— Так убил я старика. Он больше никому ничего не расскажет, — твердо произнес голос.

— А нечего рассказывать, дурень! Те, кто знал про камни, мертвы, а мы до сих пор ничего не на­шли!

— Я не виноват, что вы искать не умеете. Я делаю свою работу.

— Ты, сопливая тварь, знаешь, с кем говоришь? — снова завелся Патюк. — Ты говоришь с начальником районной ударной группы ЧК по борьбе с уголовным и политическим бандитизмом! Ты знаешь, что я могу тебя к стенке поставить без всякого суда и следствия за пять минут? Ты кому мозги парить будешь? Я тебя зачем заслал в банду? Искать камни! А ты что творишь?

— Я ищу камни! Дайте мне время, — защищался голос.

— Времени у тебя нет, — хлопнул рукой по столу Патюк. — Я жду до конца недели. А потом... Учти, тварь. Я сделал из тебя Японца. Я тебя и прихлопну, как дохлую муху! Помни это!

Послышалась возня, и Володя в ужасе отскочил от двери, лихорадочно осматриваясь, где бы спрятаться. Дверь в темный кабинет напротив была приоткрыта. Он юркнул туда и тщательно прикрыл ее за собой. То, что он услышал, не было шуткой. Все это несло прямую угрозу его жизни. Сосновский не сомневался, что такое существо, как Патюк, привыкшее безнаказанно вершить судьбы живых людей, не оставит на нем живого места! Он уничтожит его с легкостью, лишь щелкнув пальцами.

Услышав, что из кабинета Патюка вышел какой-то человек, Володя выглянул в щелку, но смог увидеть его лишь со спины. Он разглядел высокого темноволосого мужчину в кожаной тужурке. Ничего примечательного в нем не было. Выждав минут пять, Сосновский вышел и постучал в двери Патюка.

— Чего тебе? — Лицо того было красным, а на столе перед ним стоял стакан, на дне которого, судя по всему, были остатки самогона.

— Переписали всех, — как бы смущаясь, произнес Володя. — Я вот спросить зашел...

— Чего спросить? — громыхнул Патюк, он был явно не в настроении.

— А в банде у Японца у тебя есть кто-то? — перешел Сосновский к делу. — Ну, информатор, который за ним следит? Если Японец бомбу бросил, информатор должен рассказать об этом...

— Может, есть, а может, и нет, — мрачно отрезал Патюк.

— Как это? — Володя сыграл, что не понял.

— Уходи-ка ты домой, не мозоль глаза! — гаркнул, не сдерживаясь, Патюк. Он допил самогон до дна, по-свински рыгнул и вытер губы тыльной стороной ладони.

— Теперь начнется война банд, — сказал Володя, ничуть не смущаясь его хамством, — Одесса захлебнется кровью.

— Да по мне пусть перемочат друг друга, все чище будет! — зло выкрикнул Патюк. — Потому и была бомба, чтоб эти суки перестреляли друг друга!

Володя молча смотрел на него. Что и требовалось доказать.

Утро следующего дня застало Сосновского в небольшой греческой кофейне на Маразлиевской, возле Александровского парка. Напротив него в строгом костюме-тройке, как говорится, при невероятном параде сидел Туча, сейчас больше похожий на разбогатевшего торговца или врача, чем на одного из самых авторитетных бандитов в городе.

— Эдик Шпилевой... — Туча задумчиво возвел очи горé, — Эдик хороший был человек. Достойный. За сейчас таких и не встретишь.

— Про камни мне расскажи. Что за камни брал Японец? — оборвал его Володя.

— Шутишь? — Туча хохотнул. — Да Японец за столько камней взял, шо если за зубы спилить, не войдет ни в один рот! Он король был! А король играл камешками, как подгоревшими головешками.

— Эдик был связан с камнями? — пытал Володя.

— Постой... — Туча задумался, — за одно дело было. Оце вырваные годы! За шкуру соли под такое засыпали... Только то не за Эдик. Додик.

— Додик? — переспросил Володя.

— Додик, — кивнул Туча. — Был у Эдика внучок. Он его вырастил. Тот попросился в банду Японца. А потом провалил все дело. Японец здорово сердился за него, аж зубы шо не стер до башки. За него хвост навел. И за дурь Додика камни-то и спрятал.

— Ты можешь рассказать подробнее за эти камни? — настаивал Сосновский.

— Называли они их «слезы Боженьки». Бриллианты, — вздохнул Туча. — И брали где-то в порту. Их из города хотели вывезти. В деле Японец был, Зайхер Фонарь, Фараон, Багряк да этот вшивый швицер, Додик. Погоня за ними была. И Додик навел на эту погоню. Подробности уже не помню. Но их за выследили. Потому Японец и залег камни.

— Где залег? — не понял Володя.

— На дно. За катакомбы где-то в городе, возле одной из своих хат, — хмыкнул Туча. — А вот где — хай кошки за мозгом шкрябают! Авось дозашкрябаются.

— Значит, камни должны быть еще в тайнике? — переспросил Сосновский.

— А то за как! — подтвердил Туча. — Додик мертв, Зайхер, Фараон мертвы. И Японец... Боженьку ему небесного, хоть он в него и не верил. Да ведь давно позабыли за камни. Шо теперь? И Багряк мертв! Кому до того будет...

— А кто мог за эти камни узнать? — рассуждал вслух Володя.

— Да кто завгодно! — пожал плечами Туча. — Вон Багряк перед делом или за после дела в церковь ходил, грех с души снимать. Может, разболтал все священнику! Он верующий был. — Туча рассмеялся, показывая этим смехом полную невероятность такого предположения. Но Володя не смеялся. В его голове прокручивались разные версии — одна фантастичнее другой. Но ни на одной он не мог остановиться.

— Кто еще знает эту историю, кроме тебя? — прямо спросил он.

— Да всех разве упомнишь? — Туча пожал плечами. — Знаешь, сколько было таких историй? До звезд за небом под Пересыпью! Шарить в них до комы! А ты говоришь...

У Володи был только один выход, и он решил им воспользоваться. А потому на следующий день, для конспирации обмотавшись шарфом, отправился в районный отдел ЧК.

Патюк встретил его безрадостно. Лицо его было более красным, чем обычно, а под глазами пролегли черно-багровые круги. Из разговора охранников в коридоре Володя подслушал, что Патюк пил двое суток подряд, за что и получил выговор от самого высшего начальства. Начальство повелело явиться на работу в любом состоянии, и Патюк выполнил приказ. Но на лицо его было лучше не смотреть.

— А, явился, — поморщился он, — послезавтра бандитские разборки будут. Тисни статейку на первую полосу. Шоб завтра к ночи ушло в типографию.

— А откуда ты знаешь? — спросил Володя.

Патюк вскипел:

— Как ты меня уже достал... толстолобик! Толку от тебя никакого, только мозг выносишь! Откуда ты взялся на мою голову, интеллигент проклятый?.. Одни сопли и расшаркивание! Тьфу!..

Володя пробормотал что-то неопределенное и быстро покинул кабинет Патюка. Но по лестнице спускаться не стал, поскольку охраны рядом не было. А вот напротив находился просто замечательный чуланчик! В него Сосновский и юркнул, закрыв дверь изнутри захваченным из дому гвоздем.

План его был прост: запереться здесь до ночи, подождать, пока опустеет здание, а затем залезть в кабинет Патюка и обыскать его. Для гарантии у Володи была с собой отмычка — напоминание о его славном репортерском прошлом, в котором он был лично знаком с самим Японцем и со всем уголовным миром Одессы... Но Володя не знал, запирается кабинет или нет, и самое главное — сможет ли применить отмычку.

Он чувствовал себя Шерлом Холмсом. Понятно, что добавлять темные очи и кепку было бы перебором, но вот перчатки у Сосновского были. Надев их, Володя сидел в чулане, примостившись на ведре, от которого шел запах хлорки.

Время шло медленно. В замочную скважину было видно, как входили и выходили какие-то люди. Наконец в коридоре появилась уборщица, шваркая грязной тряпкой. Володя перепугался, что она зайдет в чулан, но она прошла мимо. Сосновский расслабился и даже попытался заснуть.

Проснулся от резкого звука. Было около 10 вечера, когда Патюк наконец-то вышел из кабинета и отправился восвояси, шаркая больше обычного.

Выждав для гарантии минут двадцать, Володя вылез из своего укрытия. При этом он задел ведро, которое вывалилось в коридор через открытую дверь. Грохот был неимоверный! Сосновский замер, но никто не появился.

Дверь в кабинет была не заперта. У Володи был фонарик, но внутрь он зашел на ощупь, не включая его. И тут же смахнул вазу со столика возле двери. Снова стук, звон, грохот! Нагнувшись, чтобы собрать осколки, Сосновский порезал руку и оставил на столике кровавый отпечаток. Все было в точности так, как в романе про Шерлока Холмса! Чертыхаясь, Володя перевязал руку платком.

Кабинет был завален доверху, и еще больше, чем обычно, напоминал мусорник. Было очень сложно лавировать в этом море старых вещей, от которых шел затхлый запах помойки. Это и было настоящее лицо красной власти, дорвавшейся до богатств торгового южного города, — тупое и опухшее лицо Патюка, тащившего в свою нору без разбора всё.

Володя просто не поверил своим глазам, когда тонкий луч фонарика высветил в кабинете деревянную лошадку-качалку — детскую игрушку! Она была раскрашена в розовый и зеленый цвет, а грива у нее была из пакли. При каком обыске Патюк притащил ее в своей кабинет? У кого отобрал, зачем, для какой цели? Продать, передарить?..

В кабинете чекиста детская игрушка смотрелась зловеще, и Володя вдруг подумал, что это и есть отражение того, что происходит в городе, — ужас нелепой жадности спившегося подонка из самых низов, олицетворяющего собой верховную власть над всеми. В том числе и над детьми.

Думать об этом было так же опасно, как держать ядовитую змею голыми руками. И Володя, отбросив все мысли, пробился к столу.

Он также был завален — в основном бумагами. Сосновский начал пытаться выдвигать ящики. И первый же оказался заперт. Тут и пригодилась отмычка! К огромному удивлению Володи, она сработала с первого раза, хоть он и ковырнул наугад. Замочек щелкнул, и ящик выдвинулся.

Он был доверху заполнен старинными драгоценными иконами. В свете фонарика Сосновского хищно блеснули огранкой ряды крупных драгоценных камней. Володя наклонился и стал рассматривать их очень внимательно. На одной из них он обнаружил следы копоти — похоже, икону вытащили во время пожарища. На нескольких не хватало драгоценных камней. Но больше остальных его потрясла икона Божьей Матери с цветами: на ее оборотной стороне, на тонком дереве он увидел множество засохших багровых пятен. И чтобы понять, откуда они и что это такое, Сосновскому не надо было напрягать мозг.

Это настолько потрясло Володю, что он уронил окровавленную икону на пол. В тот же момент из-под треснувшего стекла выпала скомканная бумажка. Дрожащими руками Сосновский ее развернул. «Показать А. З.» — вот что он на ней прочитал. Володя узнал корявый почерк Патюка.

Волнуясь все больше, он стал выдвигать остальные ящики. Во втором не было ничего интересного — ворох ненужных бумажек, счетов, копии накладных... А вот в третьем ящике поверх бумаг лежала папка из дорогой свиной кожи. Выглядело так, словно Патюк специально для чего-то ее приготовил.

«Исключен из духовной семинарии. В 1917—1918 годах — Киевское ЧК. Основание: склонность к жестокости. Расстрельная статья заменена приговором в 10 лет. Особое внимание уделять на религиозную символику! Документы подтверждения снятия сана — Киево-Печерская лавра, отец Евстахий. Подтвердил перед расстрелом. Копия документов в Киевском ЧК под грифом «Совершенно секретно». В 1918 году отстранен от участия в операции «Шелковый путь» по выявлению шпионов Колчака на Дальнем Востоке. Основание: склонность к жестокости. Не рекомендуется использовать в операциях под прикрытием».

Все это было написано от руки. Это не был почерк Патюка. Володя задумался. Документы были похожи на вербовку агентурной сети. Судя по всему, Патюк собирал сведения. В голове Сосновского закружились вопросы: что еще за бывший священник? Что это за странные записи?..

Под бумагой лежал конверт с письмом. Володя развернул его и стал читать. «Бывший священник Алексей Зеленко подозревался в серии убийств на Дальнем Востоке. По заданию был отправлен в один из отрядов Колчака с целью установить источники финансирования и завладеть кассой отрядов. В процессе расследования, где может содержаться касса, им были убиты двое белых офицеров. Все они были распяты на деревянной крестовине, ноги связаны. В руки и ноги при жизни были вбиты гвозди, а смерть наступила в результате раны в область груди. Судя по всему, Зеленко пытался имитировать распятие на почве религиозного помешательства. Однако вина его доказана не была. Но Зеленко предпочли снять с операции и перебросить в центр, где он был направлен на работу в киевскую ячейку парторганизации.

А теперь я напишу вам то, о чем знают многие, но предпочитают молчать. Нет никаких сомнений в том, что бывший священник Алексей Зеленко был виновен в убийствах на Дальнем Востоке. Вы совершили большую ошибку, когда избавили его от расстрельной статьи. Поверьте, он будет убивать людей и дальше. Он опасен. Помешательство его носит религиозный характер. Поэтому как друг я советую вам как можно скорее убрать его из Одессы и тем самым избавить себя от будущей беды.

Я знаю, что произошло в Одессе — Зеленко убил двух бандитских главарей. Когда это станет известно, вы попадете под удар с двух сторон и будете в опасности. Первыми на вас объявят охоту бандиты, а вторыми — ваши же коллеги по партии, которые отправят вас под трибунал за то, что вы выпустили в город убийцу. Если бы не светлая память вашего отца, я не стал бы писать это письмо. Мне безразлична ваша судьба, которую вы безнадежно испортили, связавшись с чудовищем. Вы глупый человек, и делаете много глупостей. Вам не кажется, что пора становиться взрослым? Мой вам совет: избавьтесь от бывшего священника Алексея Зеленко! Убейте его, сошлите, отдайте властям. Иначе вы погибнете. С уважением, профессор Сикорский В. К.»

Прочитав, Володя закрыл глаза. Все ему казалось невероятным. Для чего Патюк приблизил его? Собирался последовать совету профессора? Теперь Сосновский точно знал, кто убил Зайхера, Фараона и Вальку Карася. Но кто же этот сумасшедший священник?

Больше в папке ничего не было. Сосновский попытался задвинуть ящик, но у него ничего не получилось. Дернув изо всех сил на себя, Володя едва успел поймать ручку ящика, которая отвалилась вместе с передней панелью. И тут он обнаружил тайник. Там лежал конверт.

Внутри конверта была обгоревшая карта. С удивлением Сосновский понял, что это карта Канатной улицы. Но, обгоревшая, она обрывалась в том месте, где спускалась к морю. Еще была приписка, где рукой Патюка было написано следующее: « 2 ИНКВЕЗИТОР (?) Барятинский».

Карту и записку Володя тоже сунул в карман. Больше ничего интересного в ящиках не было. Подсвечивая себе фонариком, Сосновский стал перебирать бумаги на столе.

В основном это были протоколы допросов. С огромным удивлением Володя обнаружил, что большинство допрошенных бандитов были из банды Цыгана.

С брезгливой гримасой он сдвинул в сторону сальные страницы газеты с остатками копченой колбасы — и такое было на столе Патюка! А вот под вонючим свертком обнаружилось кое-что интересное: белый, как будто нетронутый листок бумаги, на котором тем не менее едва заметно отпечатались буквы — что-то писали сверху. Володя, посмотрев по сторонам, нашел простой карандаш и стал аккуратно штриховать. Через мгновение появился следующий текст: «не 2 бомбы, а 3! Чтоб был Цыган. Больше людей! День. Докладывать лично мне. Исполнители те же, что в «Белой акации». Срок готовности сутки». Сосновский похолодел. Забрав все, что ему было нужно, он быстро покинул страшный кабинет.

Глава 22

Новая любовь Тани. Разговор с Цыганом. Кошмар на Староконке и ночная стрельба в дебрях Молдаванки. Свадьба Тани

Занимался рассвет. Таня с трудом повернулась на левый бок. Рука Ракитина упала с ее плеча. Она заботливо прикрыла Сергея одеялом.

С той страшной ночи, когда Володя навсегда вычеркнул Таню из своей жизни, она поняла очень много важного. Самым главным было то, что в жизни можно встретить многих, но настоящего друга — очень редко, это как подарок судьбы.

Таким другом был Гека. Таким другом стал и Сергей Ракитин. Измученное сердце Тани буквально разорвалось под напором его невероятной доброты. Ее сердце оставалось словно каменным и нерушимым во времена самых страшных потерь. Но именно доброта вдруг открыла в омертвевшем сердце Тани желание жить. И оно забилось, засочилось кровью, вдруг оказалось живым... Зайдя в квартиру вместе с Ракитиным, она рыдала на его груди, а затем вдруг изо всех сил сжала его мокрыми руками. Обняла, притягивая к себе, целуя так, как не целовала никого в жизни, сраженная натиском не виданной ею никогда доброты.

В ту ночь Ракитин навсегда поселился в ее сердце, так же, как всегда жил в нем Гека, а еще раньше, до Геки, — жил Алексей... И ничего она не могла с этим поделать. Алексей был ее душой, Гека — плечом, Сосновский — любовью, а Сергей Ракитин стал ее надеждой. И когда Таня засыпала в его руках, ей казалось, что ее поднимают вверх светлые крылья ангелов, нежной мягкостью своих перьев обволакивая ее разбитую душу...

Тане с Ракитиным было хорошо. Он оказался умелым, заботливым любовником, и когда она была с ним, то всегда чувствовала, что он думает прежде всего о ней. Сергей относился к Тане бережно, был ласковым и страстным, сильным и мужественным, никогда не задавал вопросов. Оставшись в доме Цили в ту ночь с нею, Ракитин навсегда остался в ее жизни.

Через какое-то время Таня переехала в квартиру Сергея в Каретном переулке, в знакомые стены, которые больше не вызывали в ней боли. Ракитин добыл справку о беременности своей невесты, и поженить их должны были очень скоро. А вот венчаться в церкви Таня отказалась наотрез. Ракитин был чекистом, понятно, что ему были запрещены религиозные обряды, но, если бы Таня захотела, ради нее он нарушил бы закон... Но Таня была атеисткой большей, чем сам Ракитин. Она не ходила в церковь и знала, что не пойдет. Никогда. Таня не верила в Бога. Мысль, поселившаяся в ее душе в день похорон бабушки, со временем только окрепла и утвердилась. Бога нет — поняла она для себя. Никакого Бога нет. Есть только хаос, бессмысленный и жестокий.

Таня не спала. Обхватив колени руками, она села в постели. Ракитин, проснувшись, обеспокоился:

— Что случилось? Ты плохо себя чувствуешь?

— Мне не нравится, что происходит в городе, — мрачно произнесла Таня. — Бомбу в ресторан бросили не бандиты.

— С чего ты это взяла? — удивленный ее словами, Ракитин тоже сел, потянул Таню к себе, и она доверчиво прислонила голову к его груди.

— Я все думаю... Даже самозванец бы этого не сделал! Это похоже на попытки стравить банды в городе. Я уже сталкивалась с таким.

— И кому это нужно, по-твоему? — Ракитин нахмурился. — А главное, зачем?

— Красным нужно, — сказала Таня. — Контроль над бандитами. Ну ты-то это знаешь!

— Знаю, — Ракитин вдруг стал очень серьезным. — Ты права. Но это не приказ из центра. Это делает Патюк. Это его личная инициатива. Он тварь, которую надо убрать из Одессы. Когда я найду его человека в банде самозванца, я смогу это сделать.

— Что ты имеешь в виду? — не поняла Таня.

— У меня есть информация, что этого человека без ведома руководства заслал в банду лично Патюк. Он один знает его. Но никогда не скажет об этом. Я не знаю, чего он хочет, — Сергей развел руками.

— Знаешь, — усмехнулась недобро Таня. — Это же сокровища Мишки Япончика. Твой вшивый начальник Патюк хочет присвоить их себе.

— Да, ты права. Это надо остановить, и я это сделаю. Уже скоро, — твердо сказал Ракитин.

— А я поговорю с Тучей. Пусть он всех предупредит. Я боюсь, что произойдет что-то ужасное.

— Не думай об этом! — Ракитин обнял ее и стал нежно гладить по волосам. Таня почувствовала себя на седьмом небе от счастья.

С каждым рассветом площадь за Староконным базаром заполнялась зверьем всех видов и сортов. Издавна в этом месте продавали живой товар: домашних животных и живность, которая могла бы пригодиться в сельском хозяйстве, в общем, все, что мяукало, лаяло, мычало, кукарекало и блеяло. Постепенно площадь заполнялась телегами, приезжающими из окрестных деревень. Хмурые крестьяне выгружали клетки с тощими кроликами и общипанными курами. Сюда же шли и одесситы в наивных попытках пристроить в хорошие руки народившихся щенков и котят.

Шум, гомон, крики, гвалт, визг поросят, кудахтанье кур, дикий собачий лай, кошачье мяуканье — звуки всех видов и сортов — это было одно из самых уникальных мест Одессы, где всегда, во все времена, бурлила жизнь.

Совсем рядом с этой площадью, в такой близости, что гомон и клекот доносились в открытые окна, находился трактир «У Староконки» — заведение, скажем так, более высшего сорта, чем все остальные в этом районе, потому что именно в этом трактире заседал Цыган, когда приезжал в город. Трактир «У Староконки» был его базой, местом, где он занимался делами и принимал многочисленных посетителей, которые пытались решать с ним разные вопросы.

Староконка издавна принадлежала Цыгану. Этот район он взял под себя еще во времена Японца. И дело было не только в том, что наряду с кошками, собаками и курами на площади за Староконкой продавали лошадей (а лошадьми изначально занимались только цыгане), а в том, что между Молдаванкой и Слободкой размещался достаточно большой хутор, на котором жили оседлые цыгане. Именно в этом месте и выстроил себе роскошный дом глава всех криминальных цыган — старейший одесский вор, естественно, по кличке Цыган, бывший в серьезном авторитете еще до появления Японца.

Староконку пытались делить многие. И во все времена этот жирный кусок города был камнем раздора для всех королей Молдаванки, мечтавших установить на рынке свою власть. Но так было до того момента, пока Цыган не решил осесть на том самом хуторе, который со временем стали обходить стороной все одесские воры. Осев, он принялся наводить порядок железной рукой.

И ему это удалось. Староконка пала, а после перестрелок там установилась только одна власть — Цыгана. И так было долгий период времени — необычно долгий для всех остальных районов.

При этом Цыган был очень стар. Он ходил с трудом, опираясь на толстую палку, и руки у него тряслись. Все реже и реже Цыган поднимался в город и занимал свое место в трактире. Время было неумолимо. Старел он, менялись времена. И это все вместе придавало ему серьезных забот. В конце концов груз трудностей, которые легли на его плечи, стал просто непосильным для старого человека. Будущее начало страшить Цыгана.

А потому он стал появляться в трактире все чаще и чаще, стараясь не обращать внимания на болезнь. Память о смутных временах терзала его душу. А приобретенное чутье ожидало угрозу со всех сторон. Цыгану было страшно. И, пытаясь обуздать свой страх, он старался защитить и Староконку. И применял для того любые методы.

Цыган сидел в трактире, склонясь над чашкой с дымящимся чаем. Лицо его было хмурым. Длинная палка стояла рядом со стулом. Он и сидел-то с трудом, и болезненные судороги время от времени пробегали по его лицу. Вообще-то, как старый человек, остро реагирующий на сырую погоду обострением всех болезней, Цыган должен был находиться дома, лежать в уютной постели. Но он не мог. А потому, сгорбившись, сидел в холодном трактире с печальным и усталым лицом.

Таня вошла в трактир, чуть замешкавшись в дверях. Сколько же лет прошло с тех пор, как она была здесь в последний раз! Это было так давно, что она уже и не помнила год. Бурная жизнь стерла годы в ее памяти. Таня жила с такой скоростью, что один год вполне мог сойти за десять. Иногда ей от этого становилось страшно. Но остановить бег времени она не могла.

Таня подошла к столику, за которым сидел Цыган, и села на стул напротив.

— Здравствуй, Цыган. Я получила твою запис­ку, — кротко произнесла она.

— Здравствуй, Алмазная, — Цыган глянул на живот Тани, уже довольно большой. — Как живешь, дышишь?

— Не жалуюсь, — усмехнулась она.

Записку Тане принес Туча. Лично. Ее верный друг из криминального мира был единственным, кто знал все подробности ее жизни. В том числе и адрес в ­Каретном переулке. Таня знала, что может не опасаться: Туча свято хранил тайну ее жилья и никому бы не сказал, где она живет. Он сам не стал скрывать, что удивлен.

— Цыган! Тот еще фраер! Промеж зубов проскочит, шо твоя вошь, — прокомментировал Туча, как всегда, эмоционально. — И шо ему понравилося? Зачем до тебя? — нервно побил он ногтями по столу. — Но надо сходить.

В записке Цыган приглашал Таню в трактир «У Староконки» для разговора. Она ответила, что пойдет.

— Я буду осторожна, Туча, — попыталась успокоить она своего друга. — Ты же меня знаешь. Но идти надо.

— Не понимаю... После за то, как кишнули тебя на сходе, чиркать маляву до встречи? — удивлялся Туча. — Не понимаю... Цыган же фраерился за больше всех, дохлый шкур! Какая муха его за шкирку закусила так, шо сопли до ушей повылезли?

— Вот схожу и узнаю, — усмехнулась Таня.

— Ох, будешь иметь шо тот гембель за уши! Цыган — он гнилой, как за коня в пальте, — вздыхал Туча, и Таня была с ним полностью согласна.

— Зачем звал? — спросила она, всматриваясь в больное лицо Цыгана. С момента последнего схода он сильно постарел, и Тане стало его жаль.

— Дело до тебя есть. В беде мы, Алмазная. Плохо в городе, — вздохнул Цыган. — Дело до тебя за того лже-Японца, за которого ты на сходе говорила.

— А что о нем говорить? — усмехнулась Таня. — Вы все порешили оставить, как есть. Оставили его. Меня выгнали. О чем же ж теперь говорить?

— Не до налетов тебе теперь, — устало произнес Цыган. — Так что не держи зла.

— А я и не держу, — покачала головой Таня. Это было правдой. Боль ушла, разочарование — тоже. Таня очень старалась наладить новую жизнь.

— Бомбу в «Белую акацию» красные бросили, — неожиданно сказал Цыган, — это совершенно точно. Они, суки, людей вербуют, чтобы своих сдавали. Даже в царской охранке так подло не поступали! Подлые подшкурные суки...

— Я знаю, — Таня, пожав плечами, спокойно выдержала его взгляд, — догадалась. Да и шепнули за то...

— Есть у меня точная мысль, что в банду лже-Японца красные заслали своего человека, — сказал Цыган, — но вот для какой цели — не ясно. А раз так, то все люди лже-Японца работают на красных. И нужно его поганой метлой гнать из города.

— А поздно! Когда я говорила, ты не захотел, — зло сощурилась Таня, — я предупреждала: быть беде. Никто из вас меня не послушал. Что уж теперь?

— Расскажи все, что ты знаешь о нем, — попросил Цыган, — расскажи то, что слышала. Я понять хочу. А потом я объявлю сход. А ты придешь. Мы будем гнать его из города. Так сделаем. Лучше уж поздно, раз так оплошали. Говори.

— А мне нечего тебе сказать, — Таня снова пожала плечами. — Я знаю то же, что и ты. Что среди людей лже-Японца есть человек красных. Что бандиты его в лицо не знают, потому что он прячется. Знаю, что по его наводке кто-то убил Зайхера, Фараона и мальчишку этого зеленого, Вальку Карася. А больше ничего. Красные хотят всех поделить да перебить поодиночке. Для того и затеяли это в городе. Они...

Но Таня не успела договорить. Чудовищный взрыв выбил стекла в трактире. Со страшным звоном они посыпались на стол. Таня закричала. А потом начался ад.

Бомбу бросили в самом центре рынка животных. Мерзкий запах гари еще не растаял в воздухе, когда раздался крик. Таня никогда не слышала такого жуткого звука. Вскочив из-за столика, она бросилась туда.

Ее глазам открылось страшное зрелище. Вперемешку, в вихре кровавых ошметков, лежали трупы людей и животных. Крики, кровь, смрад... Все это создавало картину ада, который вырвался из преисподней, со­здавая самую жуткую картину на земле...

Раненые животные кричали так, как кричат люди. Таня никогда этого не слышала, никогда не думала, что это может быть так страшно...

Она запомнила большую лохматую собаку в черно-коричневых пятнах. Та лежала на боку и выла, из ее разодранного живота вывалились кишки, и лужа крови растеклась вдоль стертых камней мостовой... Из стекленеющих глаз текли слезы...

Это был верх жестокости — взрыв посреди места, где продавали животных, где трупов людей и животных было почти поровну. И этот жуткий знак равенства мучительной смерти их всех сделал так похожими друг на друга.

Ковыляя на своих распухших ногах и цепляясь скрюченными пальцами за стену трактира, Цыган шел за Таней, и слезы текли по его морщинистому лицу. Превозмогая себя, он поднимал свою палку и, потрясая ею над головой, страшно ругался в пасмурное, хмурое небо, посылая непонятные проклятия миру, которые тонули в вихре отчаянных звуков слабеющих, умирающих голосов. Цыган одновременно и плакал, и ругался, а к ним уже со всех сторон рынка бежали люди, и паника захватила все это место, весь рынок, закружила в своих объятиях, рассыпаясь по близлежащим переулкам.

Уже стало понятно, что на площади животных за Староконкой взорвали несколько бомб. И ужасающая жестокость этой расправы шокировала даже видавших виды представителей криминального мира, которые помнили много зла на своем веку, но никогда не видели такой абсолютно бессмысленной жестокости.

О ночной перестрелке в дебрях Молдаванки Тане рассказал Ракитин. Когда, не в силах прийти в себя от пережитого, Таня пришла домой, его не было. Таню кое-как попыталась успокоить забежавшая на минутку Циля. Она напоила ее теплым молоком и уложила в постель. Но спать Таня не могла. Вопли умирающей собаки постоянно звучали в ее памяти. И некому было избавить ее от этого ада.

Ночью Ракитина тоже не было. Он появился только под утро — уставший, покрытый сажей, весь в копоти и с запахом пороха от выстрелов. И рассказал о том, что произошло.

После взрыва на Староконке Цыган, объединившись с главарями других банд, отправил целый отряд на захват банды лже-Японца, которая находилась в яме за Балковской в железнодорожном депо. Люди Цыгана подожгли несколько вагонов, чтобы выкурить засевших там бандитов.

Пожар вспыхнул сильный, но оказалось, что людей самозванца там нет. Они ударили из засады, с Ра­зумовской. Началась бойня. И вдруг все поняли, что люди самозванца очень хорошо вооружены: у них оказалось самое современное оружие, очевидно, с фронта.

Людей Цыгана стали теснить. Бандиты, отступая, поднялись вверх по склонам и рассыпались в густонаселенных переулках Молдаванки. Немало мирных жителей случайно попали в ту ночь под бандитские пули. Отступая, бандиты поджигали дома. И тут, и  ам вспыхивали пожары. За одну ночь город превратился в пылающий ад.

В конфликт между бандами вмешалась третья сила — красные. Вместе с солдатами чекисты попытались окружить бандитов, но не тут-то было: ни солдаты, ни чекисты не знали лабиринтов местных проходных дворов. Так что из этой затеи ничего не получилось.

Однако постепенно красные все-таки стали теснить бандитов. Во время стрельбы убиты были и те, и другие — и люди из банды Цыгана, и люди самозванца. Больше всего пострадал Цыган: его отряд был разбит почти полностью.

В перестрелке были убиты и два старших сына Цыгана, а также несколько главарей мелкого масштаба, выступавших на его стороне. Но не меньше потерь понесли и люди лже-Японца.

— Мы всю ночь мотались в этих лабиринтах и стреляли в темноту, — взволнованно рассказывал Тане Ракитин, — а поблизости пылали деревянные склады, и огонь готов был перекинуться на хибары рядом. И казалось, что ты сгоришь заживо. Чувствуешь, я весь пропах этой вонью...

Таня помогла ему избавиться от одежды в копоти и порохе и, как она почувствовала, — от воспоминаний жуткой ночи.

Над городом вставал кровавый рассвет...

Несколько дней бандиты зализывали раны, подсчитывая свои страшные потери. Внезапно вспыхнувшая война была для банд невероятно жестокой. В Одессе было объявлено военное положение. Из близлежащих районов области в город ввели отряды конницы Котовского, а также другие фронтовые части.

Солдаты с оружием патрулировали замершие улицы. Им было приказано при любых проявлениях беспорядков пускать в ход оружие. Стрелять разрешалось без предупреждения. Информацию об этом постарались донесли до всех жителей города. Притихшие, испуганные обитатели Молдаванки сидели по домам.

В первый день после побоища были закрыты почти все театры, рестораны и прочие увеселительные заведения. Никто на улицу не высовывал носа. Город словно вымер и сжался под этой новой стихией бандитских войн, таких же страшных, как не прекращающаяся война...

Именно в один из этих страшных дней и состоялась свадьба Тани и Ракитина.

Они договорились, что все будет скромно. Какие уж тут торжества? Как и все девушки, Таня с юных лет мечтала о свадьбе. Она видела себя в пышном белом платье, среди моря цветов... Но реальность оказалась другой. И мысль о том, что она станет женой, вообще не вызывала в ее душе никаких эмоций. Ничего, кроме усталости и пустоты...

И все происходящее было так скучно... В назначенный час Таня, Ракитин, Циля с мужем и Ида со своей Маришкой пришли в Воронцовский дворец, где в одной из комнат на первом этаже располагался загс. Перед ними ждала росписи совсем юная пара — парень и девчонка лет по 18-ти. Девчонка глянула на большой живот Тани, выросший буквально за несколько дней, и хихикнула, а затем стыдливо отвела глаза.

Было буднично. Облупленные стены загса были выкрашены серой краской. На Тане был светло-зеленый костюм. На Ракитине — военная форма. К отвороту пиджака, который уже не застегивался на ней, Таня приколола крошечный букетик фиалок — единственную зелень, которую смогла достать в феврале. Вот и весь народ. Они сели на стулья. Ракитин поцеловал кончики ее пальцев, прошептал:

— Прости.

Таня знала, за что он просит прощения: за будничную обыденность ее свадьбы, ведь не такой ей хотелось! Но сейчас ей было действительно все равно. Что-то в ее душе умерло, и умерло безвозвратно. Может, способность начинать жизнь заново, а может, любить. Таня чувствовала себя чужой в этой жестокой реальности, в этом не подходящем ей мире.

Ракитин крепко сжимал ее руку. Таня машинально улыбнулась ему. Она была ему очень благодарна, он действительно сделал для нее многое, она это понимала, но внезапно с головы до ног ее пронзила острая, необычная и такая неожиданная волна теплоты! Она почувствовала, что вот он — единственный верный друг, человек, который уже существовал в ее сердце, заняв там свою, особую нишу... Отвернувшись, чтобы Сергей не увидел, Таня заплакала.

Потом они стояли перед канцелярским столом перед сурового вида женщиной средних лет, которая, строго допросив, записывала их фамилии в толстую бухгалтерскую книгу. Перо ее скрипело по бумаге и оставляло кляксы, особенно после того, как женщина каждый раз макала его в старую чернильницу. Такие чернильницы были у Тани в гимназии...

Ровно через десять минут Таня вышла из загса Татьяной Ракитиной, зная, что очень скоро получит документы на это имя. Ребенок несколько раз повернулся в животе. Таня тихонько погладила живот, улыбаясь про себя и думая, что ребенок, наверное, вырастет непокорным, непоседливым, надменным... Таким, как его отец.

Потом они сидели за столом в их квартире, который накрыли Ида и Циля. Улыбаясь, Таня смотрела на традиционные для Молдаванки жареные бычки и форшмак, на которых выросли Ида и Циля, и при этом с удивлением поняла, что не чувствует тошноты. И как-то сразу, внезапно она почувствовала себя счастливой.

Это было очень тихое, очень робкое счастье — счастье под уютной домашней лампой, в окружении близких, счастье от того, что у нее появилась семья.

Таня нашарила впотьмах руку Ракитина и осторожно, чтобы не вырвался, поднесла ее к губам:

— Спасибо тебе!.. — Она поцеловала его пальцы. — Спасибо тебе за всё! — И это ее движение было искренним.

Нахмурившись, смутившись, Ракитин все же попытался высвободить руку, но Таня не дала. Это было ее признание в любви. Оно далось ей очень дорого. Невероятно дорого, потому что за ее стулом все время находился Володя. И горько, с разочарованием, он смотрел на нее. Таня чувствовала его всей своей кожей, и оттого вся еда в этот вечер оставляла привкус горечи на губах. Но она нисколько не фальшивила в отношении Ракитина. Она так чувствовала.

Туча появился через несколько дней. Мрачный и как будто похудевший.

— Цыган назначил сход. Ох, шо будет, шо будет... Шоб они были мине здоровы! — вздыхал он тяжело.

— Зачем сход? — но Таня и так знала ответ.

— Будут гнать из города фраера того задохлого, швицера ушлого, шоб ему ни дна, ни покрышки. Будут кумекать, за как. Цыган сказал, шоб ты пришла. Но ты не ходи.

— Я пойду, — сказала Таня, мгновенно приняв решение.

— Для чего то? — насупился Туча. — Куда оно тебе... теперь?

— Не разговор, Туча, — усмехнулась она. — Я заварила эту кашу, я ее до конца и расхлебаю. Особенно теперь.

— А этот твой фараон шо скажет на эту кашу?

— А ничего не скажет, потому что я ему не скажу. Так где сход?

— Ну, как знаешь... Я бы не ходил.

— Туча! — Таня нахмурилась, но потом рассмеялась, ей вдруг захотелось его обнять. — Туча, так где сход?

— Дом номер два по Барятинскому переулку. Знаешь, где Канатная? Там в катакомбы ход есть...

Глава 23

Разгадка списка. Решение Володи. Новый сход воров

Володя которые сутки бился над странной запиской из кабинета Патюка и даже по ночам не спал. Она вставала перед его глазами, не давая спать, не давая жить.

«2 ИНКВЕЗИТОР (? ) Барятинский». Очевидно, безграмотный чекист имел в виду инквизитора. Но инквизиции никогда не было в Одессе, даже с самого дня основания города, даже во времена турецкого поселения Хаджибей.

Володя попытался спросить Алену, но она отмахнулась от него:

— Чего ты пристаешь ко мне со всякой ерундой? Какая мне разница! Чушь все это! Кому надо? Почему ты не можешь жить спокойно?

Прошло совсем не много времени, чтобы Володя окончательно понял: Алена была поверхностной. Интеллектуальные загадки никогда не занимали ее ум. К тому же она очень мало понимала его духовные изыскания. Но, как всякий мужчина, Сосновский был готов простить ей этот грех. Ее молодость и привлекательность пока заменяли ум и интеллект. Володя думал, что разум Алены он сможет постепенно развить. Но пока ему с ней было тяжело.

Он бесконечно, беспрерывно уговаривал себя, но мысли его все время возвращались к Тане. Она ведь не сказала бы, что это не важно, что он пристает к ней с ерундой. Она стала бы искать разгадку вместе с ним, и нашла бы ее раньше него. Она бы... Она... Порой Володя ловил себя на мысли, что сходит с ума. Таня сопровождала его везде...

В редакции был старый сотрудник, коренной одессит, сумевший пережить все смены властей. Володя показал ему эту записку.

— Так что тебе не понятно? Это же Барятинский переулок, — сказал с удивлением старик, — Канатную пересекает.

Володя хлопнул себя по лбу! Ну конечно же Барятинский переулок! Ведь он ходил в это место к Туче на Канатную, говорить с ним про убийства воров. И дом, где он говорил с Тучей, находился как раз рядом — почти на пересечении Канатной улицы и Барятинского переулка. Это было уже кое-что. Дело потихоньку сдвигалось с мертвой точки.

Чтобы познакомиться с историей Барятинского переулка, Володя пошел в городскую публичную библиотеку. Он помнил: это красивейшее место города, рядом находится парк. Переулок ведет к морю, так же, как и Канатная улица. Володя вспомнил также, что уже читал об этом. Когда проектировали Одесу, план города был составлен таким образом, чтобы все улицы от центра вели к морю. Именно поэтому они и были непривычно прямыми.

В публичной библиотеке было сумрачно. Пожилая женщина по просьбе Володи вывалила перед ним пыльные тома, и он углубился в чтение.

Первым на глаза Сосновского попалось описание Александровского парка, граничащего с переулком и Канатной.

Местность имела сложный рельеф. Центр был полностью отрезан Карантинным оврагом, через который построили деревянный мост. В этом районе была расположена Одесская крепость с портовым карантином, поэтому уголок стал заповедным, и в нем не было застройки.

Упразднение крепости, карантина и устройство крепостного сада создали благоприятные условия для развития парка. А когда он появился, район стал аристократическим, здесь начали строить богатые особняки.

Самой же аристократической улицей стала Маразлиевская (бывшая Новая, переименованная в честь городского головы Григория Маразли). Она была даже красивее Надеждинской улицы, до того считавшейся непревзойденной. Так же, как и Канатная, Маразлиевская улица была застроена аристократическими особняками.

Володя подумал, что неспроста Мишка Япончик имел в этом районе одну из своих квартир: уж очень ему хотелось чувствовать себя наравне с аристократами. Ведь он был королем — если не по крови, то по положению.

Но интересной особенностью этого района было то, что все это место стоит на катакомбах. Под домами были выработки ракушняка, многочисленные подземные тоннели, которыми был испещрен не только район Александровского парка, но и Канатной.

Впервые об этом заговорили в 1864 году, когда на Канатной стали исчезать люди. По словам очевидцев, они словно проваливались под землю.

Так, известно, что расследовали исчезновение аптекаря, работавшего в аптеке на Канатной. Именно тогда была создана полицейская экспедиция, в которую вошли и ученые из Новороссийского университета. Тогда и появилось заключение, что под домами находятся катакомбы — в документах они описывались как выработки ракушняка. По распоряжению властей многие входы была заколочены досками и заложены кирпичами.

Еще одним интересным моментом была история о масонах. Когда Александр I издал указ о запрете масонства, то первые облавы стали происходить именно в аристократических особняках Маразлиевской и Канатной. Полицейские постучались в один дом, где, по доносу, происходило масонское собрание. Но когда они ворвались внутрь, там не оказалось ни одного человека: все обитатели особняка ушли через подземный ход в катакомбы, которые были расположены под домом.

Бросившись в погоню, полицейские очень скоро заблудились в переплетениях страшных ходов. Было очень опасно потеряться в смертоносных лабиринтах подземелья, поэтому после недолгого преследования они повернули обратно. А члены масонской организации спаслись от ареста.

Володя задумался. Именно в катакомбы водил желающих Эдик Шпилевой, пропавший без вести. По словам своей подруги, он туда повел ночных гостей. Неужели именно там были спрятаны камни Японца? Ведь бандиты постоянно использовали это место! Было о чем задуматься. Володя стал читать дальше.

В Барятинском переулке с самого момента его возникновения на карте Одессы было всего шесть домов. Они стояли на обрыве над Карантинным молом, на крутой известняковой скале, испещренной ракушняковыми выработками — старыми катакомбами. С самого момента возникновения катакомбы под Барятинским переулком были главным приютом криминального мира. И убежище это передавалось по наследству.

Тайные подземные ходы закрывали «обманками» — обманными стенами. Вход в «обманку» мог обнаружить только посвященный. По легенде, больше всего «обманок» было в трех первых домах.

Номер один, дом Кондратьева, был бывшим домом английского консула. А идя дальше, Володя буквально не поверил своим глазам! Номер два был домом Коронелли. В нем располагалось долгие годы частное мужское училище первого разряда. А Коронелли вели свой род... от Великого инквизитора Томаса де Торквемады! Они были его прямыми потомками. Именно семью Коронелли больше всех остальных подозревали в симпатиях к масонству. Дом постоянно обыскивался, но ничего необычного в нем обнаружено не было...

Читать дальше не было смысла! Он нашел то, что искал, — вход в катакомбы, который очень сильно интересовал Патюка. Вход находился в доме номер два по Барятинскому переулку, в бывшем доме родственников Великого инквизитора! По всей видимости, в этом входе в катакомбы и были спрятаны сокровища Мишки Япончика! И, скорей всего, это было именно то место, куда повел своих клиентов Эдик Шпилевой и где исчез без следа.

Теперь нужно было думать, что делать дальше с этой информацией. Володя не сомневался ни секунды, что никаких сокровищ там не найдет. Что же тогда? Зачем Патюк так тщательно хранил указание на это место в тайнике? Что он задумал? Это было явно неспроста.

Погруженный в тяжелые мысли, Володя пошел в редакцию. А там был страшный переполох.

— Где ты ходишь? Тебя из редакции выгонят! — напустился на него Савка. — Взрыв на Староконке! Ночью бандитские разборки по всей Молдаванке!

— Взрыв? Где взрыв? Что ты сказал? — замер Володя. Бомбы из записки Патюка огненными письменами встали перед его глазами, напоминая адское пламя.

Савка живописал подробности:

— Столько зверья перебили — мать честная! Вместо собак, кошек и курей остались одни кровавые ошметки! Сам видел, вчера днем ходил! — Он говорил быстро, слова отскакивали одно от другого, но Володя прекрасно понимал его речь. — Цыган, конечно, не стерпел такого. Люди все говорили, что он вор авторитетный был, Староконку держал под особым контролем. А Японец против него попер. Вот и началась война.

Савка рассказывал долго, специально останавливаясь на самых отвратительных подробностях. Уже не слушая его, Володя без сил рухнул на стул. В лице его не было ни кровинки. Ему было страшно.

— Люди говорят, никогда такого не было в городе, — закончил рассказ Савка, — зальет кровью Одессу, как пить дать зальет. Страшно будет. А деться некуда. Вот к чему приведет взрыв на Староконке.

И Володя принял решение. Он осознал это еще в тот самый момент, когда услышал о взрыве. Как и все тонкие, художественные натуры, Володя очень любил все живое. И мысль о том, что без всякой вины уничтожено столько животных за грехи жестоких и алчных людей, буквально выбила его из колеи!

— Мне уйти надо, — Сосновский с трудом поднялся на ноги, — не ждите к вечеру. Завтра с утра со всем разберусь. А пока... Это срочно.

Савка принялся что-то возражать, но Володя, не слушая его, быстро вышел из редакции. Он шел в ра­йон Привоза, где довольно быстро нашел того связного, через которого встречался с Тучей на Канатной. В этот раз все просто произошло стремительно, и через час Володя уже сидел в пролетке, которая катила в сторону одной из фонтанских дач.

— Ой, шоб ты был мине здоров! — Туча картинно развел руки в сторону и заговорил «по-одесски»: — И шо мне за тебя такой гембель? Ну просто грандиоз­ный шухер!

— Я тоже рад тебя видеть, — кисло улыбнулся Володя.

— Нет, вот ты мине скажи — шо мешает тебе за спокойно жить? Шо ты юлозишь, как вошь до бани? — Туча прищурился. — А, мабуть, до другого есть в тебя интерес?

— Нет, — Володя отвел глаза в сторону, — это как раз нет. Поздно. Ты забудь, Туча.

— Ой ли, — Туча покачал головой, — я до одного тебе скажу, фраер. Я за жисть за такого видел, шо ты ни в жисть не проскочишь! И не говори за то, за шо не знаешь. Загадывать за жисть — это как швицер за коня в пальте. Глупо, да и жмет, как старые тапки. Так шо...

— Я не из-за нее пришел, — вздохнул Володя, — я сказать... За кровь на Староконке.

— За кровь, — нахмурился Туча, — страшная кровь в городе. Болит Одесса. Ох, болит. Все нутро выело. Заноза заезжая.

— Убрать надо занозу, — сказал Володя, — я за тем и пришел.

— Говори, — Туча бросил ерничать и сразу стал серьезным, таким, каким он был на самом деле.

Сосновский сел на краешек мягкого дивана и уставился в огромное окно, за которым были видны валы бушующего Черного моря, в штормовую погоду похожего на свирепую птицу, грудью бьющуюся в стекло.

— Я пришел, Туча, рассказать тебе за одного человека, — начал Володя.

— Знаю, о ком ты, — прищурился Туча.

— Конечно, знаешь. Патюк. Один из главных чекистов в городе.

— Натворил он делов, — Туча вздохнул.

— Еще не всех, — нахмурился Володя. — Его надо убрать, иначе беда будет бесконечной. Я тебе после Староконки пришел сказать.

— Говори, — повторил Туча, не сводя с Володи внимательных глаз. И Сосновский заговорил.

— После красного восстания в городе была создана особая ударная группа ЧК по борьбе с уголовным и политическим бандитизмом. Группа эта сформировалась из бывших бандитов, которые в обмен на жизнь и отмену им расстрела выдавали свое криминальное подполье, свои сходки. Большевики широко использовали этот метод — когда свои выдавали своих. Внедряли «подсадных уток», «крыс» в банды, а потом стреляли всех. Так никто еще не делал — царские жандармы отдыхают. В каждой банде появилось по нескольку стукачей.

Туча тихо выругался, руки его сжались в кулаки. Даже в самом страшном сне Володя не мог представить, что станет говорить о подобном с бандитом. Но молчать больше он не мог.

— Но это еще не все, — продолжил Сосновский. — Человек, возглавивший районную ЧК в городе, придумал новый метод. Он преследовал свои собственные цели, но... Этот человек решил воскресить Японца.

— Ты понимаешь, за шо говоришь? — перебил его Туча. — Ты знаешь за такое обвинение?

— Знаю, — кивнул Володя, — не первый год с вами корешусь. Потому и к тебе пришел. Зная славу бандитского короля и множество слухов о его смерти, он решил воскресить Японца, выдав за него своего человека. Но если настоящий Японец объединил все банды, это было его задачей, то задача фальшивки — банды разобщить, разъединить, чтобы легче было перебить вас поодиночке. Этот человек — бывший священник, серийный убийца. Патюк спас его от расстрела, чтобы использовать в своих личных целях. ­Зайхер Фонарь, Фараон, Валька Карась — дело его рук. Он развязал войну банд в городе. Так он планирует избавить город от бандитских главарей, а всех оставшихся бандитов заставить работать на себя. Если дать ему возможность делать так и дальше, в городе будет страшно. Я пришел к тебе, чтобы посоветоваться, как его убрать.

— Убрать! — усмехнулся Туча. — А кого? Патюка или большевистскую крысу, которая выдает себя за моего покойного друга?

— Обоих. Но в первую очередь — Патюка.

— А с крысой шо делать?

— Я не знаю, кто он и где его искать. Я никогда не видел его в лицо. Но я знаю, что если убрать Патюка, крыса останется без головы. И найти ее будет проще простого.

— Как ты предлагаешь это сделать?

— Налетом. Как делали раньше. Чтоб не выдать меня. Раньше ваши люди брали в налетах торговцев, буржуев, тех, кто богатый... был. А теперь это красные, которые разбогатели на обысках. Красные, которые прячут награбленные ценности — камни, деньги, золото, а сами вагонами расстреливают тех, кто пытается спастись из этого ада. Я точно знаю, что на подступах к Одессе они расстреливают поезда, а потом забирают все ценности. Поэтому надо сделать налет. А кто берет больше Патюка? Он же славится своей жадностью. Надо сделать так, будто его выкрали за выкуп, и убрать.

— Ты ж своего сдаешь, — усмехнулся Туча.

— Эта свинья мне не свой! Никогда не был своим. Это тварь, которая проливает кровь мирных жителей города. Его надо уничтожить!

Туча задумался. Больше всего на свете Володя боялся, что Туча спросит, почему человек Патюка убил Зайхера, Фараона... Но он не спросил. А говорить всю правду Володя пока не собирался.

— Ладно, — вздохнул Туча, — дело ты говоришь. Пробил час сволочи. Спасибо тебе. Жаль, что вот так оно... Ну, как есть.

И Сосновский прекрасно понял, что Туча хотел сказать.

— И еще, — Володя отвел глаза в сторону, — ты можешь передать письмо? Я тут кое-что написал...

— Ей? — Туча был серьезен, а Володе вдруг показалось, что он смотрит на него с большой укоризной, словно упрекает в чем-то.

— Ей, Алмазной, — кивнул он.

— Я передам. Только ты ей больше не пиши.

— Почему это? — удивился Сосновский.

— Не пиши — и всё! Говорю тебе, фраер. Не стоишь ты ее. Задохлый.

— Это уж мне решать, — с горечью в голосе произнес Володя, и Туча ничего не ответил. Володя отдал сероватый конверт, и он исчез в кармане широких штанов Тучи. Потерялся — как будто бы навсегда.

В комнате горел яркий свет. За столом, уставленном всевозможной снедью, в компании с дебелой девицей с жирными черными волосами сидел Патюк.

Чего только не было на этом столе! Это где-то был голод, где-то в лабиринтах улиц недоедали дети. Глядя же на стол чекиста, нельзя было сказать, что время проходит в жестокой войне. Жареные куры и сочная ветчина, жирная крестьянская колбаса, мясо, запеченный кролик, жирная простокваша и сметана, настоящее сливочное масло, паюсная икра... Венчали стол несколько плетеных бутылей с дорогим вином, явно отобранных при обыске.

Патюк руками разрывал огромные куски колбасы и мяса, макал в простоквашу или в сметану и отправлял в рот. Жир тек по его подбородку. Он громко чавкал, смеялся и разговаривал с набитым ртом.

Девица вульгарно хохотала при каждой плоской и пошлой шутке, и ее арбузные груди колыхались под кофточкой из панбархата, которая явно была ей мала. Кофточка, по всей видимости, тоже была отобрана у кого-то при обыске. Словом, за столом царила полная идиллия, которую, казалось, невозможно было чем-то прервать.

Но внезапно дверь распахнулась — с таким треском, что оба подпрыгнули, а кусок мяса упал прямо на пол, вылетев из рук Патюка. Комнату стали наполнять бандиты. Девица с каким-то запозданием завизжала.

Патюк потянулся было к револьверу, который почему-то валялся под диваном, но один из бандитов наступил на его руку сапогом. И обернулся к девице:

— Заткнись, шмара, бо забью глотку.

Икнув от ужаса, девица замолчала. Ее жирные руки тряслись.

— Кто... Что нужно? — Патюк стал бледным, как смерть. Поднявшись на нетвердых ногах из-за стола, он согнулся почти вдвое и выглядел таким жалким, что никто не опознал бы в нем важного начальника чекистов.

— Доигрался, сука, — ухмыляясь, сказал бандит, стоявший впереди всех, — с нами поедешь. Будешь платить.

— Я заплачу! — с облегчением выдохнул Патюк. — Заплачу, у меня есть деньги, ценности...

— Собирайся, сука, — повторил бандит, и по его знаку двое вытащили Патюка за шкирку из-за стола.

Он не сопротивлялся, просто на штанах его расплывалось мокрое вонючее пятно.

— Тьфу, баба... — увидев это, презрительно сплюнул бандит.

Все исчезли так же быстро, как и появились. Девицу никто не тронул.

Все еще дрожа, она бросилась к комоду, сгребла все деньги, запихнула их в сумочку, прибавила к ним валяющийся на тумбочке серебряный портсигар и быстро покинула квартиру.

Труп Патюка выловили на Слободе в одном из ставков. Он пролежал в гнилой воде несколько дней и выглядел так страшно, что даже чекисты не осмеливались на него смотреть. Павшему в борьбе с бандитами героическому чекисту Патюку устроили пышные похороны, на которых говорились пламенные речи. Володя присутствовал там вместе с Аленой. И его поразило в самое сердце, что она не пролила ни единой слезинки.

— Ты не горюешь о брате? — не выдержал он.

— А какое мне до него дело? Подумаешь! — Алена безразлично пожала плечами. — Да мы вообще и не общались.

Володе нечего было сказать. Патюк не умер. Его душа жила в Алене, проросла и дала бурные всходы.

Через день после похорон Патюка Туча встретился с Володей в кофейне возле порта.

— Цыган назначил сход, — сказал Туча, — шоб ты знал, она будет там. Будут гнать самозванца из города.