. Ты в своем репертуаре, Майорчик!

– А то ж! – Зайдер хмыкнул. – Шо я, швицер задохлый, шоб сунуться, как кур в ощип? Но ты ошиб­лась за то. Постный хипиш. Я тебе не враг.

– А кто? – Таня недобро смотрела на него в упор – появление Мейера ей не нравилось все больше и больше.

– Не враг, – повторил Зайдер, и она не поняла, кого он пытается убедить – ее или самого себя?

– Зачем ты пришел ко мне?

– По делу. Помнишь, какие мы дела проворачивали? – тяжко вздохнул Мейер.

– Помню, – Таня нахмурилась, – но сейчас другое время. И совместных дел у нас больше нет.

– Потому я к тебе и пришел, – горько усмехнулся Зайдер, и в его голосе послышалось что-то похожее на искренность.

– Поясни, – Таня прекрасно понимала, что Мейер уже наслышан о ее делах, знает даже о том, что на нее точит зубы Чигирь, который, если бы не Туча, уже обязательно вонзил бы их в ее спину.

– Помощь твоя нужна, – честно признался Зай­дер, – Одессу хочу вернуть. Хоть ненадолго, как было при Мише. Ты знаешь.

– Глупость это. Миша мертв, – Таня смотрела на него в упор. – Многие пытались занять его место, но у них ничего не вышло. И у тебя не выйдет. Сам-то ты это прекрасно знаешь. Потому ко мне и пришел. Но не из-за Миши. А за другим. И вот я хочу знать, зачем.

– Ушлая ты, – Майорчик снова криво улыбнулся, – всегда была зубастая. Еще та шкурка! Недаром за то Миша тебя ценил.

– По чью душу ко мне пришел? – усмехнулась Таня. – Ты лучше прямо говори! Что ты обо мне слышал?

– Слышал, что взялась ты за старое и почти сцепилась с Чигирем. Туча вас двоих и держит, как собак цепных, в разных углах клетки.

– Чигирь тебе нужен? Не поверю! – воскликнула Таня. – Зачем?

– Да ну этого швицера Чигиря, шоб у него уши горели! – в сердцах сказал Зайдер. – Я по-другому до тебя делу.

– Не темни!

– Паук, – выдохнув ненавистное имя, Мейер аж побледнел, – он, сука задохлая. Поперек горла встал! Паук… слышала?

– Слышала. А чего с этим ко мне пришел? Не имею я никакого с Пауком дела. Да и не видела его ни разу в жизни! С чего ты ко мне? – Таня поздравляла себя с тем, что интуиция ее не обманула: Зайдер всегда был скользким и хитрым, но теперь он стал еще и опасным.

– Ой, Алмазная, не тряси рот! Уши отвалятся, – хмыкнул Мейер. – Больно уж шустрая ты чмара, до того погляжу. Все тебе вынь да положь. А тут дело хитрое, темное.

– Вот это ты правильно сказал! – Таня кивнула. – Дело хитрое, темное. С чего я буду лезть в твои дела? Что мне с того станется? Что я-то иметь буду?

– Долю в контрабанде, если поможешь взять Паука! – Было ясно, что Зайдер решил наконец-то открыть все карты.

– Значит, тебя интересует контрабанда… – сказала Таня.

– Нет, – Мейер выдержал ее пристальный взгляд, – меня интересуют его солянки.

Солянки… Таня уже слышала это странное слово, и не раз. А смысл его разными словами, но, в принципе, одинаково ей объяснили и Мишка Няга, и Туча.

Солянками в городе называли места, где можно было купить кокаин и другие наркотики на выбор, например морфий. Никто не знал, откуда пошло это странное слово, с чьей легкой руки, но очень скоро оно прочно вошло в обиход и стало понятно даже тем, у кого раньше вызывало усмешки.

Одессу наводнили наркотики. Кокаин и морфий можно было купить с такой же легкостью, как зубной порошок. Им торговали в парикмахерских и продуктовых лавках, в мебельных мастерских и универсальных магазинах, в кафе и вокзальных кассах. Что же касается модных заведений в центре города, так любимых предприимчивыми делягами новой экономической политики, то не было ни одного кафе, ресторана или кабаре, где наркотики не продавались бы открыто.

Казалось, их употребляли все. Нюхать кокаин не считалось больше зазорным. Даже Туча стал время от времени баловаться им. Изредка остатки белого порошка Таня находила у Мишки. И только она, наверное, была единственным в Одессе человеком из криминального мира, который никогда не нюхал белый порошок. Кокаин вызывал у Тани стойкое отвращение. Наверное, потому, что был похож на сно­творное, которое она привыкла использовать в своих делах с давних времен. А это снотворное вызывало у нее ужас.

Белый порошок наводнил город, и очень скоро в криминальном мире уяснили, что торговля кокаином гораздо выгодней любого налета. В Одессу наркотики попадали двумя способами – по суше и по морю.

Морем их перевозили контрабандисты, получая кокаин с турецких судов, стоящих далеко на рейде от бухты, в открытом море. По суше их везли из соседней Румынии. Сухопутные границы охранялись слабо. А потому никто не контролировал и не проверял многочисленные караваны, постоянно снующие из окрестных деревень. Тем более, что маленькую порцию наркотиков, особенно кокаина, можно было спрятать где угодно.

Наркотиками баловались не только бандиты. Для многих высокопоставленных красных комиссаров они были привычным делом, поневоле приводя к тесному контакту одних с другими.

Солянками называли также склады, где собирались партии товара, полученные контрабандой. После обработки и сортировки кокаин фасовался и отправлялся по точкам продажи. И вот от Тучи Таня уже слышала о том, что большое количество солянок в городе стал контролировать Паук, вступая в смертельный бой с главарями тех районов, где были расположены необходимые ему точки.

Только теперь Таня стала понимать, что Зайдер пытается втянуть ее в такую игру, в которой и сам не понимает ни смысла, ни значения.

– Мне нет дел до Паука, – она пожала плечами, – и мелкие мои дела до солянок – как до неба. Того, что ты сказал, я не хочу и боюсь. К тому же я просто не понимаю, как могу тебе помочь и почему ты пришел с этим ко мне!

– Все просто, – Майорчик смотрел на нее в упор, – возьми Паука. Он не знает тебя в лицо. У тебя опыт. Тебе просто сделать. Сделай с ним то, что ты делаешь со всеми остальными мужчинами. Заведи его в ловушку. Дальше моя забота.

– А что я буду с этого иметь?

– Деньги. Много денег. Разве не ради них ты вернулась?

– Гладко строчишь… А если Паук со мной не по­йдет? Вот если просто не захочет?

– Глупости! Ты красивая. Да кто с тобой не по­йдет? А Паук тебя и в глаза не видел! Он ведь на стреме. Знаешь, как стережется? К нему за версту никто не подойди! Вокруг кодло с пушками да перьями. Чуть что – они тебя в решето. А бабы кто стережется? Наверняка по бабам он ходит. И в постель с бабой кодло он свое не возьмет! – В глазах Зайдера появилось умоляющее выражение: – Ну чего тебе стоит? Ты ж швицеров задохлых бомбишь за пару монет! А тут такой золотой гусь! Да ни в жисть ворота!

– Что потом? – Таня не первый день была в этом мире, и от предложения Зайдера ей становилось все хуже и хуже. – Ты замочишь его, так? А вину на меня свалишь?

– Ну почему на тебя, – Зайдер отвел глаза в сторону, – на другую найди за кого можно… Под любую другую бабу загримируйся.. Делов-то…

– Нет, – Таня смотрела на него в упор, – не сделаю я это, Зайдер. Ничего у тебя со мной не выйдет. И тебе не советую. Возвращайся лучше в свою Умань. Я в такие игры больше не играю. Это не старого фраера усыпить. Тут без головы остаться просто. А у меня дочь.

– Вот ради дочери и подумай! Что ты дашь ей потом?

– Зайдер, я не знаю, что ты задумал, но врешь ты мне нагло. Лапшу на уши вешаешь. Всего ведь не говоришь! Хочешь жар загрести чужими руками. Признайся – ведь к солянкам Паука и Котовский руку приложил? Одним махом двух зайцев замочить хочешь?

Но Зайдер не успел ответить. А Таня, даже если бы очень хотела, все равно не расслышала бы его ответ. Стекла в окнах вдруг вылетели, словно взорвались со страшным звуком. Грохот, звон разбитого стекла – все это взорвалось, вдруг заполнило воздух какофонией адского шума. Но страшно было не это. А то, что в окна полетели камни. С ужасом Таня разглядела над одним из камней дым. Зайдер среагировал мгновенно.

– Бежать! – Изо всех сил он подтолкнул Таню к выходу из комнаты. В коридоре уже была плачущая Ида с Наташей на руках и с вцепившейся в ее юбку Маришкой.

– Быстрей! – Майорчик выхватил из ее рук ребенка, подтолкнул к выходу вторую девчушку и молниеносно выскочил из квартиры. Вслед за ним и Таня с Идой оказались на лестничной площадке. И вовремя.

Взрыв был такой силы, что с петель сорвало входную дверь. А огненные сполохи пламени уже вовсю охватили комнаты квартиры.

Ида кричала и плакала. Дети вопили. Из всех дверей повыскакивали люди. Начался всеобщий крик, шум. Зайдер вывел женщин на улицу.

– Бомбу с крыши бросили, – он растерянно смотрел на застывшее, помертвевшее лицо Тани, – и не говори, что это я.

– Уходим. Быстро, – она молниеносно приняла решение, – будем в другой квартире. Завтра свяжусь с Тучей. Он решит.

Каким-то чудом Тане удалось оставить за собой квартиру в Каретном переулке. Она оплачивала ее все эти месяцы, не собираясь отказываться от жилища, где было собрано столько драгоценных ее сердцу воспоминаний. И вот теперь судьба снова вела ее туда.

Там хранились даже некоторые ее вещи. Найдя запасной ключ под плинтусом возле входной двери, который она всегда хранила там, Таня завела Иду и детей в квартиру. Дорогу Зайдеру преградила в дверях.

– Уходи, Майорчик, – лицо ее было мрачным, а глаза горели страшным огнем, – уходи. Оставь меня в покое! И без тебя…

Она не договорила. Зайдер и так понял. Развернувшись, он быстро заспешил вниз по лестнице.

Глава 11

Окрестности Умани, февраль 1924 года

Голодные бунты, голод 1924–1925 годов. Предостережение Мишки Няги. Пожар в Оперном театре. Предписание редактору Сосновскому

Трупы закопали во рву, за пролеском, там, где заканчивалось заброшенное поле и начинался разбитый тракт. Рытвины, ухабы, воронки делали непроездной старую дорогу. Всего несколько лет назад здесь бушевали бои гражданской войны. Взрывались снаряды, гибли кони и люди. Бои закончились, но дорогу никто не стал восстанавливать. Местные могли обойтись и так.

Село пылало третьи сутки подряд, и большинство старых глинобитных хат, крытых камышом, сгорели дотла. Над пролеском, там, где находились жилища, в небо вырывались снопы густого черного дыма, становясь все реже и реже и тая в воздухе до сероватой, разбавленной временем черноты.

Все началось с хлебного бунта, когда озверевшие крестьяне напали на подводы, груженные свеже­испеченным хлебом, которые везли на сахарный завод. Запах свежего хлеба – с золотистой корочкой, настоящего, из пшеницы, сводил изголодавшихся людей с ума. Как отличался он от зеленоватого, глинистого, с сырой трухой и опилками, тяжелого, как песок, хлеба, который привозили из горда! Те тяжелые кирпичи неприятного темного цвета были похожи на настоящие камни, и во рту от них оставался тяжелый, приторный вкус, как будто от сырой земли. Этот хлеб делали по продпайку, специально пекли для бедноты. Возили его по карточкам в окрестные села, и им нельзя было наесться досыта. Да и много этого ужасного хлеба съесть было невозможно, и от постоянного мучительного голода всех людей терзали боли в животе.

Продразверстку заменили продпайком, но от этого крестьянам не стало легче. Давно прошли времена, когда в крестьянских хатах пекли хлеб – ароматный, круглый и такой воздушный, что буквально таял во рту! Местные хозяйки соревновались друг с другом, чья паляница будет румяней, вкусней и красивей, а рецепты такого домашнего хлеба передавались из поколения в поколение.

Давно не было в крестьянских хатах ни пшеницы, ни ржи. Редкостью была даже желтоватая, противная на вкус и абсолютно несъедобная камышовая мука. Раньше такую муку использовали только на корм для животных. Но теперь даже из нее печеный хлеб казался немыслимым лакомством.

Это в городах при новой экономической политике открывались рестораны и кабаре, а магазины ломились от импортных контрабандных товаров. На селе же большевистские отряды бывшей продразверстки отбирали зерно и хлеб, потому что город не мог прокормить себя сам, а село страдало от неумелой и бездарной политики. Так же, как и в городе, здесь ввели хлебные карточки и выдавали с пересчетом на трудодни тем, кто работал в колхозах или на частных нэпманских предприятиях.

В окрестностях Умани было два сахарных завода. Именно туда сгоняли на работу окрестных крестьян. Но они не хотели идти на завод. Большинство из них предпочли бы работать на родной земле, выращивая урожай, – так, как это делали раньше.

И всем поголовно не хватало хлеба, хотя белый хлеб везли, но раздавали его не людям, а начальству.

Бунт вспыхнул, когда подводы с заводским хлебом пошли через село. По обеим сторонам дороги стояли люди с угрюмыми, изможденными лицами.

– Посторонись! – Возница одной из подвод замахнулся кнутом на худого парня, вдруг преградившего дорогу лошадям, но ударить, не успел. Парень, резко схватив лошадь за узду, остановил ее с такой неожиданной силой, что перепуганное животное даже присело на задние ноги. Это стало сигналом.

Отовсюду полетели палки и камни. Вмиг была перебита охрана – три молоденьких красноармейца в новых, с иголочки, шинелях. На их полудетских лицах застыло недоуменное, какое-то детское выражение, словно они так и не осознали того, что произошло на самом деле.

Трупы красноармейцев крестьяне скинули в заброшенный колодец, хлеб растащили. Возницам нескольких подвод удалось бежать. Один был серьезно ранен вилами и умер по дороге.

Если бы на сахарном заводе поблизости существовала охрана – а она должна была существовать хотя бы теоретически, – то нескольких людей с винтовками и пулеметами хватило бы, чтобы разогнать практически безоружную толпу, вооруженную только вилами, топорами и палками.

Было бы достаточно правильных действий охранников, чтобы пресечь восстание в корне. Однако выяснилось, что начальник всей охраны двух заводов, который должен был бы организовывать их работу, сбежал в неизвестном направлении, бросив свой пост. Охранники – такие же крестьяне, как и их собратья в селе, – разбежались. А к восставшим крестьянам присоединились и другие села. Люди требовали хлеба, требовали прекратить отбирать продовольствие. Воспользовавшись всеобщим хаосом, с завода принялись бежать рабочие. Большинство тащили с собой еще не обработанный сахар. Заводы остановились. Среди начальства началась паника. В ставку Котовского в Херсонской области был послан срочный гонец – ведь сахарные заводы принадлежали именно ему.

Оценив всю серьезность ситуации, Котовский решил наведаться на заводы сам, прихватив с собой первую кавалерийскую бригаду, которой по-прежнему командовал Михаил Няга.

До зубов вооруженные конники прибыли в село ночью и мгновенно приняли на себя бой, победа в котором стала быстрой и очень жестокой.

Часть восставших крестьян полегла под саблями котовцев, которые, после поражения в борьбе с отрядами Махно, соскучились по настоящим боям и были рады возможности реабилитироваться хоть так, одержав такую легкую победу. Остальных задержали не применяя оружия и арестовали на месте.

Арестованных вывели за пределы села, где заставили копать ров. Затем принялись расстреливать. Убивали без всякой пощады всех, кого поймали прямо на улицах села, не делая исключения для женщин.

Вскоре в селе остались только дети и старики. Детей погрузили в подводы и увезли в город, чтобы распределить по детдомам. А стариков бросили на произвол, прекрасно зная, что те скоро умрут сами. Непокорное село перестало существовать. Жестокость расправы поразила окрестные села так сильно, что они зареклись бунтовать. Рабочие были в принудительном порядке возвращены на заводы. Бывшие охранники – посажены в местную тюрьму. На время пребывания Котовского в Умани охраной заводов стали заниматься люди из его отрядов.

Ров с трупами засыпали прямо среди белого дня – Котовский прекрасно знал, что никто не будет интересоваться его деятельность по подавлению бунтов среди местного населения. А если поинтересуются – дадут очередной орден. Жесткость расправы была оправданной: бунт было необходимо подавить в корне.

Котовский, Мишка Няга и несколько полевых командиров разместились в огромном административном корпусе завода, где для приезда начальства были выделены специальные комнаты, обставленные даже с роскошью.

Первый вечер на новом месте закончился грандиозной попойкой и оргией. Ради Котовского согнали местных девушек не старше двадцати лет, насильно врываясь в хаты и забирая их. Впрочем, некоторым из них удалось бежать и спрятаться в пролеске. В конечном счете люди Котовского во главе со своим бессменным командиром так сильно напились, что им было не до плотских утех. Как известно, алкоголь и разврат – вещи не всегда совместимые.

На следующее утро, мучаясь с похмелья головной болью, Котовский занялся делами. Он пытался отыскать следы пропавшего Зайдера. Ему во всем вторил Мишка Няга. Но поиски результата не дали. Служебная квартира Мейера была пуста, а сотрудники завода не знали, куда он делся. Котовский рвал и метал. Мишка Няга только посмеивался.

Кабинет, в котором устроился Котовский, стал напоминать проходной двор. К середине дня он протрезвел настолько, что осознал – дела на заводе идут совсем не блестяще. Воровали все, в том числе начальник охраны, сбежавший Зайдер. В запале Григорий велел расстрелять во дворе завода главного бухгалтера. Мишка Няга продолжал посмеиваться.

Наконец Котовский не выдержал и поинтересовался, почему его друг все время смеется.

– Ты можешь всех тут пострелять, – улыбаясь, ответил Мишка, – но и без того каждая собака знает, что Зайдер подался до Одессы.

– Как до Одессы, давно?

– Да уж как с месяц будет, – Мишка пожал плечами, – люди в Одессе его видели. Мои люди.

– Зачем он туда? – нахмурился Котовский.

– А ты сам как думаешь? – продолжал смеяться Мишка.

– Ничего я не думаю! – огрызнулся Григорий. – Хочешь что сказать – говори!

Кабинет к тому времени заполнился людьми – многие из работников прямо в присутствии шефа занимались конторскими делами.

– Вернуть надо Зайдера! И того… К ногтю! – перестав улыбаться, решительно заявил Мишка, усевшись верхом на стол и болтая ногами, на которых красовались блестящие кирзовые сапоги – верх роскоши в захолустной Умани. – Ты ошибку сделал, что сюда его завез. Вот теперь сам и страдаешь!

– Да какое мне до него дело? – хмыкнул Котовский. – Подумаешь, очередная одесская вошь! Сколько я таких на фронтах грохнул!

– Тех, кого грохнул, те лежат, – ответил Мишка, – а вот Зайдера ты уже не поймаешь, и это большая твоя ошибка.

– Да какое мне до него дело! – повторил Григорий. – Что ты вечно каркаешь, как ворон!

– Ворон – вестник несчастья, но он всегда прав, – убежденно произнес Мишка Няга, – и Зай­дер станет твоим несчастьем.

– Поясни, – нахмурился Котовский, которого смутил убежденный тон Мишки.

– Сдаст он все твои липовые тонны сахара, что ты по продразверстке в Красную армию поставить был должен. Сдаст – как пить дать! – хмыкнул Няга.

– Замолчи, ты… – грязно выругался Григорий.

– Что уж тут молчать? Тут кричать надо! – снова ухмыльнулся Мишка. – Тем более…

– Что – тем более?

– Зайдер тебя убить хочет!

– Что ты сказал? – Котовский был потрясен настолько, что даже выпустил финансовый гроссбух из рук.

– А то, что слышал! Зайдер хочет тебя убить. Он об этом на каждом углу поклялся. Он тебе того, что ты бордель его разгромил, не простил. Да и со времен Японца между вами всегда были вечные счеты. Так что понятно, почему Зайдер хочет тебя убить. Зря ты его из Умани выпустил.

Разговор принял такой интересный поворот, что большинство присутствующих в комнате тут же прекратили заниматься своими делами и стали внимательно прислушиваться.

– Глупость какая-то! – Котовский натянуто хохотнул. – С чего это Майорчику меня убивать? Ничего плохого я ему не сделал! А то, что бордель разгромил… Так время было такое, зачистка.

– А вот увидишь! – Мишка Няга стал мрачен. – Попомнишь мои слова! Ты бы осторожничал получше. Зайдер – он злопамятный. Он ведь не просто так в Одессу поехал.

– Это еще зачем? Что ты имеешь в виду? – было видно, что Котовский расстроен неприятным разговором.

– А то и имею в виду, что надоело Зайдеру на сахарном заводе сидеть. Вспомнил, кем был в прежние годы. Правая и самая верная рука Японца – в Одессе не последний человек. А правильные выводы ты и сам сделаешь.

– Я ведь помог ему, – Григорий нахмурился, – он просил…

– А пословицу ты не слышал, да? Сколько волка не корми, он все в лес смотрит! Тебе надо избавиться от Зайдера! Или вот так спокойно ты дашь себя убить?

– Я не верю, что Мейер хочет меня убить! – убежденно сказал Котовский. – Глупость это.

– В общем, ты как хочешь, а я поскорее возвращаюсь в Одессу, – подытожил Мишка.

– И что ты собираешься делать? – Котовский хоть и не подавал виду, но был явно расстроен этим неожиданно повернувшим не в ту сторону разговором.

– Послежу за Зайдером. Есть у меня весточка от людей, что он присматривает Паука…

– Контрабанда? – сразу понял Котовский.

– А то… Склады. Все солянки. Теперь ты понимаешь, что он присмотрел? Это тебе не сахар по карманам рассовывать!

– Может, ты и прав, – Григорий вздохнул. – От семи смертей бежать, а одной не миновать… Я в последнее время все чаще думаю об этом.

– Не о том думаешь, – упрекнул его Мишка, – о безопасности своей надо думать!

В комнате больше никто не писал и не читал. Уже не скрывая, все откровенно слушали разговор.

Одесса, март 1925 года

Оперный театр был полон. Давали «Корсара», и публика собралась посмотреть знаменитый балет. Впрочем, в зале были не только любители театра. Чтобы «сделать полный зал», как всегда говорили в Одессе, большевики согнали солдат из окрестного гарнизона. Только вернувшиеся с полей жестоких боев, они еще не успели прийти в себя от войны. А потому не особо понимали, для чего их согнали, для какой цели.

В ношеных старых гимнастерках, с ружьями, они очумело ворочали головами по сторонам, явно испугавшись роскоши Оперного театра. Большинство солдат, жителей деревень, никогда не видели подобной красоты, а потому страшно робели перед лицом этого удивительного великолепия, которое в глубине души они все-таки не могли ни понять, ни принять.

Спектакль был юбилейным. И, чтобы хоть как-то отметить знаковую дату, в зале было собрано все городское начальство. Самые именитые большевики города сидели в ложах. В тот год как раз стало появляться понятие «партийная номенклатура». И большинство начальников уже научились ценить себя, а значит, отказывались сидеть среди простых людей.

В одной из лож, вместе с двумя комиссарами и партийным бонзой из Москвы, курировавшим вопросы культуры, сидел главный редактор «Одесских новостей» Владимир Сосновский.

Комиссары и партийный бонза были с женами, которые не упустили возможности пощеголять бриллиантами. Володя Сосновский был один.

Начался балет. Публика вела себя шумно. Солдаты никогда в жизни не видели балет, и подобное зрелище показалось им страшно смешным. Они гыкали, издавали глупые смешки, стучали об пол винтовками. Грязные сапоги и калоши елозили по ковру на полу. Солдаты сплевывали на пол и вытирали жирные пальцы о бархатное покрытие кресел. В общем, все шло по плану. В некоторые ложи подали шампанское. Володя Сосновский вспомнил Мишку Япончика, для которого в оперной ложе всегда накрывали стол. Но Мишка был элегантным, в отличие от красных комиссаров. Они закусывали шампанское бутербродами с тюлькой и сплевывали косточки на пол. Володю Сосновского тошнило с самого начала спектакля.

Оперный театр всегда был для него сказкой, а каждое посещение – праздником. Почему же теперь все это так сильно изменилось?

Из-за перебоев со светом (даже нэп не мог ничего сделать с нехваткой угля на электростанциях) сцену освещал ряд газовых рожков, оставшихся еще со времен французов. Газ был надежнее электричества – его подача регулировалась, но была постоянной. А электричество даже в Оперном театре все еще оставалось роскошью.

Володя был погружен в свои мысли и почти не следил за тем, что происходит на сцене. Но вдруг, опустив глаза вниз, увидел одного из своих журналистов, который яростно махал ему рукой, призывая спуститься вниз. Лицо журналиста было перепуганным, а жестикулировал он так усиленно, что на него шикали с близлежащих кресел.

Попросив прощения у своих спутников, Володя обрадовался возможности покинуть эту ложу, где его уже серьезно мутило от тюльки с шампанским. Он спустился вниз.

Но подойти к своему сотруднику не успел. Оставалось всего несколько шагов, как вдруг… Позже, восстанавливая всю картину в памяти, Володя поразился тому, что запомнил все происходящее достаточно точно. И мог воспроизвести буквально в деталях.

Из первого или второго ряда, то есть совсем близко от сцены, выпрыгнул человек. Это был молодой мужчина в длинном черном пальто. Действия свои он сопровождал воплем. Обогнув оркестровую яму, он промчался по ступенькам на сцену, выхватил из-под полы пальто тяжелый армейский наган и открыл беспорядочную стрельбу по артистам и по зрителям.

В первый момент никто не понял, что произошло. Потом началась паника. Солдаты вскочили, схватились за винтовки. Но было поздно. Одна из пуль попала в газовый рожок, вспыхнул газ. Огненный сноп пламени перекинулся на портьеры, на декорации. Начался пожар.

Дальше был хаос. С жуткими воплями люди вскакивали со своих мест, толкались в дверях. Огонь охватывал всю большую площадь. Пламя перекинулось в зрительный зал. Из оркестровой ямы бежали музыканты.

Надо было спасаться, но Володя оказался совсем близко к огненной стене пламени на сцене и поэтому увидел то, что никто больше не видел. По телу стрелка прошли судороги, он выронил оружие и упал вниз, извиваясь в мучительном припадке. Тело выгнулось в дугу так сильно, что едва ли не висело в воздухе, касаясь опоры только затылком и пятками. А затем рухнуло вниз и неподвижно застыло. Незнакомец был мертв. Еще мгновение – и тело его охватило пламя. Вслед за остальными Володя бросился к выходу.

Пожар в Оперном театре в марте 1925 года вошел в историю Одессы. Огонь бушевал до самого утра. Пожарные команды и солдаты, присланные на подмогу, сбивались с ног. Как всегда в Одессе, проблемой оказалась вода. Ее не хватало, и пламя уничтожало удивительный памятник архитектуры. Город не спал, потрясенный этим страшным событием.

К утру пламя удалось погасить. Но стало ясно, что театр понес большие потери – почти полностью выгорела сцена, серьезно пострадал зрительный зал. Было понятно, что в ближайшее время спектаклей не будет и понадобится много сил и средств, чтобы все это восстановить.

На рассвете в бывшем зале Городской думы на Думской площади заседала специальная комиссия. Как редактор самой крупной газеты в городе Володя Сосновский был приглашен на нее. И скоро стало ясно, что он является одним из главных фигурантов.

– Ваша задача – придерживаться официальной версии! Вы обязаны опубликовать информацию, что возгорание произошло из-за утечки газа. Это все, что должны знать люди, – убеждали Володю.

– Но ведь это неправда! – Обостренное чувство справедливости не позволяло ему промолчать. – Люди видели стрелка из зала… и убийства!

– Это другая сторона вопроса! – Начальник одесской милиции, прищурившись, смотрел на него. – Мы займемся этим расследованием. А вот пугать людей и сообщать об этом в газете совершенно не обязательно.

– Но люди не идиоты! – Сосновский был возмущен до глубины души. – Все говорят о случаях, которые уже были в городе. Убийство гадалки в районе Жеваховой горы, расстрел в «Канители»… Везде было одинаково – убийца умер, едва нанес удар. В городе происходит что-то нехорошее. Люди волнуются. Нужно их успокоить хотя бы тем, что идет расследование!

– Ваше успокоение вызовет в городе панику, а это совсем не в интересах следствия, – заявил начальник милиции.

Председатель ЦК Компартии в Одессе внимательно слушал их перепалку.

– Значит, так, товарищ Сосновский, – в конце концов резюмировал он, – придерживаться официальной версии. Вам будет выдана бумага, чтÓ публиковать в газете. О том, что произошло в Оперном театре на самом деле – ни слова! Если хоть одна лишняя строчка появится – ответите головой! И учтите, ваша буржуйская самодеятельность закончилась. Мы здесь не в игрушки играем. Вы редактор партийной газеты и обязаны придерживаться политики партии. Отправляйтесь писать нужный нам материал!..

Глава 12

Измена Алены. Друг Володи. Угроза чистки. Сон Володи

Сосновский открыл дверь своим ключом и остановился на пороге квартиры. Ему мучительно не хотелось возвращаться домой. С каждым днем он все сильней и сильнее ненавидел затхлый запах этих комнат, унылую, однообразную Спиридоновскую и дом, вернее одноэтажный флигель, похожий на перевернутое корыто. Странно было думать так о доме, и Володя сам не понимал, с чем связана такая непонятная ассоциация, но ничего поделать с этим он не мог.

Вот уже не один месяц Алена пилила его, требуя переехать в более приличную квартиру, соответствующую его новому положению главного редактора самой крупной газеты в городе. Но Сосновский страшно противился этому – и совсем не потому, что был так привязан к тесным и унылым комнатам на Спиридоновской. Просто ему всегда было сложно принять решение. И он не выносил, когда на него давили. Сколько Володя себя помнил, так было с самого раннего детства. Когда на него давили и что-то резко требовали, он всегда делал наоборот.

Но и сам, каждый раз возвращаясь в эту квартиру, думал, что хотел бы уехать отсюда. А в последнее время пришло и осознание – ни комната, ни квартира, ни Спиридоновская были вообще ни при чем. Он мучительно хотел уехать из своей жизни.

В этот холодный весенний вечер Володя возвращался из командировки по области. Время от времени его как редактора газеты отправляли в такие поездки – в окрестные села для встречи с местным руководством, чтобы сделать бравурный репортаж о жизни красного села. Поездки были делом ответственным, поэтому их нельзя было передоверить никому из рядовых сотрудников. Приходилось отдуваться самому.

К счастью, Володя выработал беглый шаблон, по которому и штамповал такие материалы. Писались они в хвалебно-бравурном тоне и были отвратительны до тошноты. Нужно было изменить только название района и фамилии, все же остальное было одинаковым. К удивлению Володи, подобные статьи страшно нравились и сельскому руководству, и его начальству, поэтому писать их было быстро и легко.

В ответ на это начальство разрешало Сосновскому заниматься его любимым криминалом и время от времени публиковать художественные рассказы в газете. И вот в этом как раз Володя и находил главную отдушину.

Ездить по деревням было не так уж плохо, как могло показаться на первый взгляд. Начальство его всегда встречало очень радушно, кормило как на убой. Он также получал богатейший жизненный материал, упоминание о котором никак не могло попасть на страницы газеты.

Так Володя прекрасно видел страшные вещи, которые происходят в селе, – крестьянские бунты, голод, замалчиваемый большевистским начальством. Несмотря на то что продразверстке дали другое название – продуктовый налог, смысл остался тем же самым.

Страшный неурожай 1924–1925 года породил голод. Отряды солдат отбирали у крестьян последнюю еду. Самые состоятельные и предприимчивые крестьяне, сумевшие сориентироваться в условиях нэпа, становились фермерами. Они нанимали на работу своих односельчан и платили им деньгами или едой. Самые бедные либо бежали в город, пытаясь найти там любой заработок, в том числе и криминальный, либо умирали с голоду целыми семьями.

Страшно было видеть людские трупы на фоне бравурных репортажей о жизни красного села. Именно из-за этого Володя, мучительно переживавший из-за того, что нельзя говорить правду вслух, в конце концов невзлюбил эти поездки и стремился сократить их до минимума. Так произошло и в этот раз.

Он должен был вернуться на следующий день, а заночевать в небольшом селе в Николаевской области. Все свои дела и разговор с сельским головой Соколовский завершил еще до обеда. А потом с оказией подвернулся автомобиль начальства из соседнего села, который вечером ехал в Одессу. Володя не видел никакого смысла сидеть в богом забытой деревушке лишние сутки. Лучше было тайком вернуться в Одессу, выспаться и поработать над материалом о массовых убийствах, взяв за основу расстрел в Оперном театре. Он собирался самостоятельно раскрутить эту историю – но нужно было решить, с чего начать. Вот этим, обдумыванием, было бы очень хорошо заняться на досуге. И Володя попросил подвезти его в Одессу. Просьбу выполнили с большим удовольствием, довезли до самой Соборной площади. А оттуда до Спиридоновской было рукой подать.

Сосновский шел и думал о том, что Алены наверняка нет дома, несмотря на поздний час. Все свое время она проводила в театре, в артистических кафе, клубах – да где угодно. Володя не знал большинства ее друзей – тех, с кем она предпочитала проводить все свое время, особенно по вечерам. Но его это устраивало: можно было поработать в тишине, когда никто его не трогал. Присутствие Алены страшно тяготило его, и началось это сразу же после свадьбы.

Они оказались совершенно разными людьми. Им не о чем было разговаривать. Им нравились разные люди, разные книги, разные вещи. Алена не понимала его, да и не могла понять – сводная сестра покойного красного комиссара Патюка, она слишком отличалась от Володи воспитанием, уровнем культуры. В результате жена стала Сосновского раздражать.

Вначале она устраивала жуткие скандалы, сцены ревности и бурные выяснения отношений с истериками, битьем посуды и диким, площадным матом, сочности которого позавидовал бы любой коренной обитатель Молдаванки. Все это страшно коробило тактичного, спокойного Володю. В силу своего характера и воспитании он не мог отвечать ей тем же, то есть оскорблениями и битьем посуды. И он стал ее игнорировать. Алена все чаще и чаще уходила из дома, пропадая в компании новых друзей. Сосновский пытался объяснить все это самому себе тем, что она изо всех сил пытается добиться успеха как актриса, но у нее ничего не выходит, оттого и жуткие срывы. Он не желал признавать очевидные вещи – то, что его брак дал крен.

Думая обо всем этом, но больше о том, как не хочется ему возвращаться в комнаты, которые больше не были его домом, Володя застыл в прихожей, вдыхая спертый запах.

Алена оказалась жуткой хозяйкой. Сосновский же, как и большинство творческих личностей, тоже не был склонен к поддержанию порядка и чистоты. Поэтому постепенно дом стал запущенным и грязным. В квартире появился постоянный отвратительный запах, страшно раздражавший утонченного Володю. В этом запахе была целая смесь самых жутких ароматов – пыли, пригоревшей пищи, спиртного, дешевой парфюмерии Алены, соседских котов, запахов с улицы, которые коренные одесситы называли «тхнет амбре», и прочего, что было даже сложно разделить на мелкие основные составляющие, но что вместе создавало общую вонь.

Сначала Володя пытался с этим бороться – убирал мусор, проветривал комнаты. Но бороться было сложно, когда, возвращаясь по вечерам после работы домой, он заставал уставленный объедками стол, одеколон, разлитый по туалетному столику, ком грязного белья, валяющийся возле кровати, раскупоренную бутылку дешевой водки, не закрытую крышкой, и соседского кота в раскрытой форточке, который, восседая как птица на жердочке, смотрел на Сосновского с надменным и каким-то укоряющим видом.

Трудно было бороться. И Володя постепенно махнул на все это рукой. Выбросив объедки в мусорное ведро, вылив водку в унитаз и шуганув наглого кота, он занимался своими делами, больше не пытаясь наводить ни порядок, ни чистоту.

Но то, что заставило его замереть посреди прихожей, как столб, было не запахом. Это были звуки – мерзкие звуки, которые доносились из раскрытой двери. Отвратительное пыхтенье, гадкий, вульгарный смешок, скрип пружин дивана, хриплая одышка – так дышат пьяные грузчики после разгрузки вагонов, какое-то нечленораздельное бормотание… Володя почувствовал, как вся кровь отхлынула от его лица, когда он услышал эту отвратительную, пугающую смесь.

Как и все чувствительные, творческие, утонченные натуры, он всегда идеализировал окружавшую его жизнь. Свойство писателя – быть наивным до бесконечности, впитывая все обнаженной, ничем не защищенной душой. Но иногда жизнь врывалась со всей своей ужасающей грубостью, нанося мучительный удар на поражение в самое сердце, и тогда Володя испытывал просто мучительную боль.

Он замирал, чувствуя, как кровь, превратившись в лед, вдруг застывает в его жилах, и эта отвратительность жизни пудовыми гвоздями прибивает ступни к земле. В такие жуткие моменты сложно не то что дышать, просто пошевелиться.

Это был именно такой момент. И отвратительное пыхтенье, в котором была только грязь и пошлость и не было никакой гармонии, просто прибило его к земле, заставив закрыть глаза.

Пыхтенье, сопение, одышка загнанных зверей усилились, согнав Сосновского с места. Он медленно пошел к комнате, широко раскрыл дверь.

Кто это, Володя не знал. Какой-то толстый мужик с жирным затылком и массивной спиной, который лежал на его жене и пыхтел, как паровоз. Сосновский отчетливо видел бесстыдно раскинутые в стороны ноги Алены, голые груди, свисающие по бокам, длинные рыжие пряди на грязном ковре…

Он стоял и смотрел как бы со стороны на эту вульгарную, отвратительную картину, не понимая, как можно так уродливо, так некрасиво заниматься любовью – хотя конечно же это была не любовь.

Услышав звук, мужик остановился, обернулся к двери. Володя увидел простецкое круглое лицо, телячий испуг в круглых, тупых глазах. Чем-то этот мужик неуловимо напомнил ему Патюка. Может быть, он просто был похож на него внешне – туповатого вида блондин с жирной физиономией, достаточно наг­лый для того, чтобы удовлетворять свою грязную, скотскую похоть с чужой женой.

Вскочив, мужик вдруг заметался по комнате, подбирая свою одежду, разбросанную вокруг. Затем пулей вылетел в раскрытую дверь. Он был не только вульгарным, но и трусливым. Володе вдруг захотелось расхохотаться.

Алена завизжала. Натянула на себя халат, разрази­лась рыданиями, затем полилась истошная, бессвязная брань.

Не обращая на нее никакого внимания и не говоря ни единого слова, Володя прошел в спальню, достал с полки шкафа старинный чемодан, обитый тонкой свиной кожей с позолоченным тиснением – с этим чемоданом Володя приехал в Одессу. Раскрыв его, он принялся собирать все свои вещи.

Алена стояла за его спиной. Она кричала и плакала. То поливала площадной бранью, обвиняя во всем, то умоляла не уходить. Странно, но Володя почти физически не слышал ни одного произносимого ею слова. И если бы его попросили пересказать ее речь, он ни за что не смог бы повторить.

Наконец вещи были собраны. Свои рукописи Володя сложил в отдельную папку. Взял пишущую машинку со стола. Ключи оставил в прихожей, на столике рядом с вешалкой. И перешагнул порог, точно зная, что в эту квартиру больше не вернется. Никогда. Странное дело, но в первые минуты, шагая по темным ночным улицам под порывами ледяного ветра, Сосновский чувствовал только острое чувство облегчения. Такое острое, что от него хотелось плакать.

Володя переночевал в редакции, взяв ключ у ночного сторожа. Как главный редактор он мог находиться в помещении редакции хоть круглосуточно, но на следующее утро Сосновский пошел в Каретный переулок. К счастью, квартира, в которой он жил раньше, была свободна. Володя снял ее и в тот же вечер перенес из редакции все свои вещи. У него было такое чувство, словно он вернулся домой…

Девушка из типографии удивленно вскинула глаза на Володю, облегченно вздохнув в тот момент, когда редактор Сосновский протянул ей последнюю, внесенную красным карандашом правку. Обычно правка гранок перед сдачей номера в типографию была долгим процессом. Вооружившись красным редакторским карандашом, Володя «строил из себя Хейфеца» – как он сам называл этот процесс. Он тщательно правил чужие материалы, менял их местами, снимал с печати и делал прочие серьезные вещи, которые так ненавидели все репортеры мира, особенно молодые. Сам Володя получал от этого процесса газетной инквизиции истинное удовольствие, поступая с чужими материалами так, как когда-то поступали с его статьями. Его опьяняла власть. Но в газете большевиков не находилось репортера, который поступил бы с ним так, как когда-то поступал он сам: в те моменты, когда, врываясь в кабинет к Хейфецу, говорил, что все эти редакторские правки всего лишь мелочность, злобность и самодурство.

Но в тот день Володя справился с газетным процессом не удивление быстро. Он немного сократил основные статьи, урезал новости, расширил сводку с партийного съезда и поступил невероятно мягко со статьей одного репортера, которую, в нормальном состоянии, порезал бы на треть. Все это он сделал со всеми газетными полосами очень быстро, в течение часа, и отослал девушку из типографии обратно на рабочее место.

Затем, тяжело вздохнув, поднялся из-за стола, собрал в кожаную папку необходимые документы и так застыл, печально глядя перед собой. Сосновскому было страшно.

Страшно ему было достаточно долго, еще с ночи, когда, промучившись до рассвета, он принял непоколебимое, ну просто нерушимое решение. Он решил поступить так, как требовала его совесть. И заодно покрыть себя нестерпимым позором. Володя решил развестись. Для бывшего князя Сосновского поступить так, пусть даже с неверной женой, означало несмываемый позор.

В среде, из которой вышел Володя, в которой так долго и счастливо жили его родители, разводов не существовало. Развод бросал на весь род грязное, позорное пятно. Он словно подчеркивал несостоятельность мужчины, который не справился с грузом взятых на себя обязательств и позорно капитулировал. Это было мерзко, унизительно, словно подчеркивало ущербность. Разведенных людей не принимали в приличном обществе. Они становились изгоями. И Володя не сомневался, что родители переворачиваются в гробах от его решения.

Все изменилось с приходом большевиков. На какой-то период брак перестал быть таинством, мгновенно потеряв свою значимость. Новая мораль допускала между мужчиной и женщиной такие отношения, которые прежде были абсолютно невозможны без брака – к примеру, совместное сожительство.

Но очень скоро большевики осознали свою ошибку, поняв, что чем больше независимым становится человек, тем сложнее им управлять. И превратили брак еще в один рычаг управления, придав ему несколько другую, уже не моральную, а социально-политическую окраску. Вновь принялись осуждаться разводы, и большевики делали все для того, чтобы уменьшить количество разведенных в своих рядах. Развестись означало вызвать огонь на себя. Но, несмотря на это, Володя собирался поступить именно таким образом.

Дверь его кабинета распахнулась, и Сосновский увидел на пороге человека, которого ожидал увидеть в этот день меньше всего. Но, тем не менее, был безмерно рад. Это был его друг Павел Дыбенко, один из самых больших людей не только в Одессе, но и во всей УССР.

В Одессе располагалась важная воинская часть – Управление 6-го стрелкового корпуса Украинского военного округа Вооруженных сил Украины и Крыма. И командиром корпуса был назначен Павел Ефимович Дыбенко. Володя пришел к нему брать интервью – это было необходимо для парадного выпуска газеты, посвященного одному из майских праздников. Они разговорились, затем продолжили общение. И с тех пор их связывала достаточно крепкая дружба.

Павел Дыбенко был старше Сосновского. Опытный командир, он прошел все фронты гражданской войны, но ничем не напоминал подлеца Патюка. В глазах Володи Дыбенко был похож на настоящего офицера царской гвардии. Он чем-то напоминал его старшего брата. В нем была воинская доблесть, честь, достоинство и все те редкие качества, большинство из которых в новом времени были утрачены. Несмотря на то что Дыбенко не умел наушничать и доносить, он сделал блестящую карьеру, став одним из первых людей в городе. Но то, что он стал очень большим начальником, ничуть не испортило его.

Дыбенко не зазнался, не испортился, поэтому его любили и ценили не только начальство, но и подчиненные. С Володей же его связывала некая общность взглядов, какая-то тонкость натуры, в общем-то удивительная для военного.

– Откуда ты? – Сосновский не поверил своим глазам – вот уже много дней его друга не было в городе, и он знал, что в области происходит что-то серьезное.

– Отовсюду. Из Херсонщины, – Дыбенко неопределенно махнул рукой. Володя знал, что в области вспыхивают жестокие крестьянские бунты, но об этом нельзя было говорить. – Вот, приехал только и сразу к тебе, – выдохнул. – Да ты, я вижу, уходишь? Начальство вызвало на ковер?

– Если бы… – Володя заметно помрачнел, – нет. С начальством как раз все в порядке. Тут такое дело… Ты на машине? Подбросишь до суда?

– Куда? – Дыбенко не поверил своим ушам.

– Или до загса, я не знаю… – Володя сник. – В загс правильнее, наверное, будет, – начал он. – Я, видишь ли, с женой… С бывшей женой решил развестись…

– Так, – лицо Дыбенко вдруг стало невероятно серьезным. – Из дома, как я понимаю, ты ушел? Есть где жить?

– Ушел, – вздыхая, кивнул Володя, – я теперь в Каретном переулке живу. Старую свою квартиру снял.

– Ясно, – четко, по-военному отрезал Дыбенко. – Значит так, сейчас мы едем к тебе домой и говорим. С работы уйдешь – не проблема. Один день можно. Надо говорить.

– Да не о чем разговаривать! – Володя только рукой махнул горестно. – Я уже все решил.

– Я сказал едем! – Дыбенко был настроен решительно. – И коньяк хороший возьмем!

Сосновский попытался было протестовать, но друг выдворил его из кабинета…

Позже, уютно устроившись за столом под большим матерчатым абажуром, Володя рассказывал свою историю.