Сам Миша жил во флигеле для прислуги, в глубине сада, за домом, в уютной деревянной пристройке. И от нее было еще ближе до моря, чем из самого особняка. Это был маленький домик, состоящий из двух уютных небольших комнат и кухни. Флигель был оборудован со всеми удобствами – там была даже ванна, что было делом совершенно немыслимым для прислуги. Но, несмотря на такую роскошь, Таня не любила здесь бывать.

Она вообще не любила Французский бульвар. Заброшенные павильоны кинофабрики, мимо которых шла дорога вдоль бульвара, вызывали в ее памяти череду мучительных воспоминаний. Таня вспоминала о своем киношном прошлом, о Вере Холодной, которую так и не смогла спасти, о казни Петра Инсарова – с каким достоинством и как красиво он встретил смерть… Эти тени прошлого вставали каждый раз перед глазами Тани по обеим сторонам дороги, когда она ехала в пролетке или в трамвае, который запустили по Французскому бульвару. Они, эти воспоминания прошлого, выходили из мрака и молча смотрели на нее, и под взглядом этих призраков с Тани слетали все остатки уверенности, приобретенной с таким трудом.

Но допустить Мишку в свою квартиру она не могла – Таня скрывала эту связь и от Иды, и от Цили. А потому ей приходилось ездить на Французский бульвар.

В ту ночь она осталась у Мишки во флигеле. У нее раскалывалась голова, и она рано заснула, несмотря на то, что Мишка сидел в гостиной, и в пламени затухающего камина рассматривал какие-то старые журналы, еще царского времени. Таня просто диву давалась – и откуда он их только брал?

К своему удивлению, она обнаружила, что ее любовник любит читать. Это было абсолютно неслыхано для цыгана из табора, каким привыкла считать его Таня! Впрочем, сам Мишка тщательно скрывал это редкое умение – читать и писать – от всех. Но Таню не так-то легко было провести! И, обнаружив, что Мишка не только отлично читает, но и весьма грамотно пишет, она призвала его к ответу: откуда?

– Меня научил старый священник, – сильно смутился Мишка, но в конце концов сдался: – Я к нему ходил. Наш табор стоял под Кишиневом. И там священник был, церковь поблизости.

– Но почему он тебя учил? – удивлялась Таня.

– Умным считал. Говорил, что если учиться стану, далеко пойду. Но я не учился, – вздыхал Мишка.

– Ты же пишешь без ошибок! – Таня была поражена, случайно прочитав письмо Мишки к одному из комиссаров.

– Да, это так, – Няга забрал у нее письмо.

– И читаешь… Газеты, книги, журналы. Я ни разу за всю свою жизнь не видела вора, который любил бы читать!

– А я вообще отличаюсь от всех остальных, – фыркнул Мишка, но было видно, что по какой-то непонятной причине ему не понравились слова Тани. – Я не читать, я лошадей люблю. Я ведь к Котовскому так и попал, из-за конницы.

– Как это? – заинтересовалась она.

– Наш табор в Бессарабии стоял, под Аккерманом, и у нас был самый лучший табун во всей Бессарабии. Ну, я и помог Котовскому добыть лошадей.

– В Бессарабии или под Кишиневом? – Аналитический ум Тани сразу цеплялся за несоответствия.

– И там, и там… Да везде, – Мишка пожал плечами и быстро перевел разговор.

И он продолжал читать. Все чаще сидел в гостиной, листая старые журналы, которые приносил пачками. И проводил за этим занятием часы.

Сон Тани был некрепким, поэтому она почти сразу услышала раздраженные голоса и открыла глаза. Мишки рядом не было. Он еще не ложился. Таня удивилась. Потянувшись к изящным серебряным часикам – подарок самой себе, – она увидела, что сейчас четыре часа ночи. Со стороны двери слышались гневные голоса. Один принадлежал Мишке, другой – мужской, но тонкий и визгливый, был ей незнаком. Голоса звучали одновременно, поэтому слов нельзя было разобрать. Судя по интонации, шла ссора, и ссора серьезная.

Таня поднялась с кровати и накинула на плечи теплую шерстяную шаль. Она решила выйти. Но, едва приблизилась к дверям, столкнулась с входящим Мишкой. Он сжимал кулаки. Волосы его были взъерошены, а глаза горели недобрым огнем.

Увидев ее на ногах, Няга сразу накинулся:

– Зачем ты встала? Шпионишь за мной?

– Уймись! – Тане была неприятна его вспышка. – Очень мне надо за тобою шпионить! Вы так орали, что меня разбудили.

– Что ты слышала? – схватив Таню за локоть, Мишка резко притянул ее к себе. Хватка у него была железная, она почувствовала боль.

– Пусти! – Таня попыталась вырваться, но не тут-то было. – Ты совсем с ума сошел? Пусти немедленно, ублюдок!

– Извини, – Мишка выпустил ее руку, – просто этот гад меня довел. Вот и срываюсь на тебе.

– Кто он?

– Паук, – Мишка тяжело вздохнул.

– Паук? – переспросила Таня.

– С Пресыпи. Он мне палки в колеса ставит. Нескольких человек из-за него потерял. Лезет к морю.

– Контрабанда? – Таня прекрасно понимала суть их войны.

– Именно! Но он не получит, что хочет. Идем спать! – резко отозвался Мишка…

Теперь Таня вспомнила тот разговор и решила отправиться на Французский бульвар, обо всем расспросить.

Глава 7



Рыжак. Изящная статуэтка. Старуха из обоза. Возвращение Зайдера

Таня отодвинула щеколду на скрипучей калитке и почти сразу столкнулась в дверях со щуплым рыжеволосым мальчонкой лет семнадцати по кличке Рыжак. Это был неизменный адъютант Мишки – смышленый, расторопный паренек с лучезарной улыбкой, со светло-серыми глазами и такой озорной россыпью солнечных веснушек, что Тане всегда было радостно на него смотреть.

– Подобрал в одной деревне, – рассказывал Мишка его историю, – родители его умерли, а он, мальчонка совсем, рядом с мертвыми в хате сидел. Малец, нечесаный, грязный. Я и взял себе. С тех пор он всегда со мной. Название села даже не помню. Давно это было.

– Но он же не цыган? – удивлялась Таня.

– Нет, конечно. Украинец. Наша, украинская деревня была. Недалеко от Одессы.

– Я думала, ты к себе цыганенка какого возьмешь из своего табора.

– А какая разница? Наш украинский даже лучше будет!

Рыжак, по-собачьи преданный Мишке, был готов за него и в огонь, и в воду. Таня даже не знала, как его имя – ведь его называли просто Рыжаком. И вот этот мальчишка выскочил прямо на нее, держа в руках какую-то кожаную папку.

– А Миша в Херсон поехал! – выпалил Рыжак, увидев Таню. Ей всегда казалось, что мальчишка немного ревновал, и теперь в его голосе она отчетливо услышала нотки злорадства.

– Как в Херсон? – удивилась Таня. Она ничего не знала об этом.

– Его из штаба послали! Срочной депешей. Он на вокзале сейчас. Вот, документы важные ему везу.

– Ну, вези. А когда вернется хоть?

– Дня через два-три, не раньше. Он мне вас велел предупредить. Но я после того, как он уедет, хотел.

– А что там в Херсоне, не опасно? – Таня поняла, что Рыжак не собирался выполнять поручение Миши и ее предупреждать.

– Не-а, в штаб местной дивизии сказали депешу отвезти. Вроде как важно.

– Ну ладно, – Таня вошла в калитку, все равно намереваясь идти во флигель.

– А вы куда?

– Во флигель, разумеется. Тебе-то что?

– Так нет Миши!

– А тебе какое дело? – В голосе Тани прозвучала злость. В последнее время этот наглый сопляк раздражал ее все чаще и чаще. – Ты иди, куда шел!

Очевидно, мальчишка понял, что нарываться не следует. Поэтому выскочил в калитку, недобро глянув в сторону Тани.

Она вошла во флигель. Аккуратностью Мишка не отличался – вещи его были разбросаны, на столе валялись куски хлеба, колбасы, стояла тарелка с остатками какой-то засохшей каши, над всем этим возвышалась почти полная бутылка домашнего красного вина… В отличие от всех остальных бандитов, Мишка почти не пил. Позволял себе только немного вина и никогда не прикасался к водке. И Таня тоже с интересом отмечала в нем эту странность. Для криминального мира это было необычным явлением.

План ее был прост. Воспользовавшись отсутствием Мишки, она решила обыскать его жилище, чтобы как можно больше узнать о своем любовнике и, если повезет, о Пауке.

Это было не впервые, когда Таня обыскивала чужие квартиры. А потому она действовала достаточно методично.

Но первая неожиданность постигла ее прямо в спальне – вдруг выяснилось, что у Мишки нет ни писем, ни фотографий, ни документов, ничего, что могло бы хоть как-то пролить свет на его жизнь. Только носильные вещи – не много, но очень хорошего качества. Оружие – два нагана, револьвер с ручкой, отделанной перламутром, сабля, похоже, наградная. Патроны к наганам и почему-то к винтовке. Полевой бинокль. И всё. Таня тщательно обыскала полки в шкафу, ящики комода – абсолютно ничего, словно Мишка старательно скрывал от всех всю свою жизнь!

В гостиной не было ничего интересного, кроме стопки журналов, которые лежали прямо на полу возле стены. Таня задумалась. Отсутствие результата тоже было результатом. Странный обыск принес не ответы, а новые вопросы. Что с ним не так?

Внезапно, подчиняясь какому-то странному порыву, Таня пошла в спальню и отогнула матрас. И сразу поняла, что не зря. Под проволочной сеткой она разглядела небольшую шкатулку. К счастью, та была не заперта. Таня раскрыла ее.

Из шкатулки ей на ладонь выпала фигурка лошади – коричневая, полированная статуэтка, выточенная из красного дерева, невероятно изящная и красивая!

Несмотря на то что лошадка была необычной, вряд ли она представляла собой материальную ценность. Таня с интересом рассматривала эту деревянную фигурку. Было понятно, что лошадка бежит – грива ее развевалась по ветру. От всего силуэта веяло свободой и силой. Почему Мишка хранил ее с такими предосторожностями? Почему – под матрасом кровати?

Таня потрясла шкатулку, внимательно рассмотрела со всех сторон. Не было ни записки, ни таблички. Еще одна загадка. И Таня дала себе слово ее разгадать. Затем она аккуратно вернула шкатулку с лошадкой на место, поправила постель. И быстро ушла из флигеля, чтобы не задерживаться в этом неприятном для себя месте.

* * *

Подводы тянулись по размытой дождем дороге от лимана. Грязь была неимоверной. Чавкая расшатанными колесами в жиже непролазного болота, они двигались медленно, останавливаясь каждые десять минут. Скорость уменьшал тяжелый груз – заполненные доверху мешками и тюками, подводы оседали колесами в расползающейся дороге. Помимо груза в них мест не было, а потому сопровождавшие обоз брели пешком по грязи, несмотря на то, что большинство из них составляли женщины и дети.

В те тяжелые времени люди собирались в обозы и шли все вместе до города, боясь вечных нападений в окрестностях. Банды, дезертиры, уголовники – кого только не было на дорогах, ведущих к крупному городу! Обороняться от них проще было всем скопом. Потому и тянулись в Одессу караваны подвод, сопровождаемые беднейшими жителями сел, которые стремились попасть в город в попытках найти хоть какую-то работу и тем спасти себя и детей от голодной смерти.

В основном это были женщины с детьми и старики, остатки когда-то больших и крупных семей, которые разделила и уничтожила война.

Дети плакали от холода и усталости. Самых маленьких все же старались усадить на верх подвод. Устроившись на грудах тюков, они начинали весело болтать ногами – дети оставались детьми. Обосновавшись, они воспринимали как необычное приключение даже это унылое странствие по бездорожью. И если им время от времени перепадали яблоки или сухари, они оглашали унылые окрестности заливистым детским смехом.

Обоз, как правило, сопровождало несколько вооруженных большевиков. Скидываясь, крестьяне нанимали таких солдат из красных отрядов, расположенных поблизости. Без охраны было никак нельзя – лихих людей могли отпугнуть лишь солдаты с оружием и в форме. Только при виде винтовки грабители убавляли прыть. А так их не смущало ничего – ни убогая одежонка нищих сельских женщин и детей, ни скудные крестьянские пожитки, завернутые в рваные платки, продетые на палку. И лишь при виде оружия грабители могли отступить. А потому без охраны не отправлялся ни один обоз, который должен был без потерь прийти в Одессу.

Старуха с мрачным лицом и косматыми бровями брела вместе со всеми, с трудом переставляя ноги в грязи. Дрожащими старческими пальцами она держалась за ближайшую подводу. Рваный пуховый платок съехал в сторону, обнажая растрепанные седые волосы, похожие на паклю, и огромную бородавку на крючковатом носу. Судя по выражению лица, старуха была злой, и эту злость только усугубляли сложности тяжелой дороги. А между тем вид ее был жалким – таким же, как и у всех остальных, уныло покорившихся своей судьбе и жадно вдыхающих запах тины с лимана, разлитый в воздухе.

– Ты бы села, бабка, с краю, – не выдержал молоденький красноармеец, держащий за узду тощую лошадь, запряженную в подводу, чьи худые ребра выступали сквозь сморщенную, вытертую кожу.

– Потерплю здесь… – буркнула старуха, затем добавила: – Одесса ведь скоро?

– Да входим уже. Вишь, вон Жевахова гора, – вскинул руку солдат, оказавшийся местным, – а там и Пересыпь недалеко. Вот и будем в городе.

– А чего не за под заставы идем? – Старуха зло зыркнула на него черным глазом.

– Здешняя, что ли? – удивился красноармеец.

– Мабуть, и за то. А мабуть, не до твоего ума дела собака хвостом чесала, – отрезала старуха. – Я за заставу говорю! Где не там идем?

– Так за заставу сплошные патрули, как чиряки до задницы! – встрял в разговор еще один солдат, постарше. – Оно тебе надо? Документы шмонать будут, оно такое. У тебя документы за порядок, или как?

– Или как, – прокомментировал первый солдатик, видя, что старуха сохраняет зловещее молчание, при этом громко хохотнул, и странный смешок неприятно повис в воздухе.

Было ясно, что ни у старухи, ни у всех остальных нет документов, да и откуда им было взяться! Кто стал бы их выдавать в том бедламе, когда за день могли смениться все возможные власти? Даже в городе с документами была напряженка, их перестали выдавать до лучших времен – административная неразбериха, нехватка бумаги, отсутствие новых законов… Что уж говорить о селе, в котором вообще не существовало ничего, коме нищеты, голода и хаоса.

– А ты давно, бабка, в Одессе была? – спросил молоденький солдат, просто, чтобы поддержать разговор – уж очень тоскливо было шагать по разбитой дороге в свете пасмурного, холодного дня.

– До чего тебе? – почему-то насторожилась старуха.

– Так, за просто… Я Одессу страсть как люблю! Никуда бы в жизни от нее не уезжал! Да судьба шо собака – как куснет, так не очухаешься.

– И не уезжал бы, – буркнула старуха, – сам до красных попер. Так за шо сопли разводить?

– Э, ты, бабка, не понимаешь! Если ты выбираешь – тогда могешь до зубов точить, а если за тебя выбирают? Вот ты до кого в Одессу, бабка, идешь?

– До онука. А тебе чего? – заметив, что съехал платок, бабка поправила его, сдвинув на глаза так сильно, что лицо почти все скрылось в тени.

– Да ничего. Странная ты какая-то! – пожал плечами солдатик. – Просто поговорить хочу. Отчего не поговорить с человеком, чтоб скуку прогнать в дороге?

– До онука, – повторила старуха, – в Одессе у меня онук живет. Чай, будет привечать бабку.

– Будет, конечно, – сказал солдат, и вдруг, приподнявшись, присвистнул: – Черт, не повезло! На конников напоролись.

– Что за конники? – спросила старуха, не в силах скрыть дрожащих ноток в голосе, выдающих сильное волнение.

– Да конники, отряд здесь неподалеку стоит… – и, вздохнув, солдат принялся шарить по карманам в поисках пропуска.

Всадники налетели как вихрь, окружили, остановили обоз, рассыпались вдоль подвод. К солдатам подъехал черноволосый молодой красавец, лихо гарцующий на гнедом коне.

– Командир конного отряда Михаил Няга! Предъявить документы, пропуски. Откуда следует обоз?

– Из Вознесенской губернии, – солдат протянул пропуски, выписанные по форме комендантом того села, откуда они вышли.

– Нет больше губерний, товарищ, – строго сказал командир конницы, – были, да все вышли. Революционную субординацию понимать надо!

– Будешь тут понимать… – фыркнул солдат.

– Так, ясно, – командир быстро пробежал глазами пропуск, – пусть все сопровождающие обоз приготовят документы.

В этот момент раздался странный звук. Навалившись на телегу, старуха забилась в судорогах, затряслась всем телом, издавая утробный горловой вой. Глаза ее закатились, а на губах показались белые хлопья пены.

– Падучая! Ложку надо! – выкрикнул солдат, который был постарше.

Откуда ни возьмись появилась ложка. Солдат всунул в рот старухе ручку, чтобы та в припадке не откусила язык. Приступ выглядел страшно.

– В больницу ее надо, – сказал он, – падучая у нее. Надо хоть дойти до города.

Двое солдат приподняли старуху и усадили на край подводы, где, повалившись набок, она продолжила биться в судорогах. А на лице командира конницы появилось отвращение.

– Ладно, проезжайте. Черт с вами! – махнул он рукой. Всадники расступились, пропуская длинную цепь подвод. Дети и женщины с интересом рассматривали новенькую, с иголочки, форму всадников.

Припадок старухи прошел, едва обоз пересек границы Пересыпи. Затихнув, она как мертвая лежала на боку. Веки ее были полузакрыты. Вышли к Балковской. Тут старуха открыла глаза и соскользнула с подводы.

– Здесь выйду. – Выглядела она совершенно нормально, так, будто и не было никакого припадка.

– Да куда ты пойдешь? – вскинулся солдат. – Дай хоть до больницы Еврейской тебя доведу!

– Прошло уже, – и, сунув солдату несколько мелких монет, старуха отделилась от обоза и свернула в ближайший переулок, быстро семеня. Но, едва обоз скрылся из глаз, она задрала полы обтрепанной юбки, под которой оказались новые мужские сапоги, выплюнула кусочек мыла, с помощью которого выдала пену в припадке падучей, и припустила вперед уверенным, быстрым шагом.

В конце переулка стоял черный автомобиль. Старуха постучала в стекло водителя. Оно со скрипом поползло вниз, обнажая улыбчивую физиономию в кепке. При виде старухи мужчина за рулем расхохотался:

– Зайдер! Что за вид!

– Позже ржать будешь, – Мейер Зайдер (а в обличье старухи был именно он) быстро сел на заднее сиденье машины, – давай дуй отсюдова! Умер во мне великий актер. Не своим делом я был занят в жизни.

Автомобиль тронулся с места. Мейер Зайдер снял платок, седой парик, отлепил бородавку с носа и с отвращением снова сплюнул.

– На суку эту прикоцаную наткнулся, не поверишь, – зло сказал он, – на тварь эту, Нягу.

– Они в Херсон едут, – весело ответил шофер, бывший бандит из банды Японца и друг Зайдера, – должны были с вокзала тронуть, а потом дернули конницей.

– Все ты знаешь! – зло огрызнулся Зайдер.

– Так за него цельный город говорит, – пожал плечами бандит, – говорят, шо он за Одессу вернет Котовского, за авторитет. Такие слухи ходят.

– Наше вам здрасьте… Не было беды! – пробормотал Мейер, продолжая переодеваться. Вскоре он вернул себе прежний облик. – И так в город крадучись входить… А еще с этим…

– Тут обмозговать надо. Туча тоже супротив него будет. И многие в Одессе.

– Обмозгуем, – бросил Зайдер, уставившись в окно автомобиля, за которым уже мелькали родные, знакомые улочки окраины Слободки.

Медленно и осторожно автомобиль въехал в низкие кованые ворота и, заурчав, остановился в мощенном камнем дворе. Шофер заглушил двигатель. Кряхтя, Зайдер вылез из машины и остановился перед входом в кособокий одноэтажный дом. Вокруг стояла сплошная пугающая, плотная тишина. Только изредка отдаленный собачий лай пытался ее нарушить и тут же таял в воздухе отдаленным, призрачным воспоминанием.

– Ну, до тебя ждать не буду. Серьезные люди до тебя тут, – шофер вылез из машины следом за Зай­дером, запер ключом дверцу, – обмозгуем опосля, как что. Как сыскаться, ты знаешь.

– Знаю, – Зайдер кивнул, шофер растворился в темноте. Мейер осторожно стал подниматься на крыльцо по кривым ступенькам.

Просторная, прилично обставленная комната была ярко освещена лампой под цветастым абажуром, висящим над столом, и керосиновыми лампами, стоящими вдоль стен на комоде и тумбе. За столом сидели двое: местный вор по кличке Соляк, который контролировал всю Пересыпь, заслужив это право в жестоких схватках не только с бандитами, но и с большевиками, и друг Зайдера и покойного Японца по кличке Монька Законник.

Когда-то давно, в самом начале расцвета карьеры Мишки Япончика, Монька Законник, которого тогда звали Моисей Кац, был преуспевающим адвокатом по уголовным делам, всегда выступающим на стороне бандитов. На вытягивании одесских уголовников из рук жандармов и царской охранки он здорово разбогател. Но, питая необъяснимую ничем тягу к бандитскому, криминальному миру, скоро стал своим среди отпетых уличных королей и воров. Позже Кац стал личным адвокатом самого Японца и не раз помогал ему выкручиваться в самых сложных ситуациях.

Потом случился полный развал страны, а вместе с ним заодно рухнула и царская охранка, и все международное уголовное право. К власти медленно и уверенно стали продвигаться большевики. И тогда Моня Кац сделал неверный выбор, ставший роковым для его жизни.

Вся его семья – родители, братья, сестры, жена с детьми, родственники жены покинули Одессу во время первой эвакуации, когда рухнула власть французов. А когда французы покинули город и из Одессы в далекие края стали уходить корабли, Моня Кац принял решение, а затем воплотил его в жизнь. Решение было такое: он остается в Одессе. Моня был из тех людей, для которых абсолютно немыслима была жизнь без любимого города. И действительно Одесса порождала гораздо больше таких людей, чем все остальные города, вместе взятые.

Моня Кац просто не мог уехать из Одессы. Он был коренным одесситом, в его крови были Дерибасовская и Молдаванка, и Пересыпь, и море, и Большой Фонтан… И вот вся его семья уехала, а он остался абсо­лютно один.

Одновременно с семьей он потерял и работу, и адвокатскую славу – смешно было судиться в мире, где больше не существовало ни статей, ни уголовного или гражданского права, ни законов, а все дела решала пуля в лоб. Старые законы ушли в прошлое и больше не работали. И Моня, получивший в новом мире пренебрежительную кличку Законник, остался не у дел.

Какое-то время ему позволяло продержаться на плаву заработанное прежде состояние, но и оно стало обесцениваться с катастрофической скоростью. И Моня стал зарабатывать тем, что начал давать различные советы, при этом абсолютно незаконные, тем, кто хотел выкрутиться из спорных ситуаций. Он по-прежнему был своим в криминальном мире. А его изощренный ум позволял находить лазейки там, где для других была глухая стена. Плюс помощь тем, кто хотел скрыться от закона, залечь на дно, а еще поиск и сбор информации, организация каналов для изготовления и сбыта фальшивых документов – и скоро Моня вновь начал зарабатывать очень хорошо. А новые времена нэпа вообще стали для него золотыми. Он руководил несколькими подпольными биржами и так преуспел, что накупил недвижимости – дома на Слободке, Молдаванке. Среди них был и дом на окраине Слободки, куда приехал Мейер Зайдер. Слободка граничила с Пересыпью, и расположение дома было очень удобным. А его отдаленность представляла только огромный плюс. Моня Кац сдавал этот дом Соляку.

Законник и Соляк сидели за столом, на котором было полно самой лучшей еды. С удивлением Зайдер разглядел такие невероятные деликатесы, как настоящий балык, паюсную икру, хороший коньяк. Высокая, чуть полноватая красивая девушка с черными волосами – по­друга Соляка – посторонилась в дверях, пропуская Зайдера, плотно задвинула шторы на окнах, затем, нахмурившись, вышла из комнаты, оставив мужчин одних.

С удивлением Мейер вдруг поймал себя на мысли, что эта красивая девушка совсем не подходит Соляку. В ней чувствовался вкус и стиль. У нее были тонкие черты лица и плавные жесты, к тому же она обладала большим тактом, раз вышла из комнаты в нужный момент. Соляк же был простым, безграмотным деревенским мужиком с соломенными волосами, как пакля, и простецким широким лицом, выдававшим его крестьянское происхождение. Он был груб, не умел себя вести и заметно робел в присутствии образованного Мони Каца, прекрасно понимая, что в такой компании ему не место, и если он попал в нее, то это чудо.

Зайдер вдруг подумал, что хотел бы именно такую девушку видеть рядом с собой. Такую яркую, со своим стилем и тонким лицом, на котором читался сильный характер. Вот такая девушка могла бы украсить его жизнь! Не дешевая подстилка из борделя, не тупая крестьянка, не авантюристка из криминального мира, а такая вот, в которой чувствовалась порода и вкус. Заправляя борделями и будучи своим в криминальном мире, Зайдер насмотрелся на такое количество женщин, что читал каждую как по раскрытой книге. Все они были ему неинтересны.

Мейеру вдруг стало грустно: встретит ли он такую девушку, найдет ли ее в своей жизни? И если найдет, то когда?

Думая так, он сел к столу. Моня налил ему коньяк, Соляк подкладывал закуски. Выпили за встречу. Некоторое время сидели в полном молчании. Зайдер отдавал должное шикарной еде, которую не видел уже несколько лет. Затем отложил вилку. В упор на него, не отрываясь, смотрел Моня Кац – тяжелым, непо­движным взглядом.

– Зачем ты вернулся? – спросил он. – Быть теперь беде.

Глава 8

Предостережение Мони Законника. Правая рука Котовского. Бегство из Умани и новый план. Любовь Зайдера

Зайдер помрачнел. Именно этого он и боялся – что родная Одесса не примет его назад. Но он не собирался сдаваться так просто. А потому, хмурясь, внимательно слушал, что еще скажет Моня Кац.

– Ты вернулся в плохое время! – Тон Мони был мрачным. – Плохо в городе. Колобродят всякие. Плохие времена. Ни работы нет, ни будущего.

– Я слышал, ты на жизнь не жалуешься, – парировал Зайдер, всегда острый на язык.

– Это временно. Нэп временно, – убежденно сказал Моня Кац, – скоро большевики прикроют эту лавочку. Попомни мое слово. Не справляются они с властью. В городе голодные бунты. Рабочие воду мутят. Еды не хватает на всех. В двух уездах крестьяне собрались с вилами и пошли за хлебом на Одессу. Голод. Хлебных карточек с каждым днем печатают все больше. Большевики скрывают, что голод… А ты говоришь… Плохое время. Вернулся ты не туда…

– Ну, это мы еще посмотрим! – лихо возразил Зайдер. – Есть у меня одна идея… Я не просто так пришел.

– Это ты брось, – Моня махнул рукой, – ничего ты не вернешь – ни дома, ни влияния, ничего в городе. После смерти Японца… А, что говорить! Как было в Одессе, забудь. По-другому все, без правил. Серьезная каша варится. Куда тебе в нее?

– Рано списываешь меня со счетов, – улыбнулся Зайдер, – ох рано. А дома да бордели – ну и хрен с ними! Не для того я в Одессу подлез под пули. Сам знаю, чем рискую. Кто захочет видеть в городе человека Японца? Задавят, как пить дать! Я с другим пришел.

– С чем еще? – Моня удивленно поднял вверх бровь.

– Идея есть у меня. Как кое-что развернуть в Одессе. По точкам. С контрабандой это связано, Моня. И ты поможешь мне в этом. Ты – и вот он, Соляк, – в голосе Зайдера была такая убежденность, что Моня даже не осмелился возражать.

– Так контрабанда… это.. – Кашлянув от смущения, впервые вступил в разговор Соляк – такой напряженный, что даже уши у него покраснели от смущения. – Паук это… верховодит. Он под себя подмял… Это… вот. Оно…

– Паук, – пренебрежительно скривился Зайдер, – тоже мне, сопля! Это шо, гембель для фраера, который стоял за самим Японцем? Я его так подомну, шо уши у него отвянут! А тебя, Соляк, большим человеком сделаю в городе. Если твои люди мне помогать будут.

– Так это… оно… ага… – восторженно выдавил Соляк.

– Сказать легче, чем сделать! – Моня был настроен скептично. – Для начала надо убрать Паука. А за Пауком знаешь кто стоит? Котовский! И пес этот его борзый… Ну, ты его знаешь. Вместо Цыгана встал.

– Мишка Няга, – подсказал Соляк.

– Котовский? – Зайдер нахмурился. – Никогда с ним не воевал! Он в Одессе разве?

– Сейчас нет, – сказал Моня Кац, – но от него пес этот бизнес крышует. Под себя многих ребят подмял. И к Пауку подбирается. Паук ему дань платит. Говорят, люди этого Няги постреляли рыбаков в интересах Паука. Он берет контрабанду в городе. Куда тебе соваться! Японца нет. Кто тебя прикроет?

– Туча, – убежденно сказал Зайдер. – Туча, когда сдам часть контрабанды ему.

– А Туча враждует с Пауком, – вдруг произнес Соляк и сам, похоже, обалдел от такой сложной мысли, – они как пес с кошаком. Совсем того…

– Вот видишь! – Зайдер с укором посмотрел на Моню. – Зря ты в меня не веришь! А если будет подо мной контрабанда, сколько товара ты пропустишь по своим биржам? Ты лучше о том подумай!

Моня задумался. Впервые в словах Зайдера для него отчетливо мелькнул здравый смысл. И Мейер прекрасно понял это по тому, как изменилось лицо Каца.

– Допустим, – Моня не собирался так просто сдаваться, – но Котовский?

– Котовского нет в Одессе, – повторил Зайдер слова Мони.

– Ему этот… батька Махно накостылял, – снова вдруг встрял Соляк и, поймав удивленный взгляд Зай­дера, пояснил: – Под батькой Махно селяне гуляют… Э… вот оно… такое… мне робяты сказывали… Говорят…

– А ну-ка расскажи подробнее! – заинтересовался Зайдер. Но Соляк тут же сбился, издав вместо членораздельного текста какое-то коровье мычание. Его лимит на интеллектуальное выражение своих мыслей в тот вечер был полностью исчерпан.

– Про Махно не расскажу, – Моня с презрением посмотрел на Соляка, – свои неудачи на фронте он очень сильно скрывает, но слышали, что дела у него там обстоят не блестяще. А вот за Одессу и Котовского в ней могу кое-что рассказать.

Зайдер уселся поудобнее, и Моня Кац начал свой рассказ. Начал он его издалека.

16 июля 1920 года в Галиции Котовский был ранен в голову и в живот. Ранение было очень тяжелым, оно дополнилось серьезной контузией. В результате этого Котовский выбыл из строя на два месяца и был отправлен в Одессу, чтобы поправить свое здоровье. Его поселили на роскошной вилле на Французском бульваре, а сопровождал его неизменный и верный адъютант Мишка Няга. По слухам, его Котовский подобрал где-то на полях сражений и приблизил к себе так, как не приближал никого и никогда.

Вспыльчивый, с тяжелым характером, надменный Котовский плохо сходился с людьми. Друзей у него не было. А многие не любили его за противоречивость характера. Поэтому столь тесная и долгая дружба была непонятна и загадочна. Ее могли бы истолковать двояко, не заслужи Котовский славы жуткого бабника, который не пропустил ни одной юбки в городе. А об его оргиях на вилле, когда, прихватив несколько девиц легкого поведения, он предавался самому изощренному разврату, ходили легенды. Поэтому никто даже не допускал мысли о том, что там мог быть другой интерес.

Можно было объяснить эту привязанность тем, что Мишка Няга льстил Котовскому, пел ему дифирамбы и во всем потакал. Но и это было не совсем верно – многие слышали, как Мишка отпускал в адрес своего друга достаточно едкие и острые замечания, иногда даже высмеивая его. Что же могло быть тогда?

Скорей всего, между ними было много общего, что часто является залогом самой прочной дружбы. Оба были циничны и бесстрашны, хорошо знали жизнь. У обоих была любовь к лошадям – Котовский любил их с самого детства и всем рассказывал, что вырос в богатой усадьбе под Кишиневом, где было много лошадей. У его отца были конюшни, слава о которых гремела по всей империи, потому Гриша Котовский лошадей с детства любил больше, чем людей.

Мишка Няга, выросший в цыганском таборе, тоже был с лошадьми с самого детства. Он помогал Котовскому создавать знаменитую конницу, которая принесла ему столько побед.

Поэтому именно Мишка Няга, к советам которого Котовский прислушивался, посоветовал занять ему место в криминальном мире Одессы и задуматься о том, чем будет заниматься в будущем. Сам Мишка взялся играть двойную роль: стоя одной ногой у красных, другой находясь на криминальном дне, наследовать Цыгана и помогать Котовскому влезть хотя бы в какую-то нишу.

Мишка прекрасно понимал, что Котовский никогда не вернет место в авторитете, пока в Одессе будет Мейер Зайдер – правая рука покойного Японца, чей авторитет всегда будет выше из-за славы Японца. Поэтому Мишка решил разгромить бордель, который крышевал Зайдер, и выгнать его из Одессы. Туча был поставлен в такие рамки, что ничего не мог сделать.

Сказано – сделано. Зайдера выгнали из Одессы. Но и дела Котовского обстояли не лучшим образом. Сложилось так, что все время он оказывался вдали от Одессы.

В середине ноября 1920 года закончилась гражданская война. Войска Украинской Народной республики, генералов Врангеля и Деникина были полностью разгромлены красными. Но вместо почетной должности в Одессе, на которую Котовский так рассчитывал, его выслали на фронт «политического бандитизма» – карать крестьян севера Херсонщины, которые все еще не хотели подчиняться большевистской власти и пытались устраивать бунты.

Котовский быстро разбил объединенные отряды крестьянских атаманов Гулого-Гуленко, Цветковского, Грызло. После этих первых побед бригада Котовского была передана в 1-й Конный корпус «Червоного казачества». Но в 1921 году Котовский столкнулся с отрядами атамана Махно.

Впоследствии Григорий Иванович сильно не любил вспоминать это время и не рассказывал о нем никогда. О позорном поражении своего красного героя помалкивали и красные. Котовский не просто был нещадно бит отрядами Махно – он был разбит наголову, от его конницы осталось меньше трети. И впервые в жизни ему пришлось отступить.

Чтобы скрыть этот факт, Котовского убрали с фронта. А помогали ему в этом старые полковые друзья.

В 1922 году он становится командиром Второго Кавалерийского корпуса. Назначил его лично Фрунзе, который всячески проталкивал его наверх. А Фрунзе был вторым человеком в УССР – он являлся зампредом Совета Народных Комиссаров и был командующим всеми войсками УССР и Крыма.

Котовский мог ограничиться этим. Но в 1922 году начался нэп – новая экономическая политика, дающая целое море совершенно других возможностей.

Появились новоявленные бизнесмены, получающие капиталы просто из воздуха. Начальники-большевики занялись тем, что стали «делать деньги». Котовский не мог остаться в стороне и ударился в бизнес. Тем более, что под покровительством Фрунзе делать это ему было гораздо проще, чем кому-нибудь другому. Он пользовался вседозволенностью и мог позволить себе абсолютно все, что хотел.

Как человек, который варился в самом центре котла подпольного бизнеса, Моня Кац отлично знал все детали тайной карьеры Котовского и с плохо скрываемым удовольствием пересказывал их Зайдеру.

Котовский взял в аренду два сахарных завода и забрал все поставки, чтобы снабжать сахаром всю Красную армию. Заводы были в Умани. Одесская газета «Молва» назвала Котовского «полудельцом» и «тихим делягой» за попытки контролировать торговлю мясом и контрабандой в Одессе. После этого «Молву» очень быстро закрыли.

Котовский создал при военном корпусе военно-потребительское общество с подсобными хозяйствами и цехами: там шили сапоги, костюмы, одеяла. Район, где стоял корпус, в шутку называли «республикой Котовией». Но это была только верхушка айсберга…

Моня остановился передохнуть. Зайдер смотрел на него с заговорщическим видом.

– Я тебе кое-что расскажу, Моня, – улыбнулся он, – я ведь из Умани приехал.

– Что значит из Умани? – не понял Кац.

– В 1922 году Котовский назначил меня начальником охраны на своем сахарном заводе, – продолжил Зайдер, – два года я во вшивом городишке сидел. Да что там городишке – там и города-то никакого не было! Так что теперь я оттуда сбежал.

– Как же он тебя назначил? – удивился Моня.

– Письмом. Я ему написал, кое-что предложил. Я в Одессу вернуться хотел. Но вместо этого он меня на завод назначил. Я с ним за эти два года всего-то пару раз и виделся. Место неплохое, хлебное. Но не для меня это… Не то… Потому я и сбежал, – вздохнул Мейер.

– Ты сбежал с завода Котовского? – Кац едва не всплеснул руками.

– Сбежал, – подтвердил Зайдер, – план у меня есть. Потому и приехал сюда. Так что о деятельности Котовского я много чего знаю. Он такие дела с этим сахаром проворачивал! Миллионы в карман клал! Зачем ему контрабанда? Не в свое лезет! А для меня – это дом родной. Два года я просидел тихо, а потом не выдержал. Особенно после того, как смекнул, что по-другому могу сделать. Он и не знает, что я сбежал. Я вроде как в бессрочном отпуске буду. А хватится, поздно будет менять.

– С огнем играешь, – Моня с укором покачал головой.

– А я в огне не горю, в воде не тону! – хохотнул Зайдер. – Так что… Да ты рассказ-то закончи. Что там было дальше?

– Я за политику тебе…

– Давай за политику, – согласился Мейер.

– В 1924 году, аккурат вот сейчас, в самом начале года, Котовский добился вместе с Фрунзе решения о создании Молдавской Автономной Советской республики. Котовский сам провел границы, включая Приднестровье, и стал полным хозяином земли. Именно на этой земле он разместил свои предприятия, которые контролирует. А сам стал членом ЦИК Советов Молдавской автономии, членом ЦИК Советов СССР и УССР. Так что теперь его и не тронуть даже!

– Вот сука!.. – вдруг подал голос Соляк.

– А это и к лучшему, – Зайдер задумался, – теперь ему самому не выгодно, чтобы связывали его с криминалом. Такой большой человек – с бандитами якшается! Свои красные не поймут. Так что…

– А он и не якшается, – Кац презрительно посмотрел на Зайдера, не понимающего элементарных вещей, – его Мишка Няга прикрывает, все на себя берет.

– Тоже не вопрос, – покачал головой Мейер, – мы этого Мишку – к ногтю!

– Говори уже, что задумал! – буркнул Моня под­уставший от долгого разговора.

И Мейер Зайдер, заговорщически понизив голос, принялся излагать свой план.

Несмотря на поздний вечер, на Екатерининской было шумно. Зайдер остановился напротив нужного дома, взглянул на ярко освещенные окна на втором этаже, окна той квартиры, адрес которой Туча не хотел давать ему почти два часа.

Зайдер хорошо помнил свой разговор с Тучей. Он оказался совсем не таким, как Мейер предполагал.

– Я не понимаю – ты хочешь убрать Паука или будешь заигрывать со всеми так, как никогда не заигрывал Японец? – в сердцах выдал Зайдер после того, как Туча совсем заморочил ему голову. – Я хочу убрать Паука и занять всю контрабанду в городе! Половина – твоя! Если нужны деньги, не вопрос – дам денег. Я не пустым с сахарного завода пришел.

– Не в том дело! – Туча с сомнением качал своей круглой головой, и Зайдер уже возненавидел его характер, благодаря которому Туча так удачно договаривался со всеми. Его мягкость и дипломатия давно уже вошли в поговорку в Одессе, и даже самые отпетые главари шли к Туче за советом – или же на поклон, так было несколько верней.

– Паук – шо чиряк, его выдавить не многого стоит, – хмыкнул Туча. – Вопрос за то, как операция эта обойдется нам! Ты ведь знаешь за красных? Знаешь, под кем Паук? Кто рыбаков пострелял? То-то и оно. Крышуют Паука красные. За контрабанду. А нам до чего туда лезть?

– За правду, – мрачно протянул Зайдер, – я до Японца первый человек был. Мне первым и до Одессы быть.

– Прошли те времена! Давно прошли. Как канул Японец, ты за два года до красного сахара подъедался, – в сердцах бросил Туча. – Японец не за такой был, а ты такой. У кого слаще, с тем и ешь.

– Ты меня до сейчас обидеть хочешь? – Глаза Зай­дера сверкнули злобой.

– Да плевать мне на твои обиды! – Туча махнул рукой. – Ты кровью полить землю хочешь, а мне до кровушки ни к чему.

– Не хочу, – Мейер вздохнул, – и против тебя не пойду. Не о том думаешь. Вернуть то, что по праву мое, хочу. Наследство Японца.

– А шо ты два года за то наследство не возвращал? – Туча прищурился. – Два года ты за где был? То-то и оно, фраер! Твой шухер тут до лампочки! Заел ты его… Под сахар.

– Ты ведь говорил, что до Паука не подступиться никак, – мрачно протянул Зайдер, – а я подступлюсь. Никто Паука не взял – а я возьму!

– Через голову выбрось, – хмыкнул Туча, – и разотри шкарпетками! А лучше сопли за кулак намотай та до себя и держи.

– Я возьму, – Зайдер смотрел на него в упор. – Там, где мужики за землю штабелями лягут, баба возьмет. Дай адрес Алмазной. Ей только и доверять можно. Туча, дай!

– Нет, – Туча был настроен решительно, – нету досюдова Алмазной. Давно вся вышла. Опосля Японца.

– Зря, Туча, ты ее покрываешь. Ты наши законы знаешь. За бабу вписаться – себя не уважать!

– Ой, наше вам здрасьте! Он вспомнил. Так Алмазная не баба, как по-твоему. За нее можно и вписаться. Вписка не заламается, – хохотнул Туча.

– Дай адрес! – Зайдер тяжело вздохнул.

– Нет в деле, – Туча смотрел на него в упор, – Алмазную за сходом выбросил. Нету в деле. С концом.

– Неправда это, Туча, – Мейер отвел глаза в сторону, – я справки наводил. За прежнее работает. Низший класс – «усыпальницей». Чигирь хотел ее к ногтю, да ты защитил. Ты за нее везде вписываешься.

– Не твоего ума это дело! – рассердился Туча. – Ты иди, куда шел! Оставь меня за покой, как до неба! Швицер драный!

– Да ты не сердись! Я ж до нас двоих и хочу. И Алмазной за то с руки будет, как она Паука возьмет. За своих же стараюсь! – Зайдер пытался уговорить Тучу изо всех сил.

Но Туча был непреклонен. Так прошло почти два часа. К концу второго часа он начал сдавать. Аргументы Зайдера звучали для него все весомей и весомей. Туча не выдержал:

– Ладно, поговори с ней. Но не настаивай, не дави до горла! Иначе не посмотрю, шо ты друг Японца. Кишки за тухес намотаю. Смотри мне… Бикицер! И если до шухера душу ей зашкрябаешь, ты мне держись!

И вот Зайдер стоял перед домом на Екатерининской, где жила Алмазная. И думал о том, как странно возвращаются прежние времена.

Дверь открыла темноволосая девушка с бледным лицом и глазами такой красоты, что у Зайдера сразу перехватило дыхание. С удивлением он увидел, что девушка страшно похожа на подругу Соляка – ту самую, что произвела на него такое сильное впечатление. Именно такую девушку он представлял в своих мечтах! В ней было все, что так нравилось ему – утонченность, порода, манеры. И, не отрываясь от нее, Зайдер смотрел во все глаза.

– Простите… – девушка нахмурилась, – вам кого?

– Я Мейер Зайдер, друг покойного Японца, – представился он, – мне бы Таню.

– Я слышала о вас! – Девушка удивленно приподняла брови. – И даже видела… В свое время. Забавно. Войдите.

Она посторонилась в дверях. Мейер следом за ней вошел в просторную гостиную.

– Я Ида, подруга Тани, – сказала девушка, – мы живем вместе. А Тани сейчас нет.

В глубине квартиры заплакал маленький ребенок, и девушка метнулась туда. Вернулась она со светловолосой девчушкой на руках, по виду годовалой или чуть больше. Успокоившись, ребенок сосал леденец.

– У вас очень красивая дочка! – улыбнулся Зай­дер, смотря на ребенка.

– Это дочь Тани, – сказала Ида, – но у меня тоже есть дочь. Она постарше.

Дочь Тани! Зайдер удивился. Он вспомнил, что до него доходили слухи о какой-то любовной драме с участием Алмазной. Вроде там был замешан какой-то князь. Темная, мутная история, как и время, в котором они жили. Так и появляются в такие времена дети – кто, откуда… никак не понять, ничем не объяснить…

Девушка усадила ребенка на широкую кровать и поправила выбившуюся прядь темных волос. У Зай­дера перехватило дыхание! Именно о такой женщине он мечтал всю свою жизнь!

– Хотите чаю? – Глаза у нее были лучистые. Улыбаясь, она смотрела на Зайдера. – Или вы спешите?

– Я никуда не спешу! – едва дыша, ответил он.

– А Таня вернется только утром. Она осталась у своего друга, – сказала девушка.

– А я останусь у вас! – выпалил Зайдер на одном дыхании. Она засмеялась. Ему вдруг показалось, что он знал ее всю свою жизнь. Эта девушка была даром судьбы, внезапно оказавшимся на его пути. И он не собирался от нее отказываться.

Глава 9

История Пересыпи. «Рай» в аду. Встреча с Фирой. Жена Соляка

Выйдя из трамвая, Таня оглядела мрачную местность с болотцами жидкой грязи и стала спускаться вниз по склону. Ноги разъезжались, и ей казалось, что эта грязь не высохнет никогда.

Недаром Пересыпь считалась самым гиблым местом в городе. Она находилась в низине, и ее нещадно заливали дожди, а также стоки, текущие вниз со всего города. Потому и грязные болота на плохих дорогах не высыхали на Пересыпи даже в жару.

Из-за обилия промышленных предприятий и мастерских в воздухе стоял неприятный, тяжелый запах. Это была тошнотворная смесь из дыма, металла, окиси селитры, горючего и болотного смрада, запах, которым отличался этот рабочий район. Дома здесь были низенькие, одноэтажные, часто – глинобитные и крытые соломой. И даже невооруженным глазом было видно, что живет здесь сплошная беднота.

Таня знала не понаслышке запах и вкус бедноты. Этим отчаянием бедности были пропитаны почти все отдаленные районы города – такие как Молдаванка, Слободка, Пересыпь. И Таня с печалью думала о том, что эта страшная бедность будет усугубляться все дальше и дальше.

В городе все чаще проявлялись ужасающие контрасты, и то тут, то там вспыхивали самые настоящие голодные бунты, когда бедняки громили хлебные лавки и продуктовые склады.

С одной стороны была невообразимая роскошь модных ресторанов и разбогатевших людей, с другой – толпы безработных и голодных, неспособных купить продукты по адским ценам, которые ставили богачи. Цены никто не контролировал, и они постоянно росли. Все больше и больше людей едва сводили концы с концами. А с другой стороны, было изобилие, нагло построенное на человеческой крови.

Спускаясь вниз, Таня думала о том, что Пересыпь и была таким образцом самого яркого контраста. И что тем, кто заседал в роскошных заведениях на Дерибасовской и в кабинетах большевистского начальства, не мешало бы спуститься в самый низ, к Пересыпи, и посмотреть в лицо городской бедноты.

Вот и первые улочки за железнодорожной насыпью. Теперь надо повернуть направо. Пытаясь отыскать дорогу к нужному ей месту, Таня вспоминала все, что читала и слышала об этом районе.

История его началась в средние века, когда, задолго до основания Одессы, Пересыпь была дном Черного моря, вдававшегося в сушу узкими заливами. Позже эти заливы стали Куяльницким и Хаджибеевским лиманами. Принято считать, что в XI-XV веках море отступило, а поднявшийся со дна одесского залива песок образовал большой перешеек.

Тут пролегали торговые пути, образовывались казачьи хутора. Почти сразу после своего основания Одесса превратилась в преуспевающий торговый город, через который проходило множество грузов. Рядом со складами и амбарами стали возникать фабрики и мануфактуры. Места не хватало – порт оказался зажат между морем и горой. Поэтому местом складских кварталов за портом как раз и стала Пересыпь. Тут же образовались многочисленные мастерские и небольшой поселок для рабочих.

За пересыпским поселением тянулась огромная пустошь. Даже небольшой ветер вызывал здесь песчаную бурю, которая накрывала всю Одессу. Поэтому в 1831 году одесский градоначальник Алексей Лёвшин распорядился посадить здесь сорок тысяч деревьев. Верное решение проблемы появилось у градоначальника не случайно – до назначения на должность в Одессу он жил в Казахстане и знал о песчаных бурях не понаслышке.

Насаждения, занимавшие площадь в 275 гектаров, назвали Лёвшинской плантацией. Здесь были посажены настоящие рощи из пирамидальных тополей, вербы, тамариска. Это позволило укрепить ползучий ландшафт песчаного моря и прекратить песчаные бури, которые пронизывали город насквозь и были большой проблемой для местных жителей.

Правда, уже к началу 1860 года этот лес стал редеть. А землю начали застраивать промышленными предприятиями и прилегающими к ним жилыми кварталами для рабочих. Предприятия были небогатыми, поэтому и кварталы стали местом городской бедноты.

В 1867 году через Пересыпь провели железную дорогу. Район стал важнейшим транспортным узлом Одессы. Уже в конце XIX века на пространстве от Пересыпского моста до Ярмарочной площади работали многочисленные заводы, склады, элеваторы, мастерские и стихийные рынки.

Но больше всего прославил Пересыпь завод сельскохозяйственного оборудования, основанный еще в 1854 году немецким эмигрантом Иоганном Геном. В начале XX века это было крупнейшее предприятие подобного рода на юге империи, производившее свыше 100 тысяч единиц различной продукции – плугов, жнеек, веялок и молотилок.

Жилых домов на Пересыпи стало много, и они лепились один к одному, как на Молдаванке. С 1880-х годов началась сплошная застройка улиц. К 1917 году на Пересыпи проживало 25 тысяч человек. Дома строились точно так же, как и на Молдаванке, с использованием фанерных ящиков, картонных перегородок, тряпок, глинистых перекрытий и подобного. Каменные стены в таких жилищах были редкостью. Жилье в домах, где хотя бы одна стена была каменной, стоило дороже. А в переплетениях узких лабиринтов всевозможных проулков мог разобраться только местный житель. Даже официальных адресов у этих трущоб не было, не говоря уже о том, чтобы все это было нанесено на карту. Пересыпь напоминала Молдаванку еще и тем, что городские власти махнули на нее рукой, позволяя застраивать как угодно. А потому так же, как и Молдаванка, весь район Пересыпи славился преступностью и антисанитарией.

Но, в отличие от Молдаванки, где коренное население стали составлять крестьяне – переселенцы из окрестных деревень, коренным населением Пересыпи были потомки украинских казачьих родов. Иосиф де Рибас скрытно вывел свои конные полки и отряды черноморских украинских казаков на исходные позиции, откуда 14 сентября 1789 года молниеносным штурмом овладел турецкой крепостью Хаджибей.

Потом казаков, которые пожелали остаться на завоеванной ими земле и осесть здесь, де Рибас поселил на Пересыпи. Им были отведены на построение домов удобные места и выдано пособие хлебом, лесом и деньгами. Так писал об этом историк Аполлинарий Скальковский.

К 1924 году площадь заводов на Пересыпи значительно увеличилась. Промышленная зона захватила даже некоторые жилые кварталы. Был расширен завод сельскохозяйственного машиностроения, построены механический и кабельные заводы. Впрочем, на атмосферу района это не сильно повлияло.

Предприимчивые одесситы стали скупать на Пересыпи землю и открывать здесь заводы, фабрики и мастерские. Получилось так, что часто на одной длинной улице соседствовали множество самых разных предприятий: винокуренный завод, фабрика колесной мази, завод сельскохозяйственных машин Гена, макаронная фабрика, фармацевтическая лаборатория, кожевенная мастерская, склад какао, товарищество одесского сахарорафинадного завода, фабрика молотого кофе, завод подсолнечного масла, фабрика нафталина, паровые мельницы, завод стеариновых свечей, пуговичная фабрика, завод по обработке мрамора, паркетная мастерская, обувная фабрика, лесопильный завод, завод искусственных минеральных вод, скотобойня…

Предприятия теснились друг на друге и часто мешали сами себе такой вот противоестественной скученностью. Оттого Пересыпь стала местом самого ужасного в городе запаха, вонь среди белого дня стояла там такая, что люди, не привыкшие к району, едва не теряли сознание, впервые сюда попадая.

Одновременно с промышленностью развивался транспорт. Пересыпь стала центром железнодорожных перевозок. Отсюда начинались старые проезжие дороги на Николаев, Балту и Киев. От железной дороги проложили отдельную ветку в сторону порта, по которой теперь перевозили грузы. А второй веткой соединили с городом район Куяльницкого лимана. Это только способствовало развитию промышленности и производства. К 1914 году была достроена вторая железнодорожная линия в Одессу в направлении Вознесенска. А на Пересыпи появился железнодорожный вокзал.

После установления власти большевиков новое руководство города решило переименовать старые районы Одессы. Город активно строился, появлялись новые жилые массивы. Теперь, по новой карте, в черту Одессы стали входить окрестные села. Район за Бугаевкой получил название Сахарный поселок. А Жевахова гора попала в район Большевик.

Однако новое наименование окрестных районов никак не решило самую важную и серьезную проблему Пересыпи: именно она в период обильных осадков первой затапливалась в городе. Пересыпь плавала по нескольку раз в год. Дома там были одноэтажные, и вода поднималась выше уровня окон, имущество плавало по комнатам. Обитателей Пересыпи часто можно было отличить от других одесситов по спе­цифическому запаху их одежды: не высыхая, она прела и неприятно пахла. Ну а так как Пересыпь была населена беднотой, купить новую одежду обитатели района были не в состоянии.

Городская канализация не спасала Пересыпь от проблемы. Район этот располагался ниже уровня всего остального города, и канализационные стоки не справлялись с количеством стекающей сюда воды. Не случайно на Пересыпи появились Первый и Второй заливные переулки. Именно здесь была наибольшая глубина затопления района. Часто вода поднималась настолько высоко, что в ней тонули даже лошади. Каждый раз городские власти от самых разных правительств пытались что-то сделать с затоплением Пересыпи, и каждый раз терпели оглушительное фиаско. Пересыпь плавала всегда в стоке вод со всей Одессы в периоды снегопадов и обильных дождей…

Таня поморщилась, едва не вступив в лужу жидкой грязи, на поверхности которой расплывалось пятно мазута. Со всех сторон шла вонь, разбавленная в воздухе парами солярки, бензина и какого-то прогорклого масла. Тане подумалось: как ужасно здесь жить. Впереди виднелись очертания пересыпского моста, и она пошла вперед, недоумевая: кто станет ездить ради развлечений сюда?

Клуб «Рай» находился в самом людном месте Пересыпи на первом этаже двухэтажного каменного дома. На втором – Таня поняла это сразу – располагались меблированные комнаты. Это был самый настоящий бандитский притон! Вывеска клуба была страшно вульгарной – в ней преобладал красный цвет, на фоне которого толстая неопрятная девица, нарисованная местным художником бесхитростно криво и косо, совала вперед кособокое яблоко ядовитого зеленого цвета. Неровные, расплывшиеся буквы ползли вниз: «Рай». Зрелище было откровенно жалким.

Было около двух часов, и клуб был закрыт. Таня подошла поближе, рассматривая обшарпанную дверь, с которой слезла белая краска. Засов венчал висячий, довольно мощный замок.

На окнах не было ставен. Изнутри они были задернуты плотными бордовыми портьерами. Этот темный цвет – цвет венозной крови – неприятно резал глаза.