… На явку Дзержинский вернулся поздней ночью. В комнате, не зажигая света, ждал его Юзеф Уншлихт:

Теперь Митчелз-Плейс разрывался между амбициями его немногих оставшихся обитателей и реальностью, в которой наблюдался недостаток квартиросъемщиков. Дома содержались в хорошем состоянии, но охранника на входе, облаченного в синтетическую форму, пришлось нанять в простеньком местном агентстве. Надпись на его будке гласила, что после семи вечера ворота открываются только автоматически. Трава на лужайке перед воротами нуждалась в стрижке. За ней виднелся накрытый тентом пустой бассейн, в котором даже летом некому было купаться.

— Феликс, за Стефанией Микульской поставлена филерская слежка…

— Она предупреждена?

Дверь в дом Маргарет Иден открыла горничная в безупречно отглаженном форменном платье и с заколотыми волосами. Видимо, Энтони предупредил о приезде Фионы, потому что девушка сразу пропустила ее внутрь. В студеном холле с мраморным полом, когда передавала горничной свою куртку, Фиона почувствовала себя оборванкой. Шапку она скомкала и засунула в рукав. Ей было ужасно неловко.

— Нет.

— Почему?

Ее провели в гостиную, с таким же мраморным полом и просторную – здесь находилось лишь несколько предметов мебели в стиле модерн. Пока не появилась Маргарет Иден, Фиона мерила комнату шагами. В этот момент она не задумывалась о деталях предстоящего разговора, она прислушивалась к своему журналистскому инстинкту. В комнате она не обнаружила ни книг, ни безделушек, ни личных вещей. На каминной полке стояло фото Энтони в квадратной шапочке выпускника. На снимке он выглядел гораздо моложе, чем сейчас, и улыбался. Рядом стоял еще один снимок – седовласого мужчины, позирующего на поле для гольфа, – очевидно, отца Энтони.

— Слежку обнаружила сегодня утром Софья Тшедецкая. Подойти к Микульской невозможно.

— Отправь записку.

– Итак, вы Фиона.

— Не выйдет. Дворник получает все письма и посылки.

— Утром ее надо предупредить любым путем — пусть уезжает.

Обернувшись, Фиона увидела пожилую женщину с коротко стриженными вьющимися седыми волосами, в белой блузке, брюках и с наброшенным на плечи зеленым кардиганом. Старая дама стояла прямо, и в ее позе чувствовалась порода. Свой острый взгляд она направила на Фиону и оценивающе рассматривала ее с головы до пят.

— Куда?

– Миссис Иден, – сказала Фиона.

— В Краков.

– Меня зовут Маргарет, – поправила ее собеседница. – А вы сегодня были в Айдлуайлде. – Она протестующе подняла ладонь. – Разумеется, Энтони мне рассказал. Он не умеет мне врать.

— Феликс, о чем ты? Она же не член партии, она актриса, ей ведь на наши деньги не прожить…

– Он беспокоился, что вы рассердитесь, – сказала Фиона, вспоминая слова Энтони: «Я всю жизнь знаю свою мать, но так и не научился предсказывать ее реакцию».

Дзержинский сунул голову под кран, стоял долго, отфыркиваясь. Потом растер лицо полотенцем и сказал:

– Я не сержусь. Но, признаюсь, мне любопытно. Вы перелезли через забор, не так ли? И, должно быть, замерзли. Не хотите ли чаю?

— Когда две ночи не посплю, совершенно тупею. Начинаю жить, словно механический человек — по какой-то схеме. Опасно, да? Ну-ка, давай сначала: во-первых, как мальчик?

– Нет, спасибо.

— Казимежу лучше.

— Глаз спасут?

– Что ж, тогда садитесь.

— Видимо.

— Конференция с солдатами в Пулавах подготовлена?

Фиона подчинилась и присела на неудобную оттоманку. Предполагается, что это она должна задавать вопросы Маргарет, напомнила она себе. Но миссис Иден заговорила первой.

— Да.

— Теперь по поводу Микульской — когда началась слежка? Связывались ли с Турчаниновым? Пустили наше контрнаблюдение? Какие есть предложения у тебя?

– Дом отвратительный, – сказала она. – Ничего не говорите, я все вижу по вашему лицу. Все, что я могу сказать в свое оправдание, – это то, что я им не занималась. Обстановка осталась от прошлых жильцов.

14

– Дом принадлежит не вам? – удивленно спросила Фиона.

Трепов терпеливо ждал, что Витте споткнется на подавлении Московского восстания; тот, однако, дал приказ Дубасову расстреливать баррикады; Трепов ждал, что Витте сломит себе шею на черноморском военном бунте; «Очаков» тем не менее был изрешечен снарядами, Шмидт казнен; так же круто Витте расправлялся с восставшими в Сибири.

При этом — что было для Трепова неожиданным, ибо он действительно, а не показно полагал кадетов «революционерами», — ни Милюков, ни Гучков отставки Витте не требовали, бранили, но в меру; причем Гучков

Маргарет пожала плечами.

— за непоследовательную мягкость против «крайних элементов», а Милюков

– Я не думала, что мы останемся здесь надолго. Я хотела просто закончить проект в Айдлуайлде.

— за излишнюю твердость против тех же «элементов». У Трепова создавалось впечатление, что кадеты и октябристы начинают всерьез притираться к Витте, от встреч переходят к делу, а это тревожно, это укрепляет положение нового премьера и, таким образом, может породить в доверчивом царе, который сторонился тяжкой государственной работы, требовавшей каждодневного многочасового присутствия, опасные иллюзии: мол, и при выборах в Думу, и при том, что либералы себе позволяют в газетах, все идет по-прежнему, никто, кроме крайних, не поднимает голос против Основ власти, — чего ж особенно тревожиться? Можно малость-то и отдать…

– Вы там учились? – спросила Фиона.

Трепов не хотел отдавать ни малости. Он понимал, что ему, отдай он хоть малость, ничего в жизни не останется. Если государь убедится, что и либералы могут служить ему не хуже — а либералы заводами вертят, банками, — ему, Трепову, не властвовать далее. А что он, Дмитрий Федорович, может, кроме как властвовать? Давать разве свои земли мужику и железной рукою получать с него за это деньги?! Что же еще? Ничего больше. А без власти и того не сможет. Себе врать негоже, себе про себя надо все честно говорить.

– Нет. Я вообще не из этих мест, но это, я думаю, вы уже выяснили. Я родилась в Коннектикуте и жила с мужем в Нью-Йорке.

И Трепов начал интригу. Он начал ее издалека, понимая, что в лоб нельзя. Он догадывался, куда клонит Витте: премьер хотел показать себя Думе, особенно в крестьянском вопросе. Он хотел, чтоб не государь дал, а Дума взяла. Он поэтому исподволь готовил некоторое облегчение крестьянской участи, изучал кадетские планы выкупа помещичьих земель и желал, чтобы в ответ на предложение Думы именно он, а не государь согласился с мнением депутатов. Тогда он, Витте Сергей Юльевич, так лизнет либералам, что кумиром станет, а кумира свалить трудно, почти невозможно, государя к этому не подтолкнешь.

Дмитрий Федорович организовал письма на свое имя от князя Оболенского и графа Коновницина; они поняли смысл просьбы, обращенной к ним в личных и доверительных записках Трепова. Он ясно указал, чего от них ждет, — друзья откликнулись немедля; послали реляции в Царское Село, на имя Трепова, как он и просил:

– Тогда почему Айдлуайлд? – Прямота Маргарет оказалась заразительной, и Фиона решила опустить любезности и задать честный вопрос. – Почему вы заинтересовались именно им?

«Не хотим ранить сердце нашего обожаемого Монарха, поэтому обращаемся к Вам, милостивый государь Дмитрий Федорович, полагаясь на Ваше благоусмотрение: соизволите показать Государю наше послание — покажите, посчитаете, что не надобно этого делать, — бросьте в камин.

Маргарет откинулась назад и снова посмотрела на Фиону оценивающим взглядом.

– Я могла бы задать вам тот же вопрос, – сказала она. – Почему Айдлуайлд? Почему вы пишете о нем статью? Зачем вы полезли через забор сегодня утром?

Со всех концов наших губерний приходят сообщения о насильственном отторжении мужиками земель дворян, истинно русской опоры трона. Об этом знает С. Ю. Витте, однако складывается мнение, что он намеренно не хочет видеть правды. Неужели государев премьер думает о мужичье — поначалу, а уж потом о троне, стоявшем столетия дворянскою силой? Неужели С. Ю. Витте всерьез думает о своей особой роли в жизни Державы нашей Православной? Неужели С. Ю. Витте полагает, что Дума вправе решать судьбу дворянства? Неужели это не есть Высокая прерогатива Его Императорского Величества? Дворяне пошли из царевых милостей, земли им и особое в державе положение жаловали Венценосные Предки Его Императорского Величества, только он эти милости своих предков вправе изменить или отменить совершенно… » Далее шли слезы, так Трепов посоветовал, знал, что государь сентиментален, на него крик души действует, иным-то не пробьешь — послушал и пошел себе дрова колоть для укрепления здоровья…

Вторым шагом, после того как Трепов эти, сделанные им же самим письма получил, был вызов из Харькова профессора Мигулина, ловкого юриста, человека, умеющего чуять ветер еще до того, как тот задувать начнет. Ему-то, Мигулину, и было поручено Дмитрием Федоровичем составить проект передачи дворянских земель мужику, смелый проект, дерзкий — так Трепов просил; Мигулин конечно же смикитил. Проект написал, молчком уехал обратно, в Малороссию, получив заверения Трепова, что отныне он может полагаться на самое к себе благожелательное отношение со стороны двора, но попросил при этом найти верные слова — коли потребуются, — дабы достойно отречься от своего же проекта, объяснив это неверно понятыми «веяниями правительства Витте». Следующим шагом была беседа с государем. После завтрака, когда вышли на прогулку, Трепов сказал, по обычаю рассыпая слова горохом:

Она вздернула брови, ожидая ответа. Фиона молчала.

— Ваше величество, сегодня гвардия устраивает бал, мальчишник. Вас ждут, оркестр румына Гулески заказали, маскерад будет отменный, русский хор с Крестовского, балерины.

— А время ли сейчас? — спросил Николай. — Или мое появление у гвардейцев угодно моменту?

– Оказывается, у вас с ним связана личная история. Я знаю, кто ваш отец, и знаю, что вашу сестру нашли мертвой на территории школы. Вот почему я согласилась с вами встретиться. Поначалу Энтони спрашивал меня, не хочу ли я поговорить с журналисткой, я отказалась. Но он не говорил, о какой журналистке идет речь. Только сегодня утром я узнала, что вы сестра Деб Шеридан и дочь Малкольма Шеридана. Разумеется, я слышала об убийстве.

— Именно так, ваше величество, угодно: царь и армия всегда вместе!

«В Нью-Йорке?» – подумала Фиона.

Вечером, когда государь приехал к павловцам и офицеры, окружив его, тянулись чокнуться с венценосцем, который держал в мягкой руке рюмку своей любимой мадеры, оркестр грянул мексиканскую «Палому». Офицеры жадно заглядывали в лицо Николаю, ждали там умиления — как-никак любимая песня молодости. Государь, однако, слушал рассеянно, хлопать не стал, а когда, сказавшись уставшим, на танцы не остался и пожелал вернуться во дворец, заметил Трепову хмуро:

— Двадцать лет назад черт меня дернул сказать, что я эту песенку люблю, так вот, извольте, прилипло и потчуют и потчуют! Эта «Палома» мне сейчас хуже китайского пения.

– Но мы говорим не обо мне, – выдавила она из себя. – Мы говорим о вас.

— Уж лучше такая верность, ваше величество, хоть и неуклюжая, чем барское коварство, — откликнулся Трепов.

— О чем ты?

— Эхе-хе-хе, — вздохнул Трепов, но сразу же заторопился ответить, знал, что государь слишком уж неподвижный, прямо как после болезни, ему, коли кашу в рот не сунешь, будто ребенку, он и к ложке не потянется. — О Витте я, ваше величество, о Сергее Юльевиче…

– Правда? Ну что ж. Я восстанавливаю Айдлуайлд, чтобы снова открыть в нем школу для девочек и дать будущему поколению женщин хорошее образование.

— А что? Он сладил с бунтами, он на докладах успокоительные вещи сообщает.

— Дак что ж ему, правду вам говорить?! Это я один, дурень, правду вам выкладываю, за это меня и любить перестали…

— Полно тебе. Уж я ли тебя не люблю? Я люблю тебя, Трепов, я тебя люблю.

Фиона поерзала на оттоманке. Руки и ноги у нее все еще мерзли.

— Хитрость затевает Витте, ваше величество, — убежденно заключил Трепов, — коварную хитрость. Я вам письма Оболенского и графа Коновницина не читал, жалел, я петиции от «Союза русского народа» не показывал, щадил, а теперь не могу. Я вам теперь дам проект одного профессора прочесть. Мигулин ему фамилия, вы не слыхали об нем, он не из дворян и родом не восходит.

— Что за проект?

– Ни одна семья в округе не может позволить себе отправить дочь в частную школу, – сказала она. – И я видела то, что осталось от Айдлуайлда. Чтобы там можно было жить, в восстановление нужно вложить кучу денег.

— Об земле. Вы почитайте его, ваше величество, почитайте и предложите Витте ответить, тогда сразу станет ясно, может, я, дурак, и впрямь чересчур его опасаюсь?

Так Трепов начал комбинацию. Продолжил он ее назавтра, когда встретил Витте в Фермерском дворце и перед тем, как отвесть к государю, взял под локоток, склонился к уху, заговорил жарко, дружески:

– Вы говорите прямо как мой муж, – улыбнулась Маргарет, поглаживая одним пальцем браслет на запястье. – Он ненавидел этот проект всем сердцем. Энтони такой же. Он боится, что я растрачу все его наследство.

— Сергей Юльевич, родной, светлая голова, умница, предпримите ж что-нибудь! Я сам помещик, но, право слово, готов мужику половину земли безо всякого выкупу отдать, только б вторую половину сохранить! Что медлите, Сергей Юльевич?! Чего ждете?!

Царь, выслушав доклад Витте, одобрительно отозвался о твердости мер, принятых против анархистов в Чите и Польше, выразил сострадание семьям расстрелянных, попросил посуровее быть ко всякого рода безответственным подстрекателям в газетах, изволил поинтересоваться вопросом о займе — деньги нужны немедля, а уж в конце, протягивая проект Мигулина, спросил:

– Кажется, вас это не волнует, – сказала Фиона.

— Сергей Юльевич, целесообразно ли нам подписать подобный рескрипт? Ознакомьтесь, пожалуйста. Как скажете, так, верно, и поступим.

– Энтони получит достаточно, – ответила Маргарет. – Ему всегда хватало денег. Он в разводе, детей у них нет, так что у него осталась только я, а я еще жива. Я купила Айдлуайлд и могу делать с ним все, что захочу.

Витте, вернувшись в Петербург, прочитал записку Мигулина, понял, что началась игра дворцовой партии, хотят все идеи у него забрать и передать на разрешение Царского Села, хотят голым оставить — с чем идти в Думу?! Тем не менее, поостыв, Витте извлек определенного рода выгоду из того, что царь передал ему мигулинскую записку. Это, полагал Витте, позволит ему, отвергнув мигулинский проект как чрезмерно «левый» — такая формулировка царя не может не устроить, на это он поддастся, — просить министра земледелия Кутлера немедленно представить на рассмотрение совета министров свой проект земельной реформы. А Кутлер — с Милюковым на «ты», им в кабинет подсказан, не кем-нибудь. Значит, через Кутлера он, Витте, заключает договор с кадетами, а они — теперь уже ясно — будут первенствовать в Думе. Значит, продолжал рассуждать Витте, премьер, то есть он, заручится поддержкой законодательного органа державы и свалить его всякого рода Треповым так легко не удастся, будет борьба, а кто в ней победителем выйдет — неизвестно еще. Вот то новое, во имя чего он работал годы, вот оно, то новое, которое исполнительную власть наконец превращает в силу, а не в лакеев, дежурящих в приемной царского дворца: «Чего изволите? »

Витте ухмыльнулся: «Обхитрил самого себя, Дмитрий Федорович, думал проверку мне устроить, поглядеть лояльность! Я так этого Мигулина вывожу, что царь в ладошки станет хлопать!»

«Похоже, не я веду эту беседу», – подумала Фиона.

Однако Витте недоучитывал длинную хитрость Трепова. Витте не мог и предположить, что всю эту комбинацию Трепов затевал для того лишь, чтобы Витте, отвергнув проект Мигулина, предложил Кутлеру составить свой. Записка о кадетских симпатиях Кутлера была уже у Трепова в кармане, Дурново все расписал по нотам, так, что пугало. Государь любил, когда его окружало страшное, с ним бороться интересно, это свое страшное, это и не страшно вовсе — с детства, тайно, любил играть в грозного прадеда.

Как только Витте поручил Кутлеру готовить проект аграрной реформы, которая должна была — по закону Думы, а не царя — отдать мужику за выкуп казенную, удельную и даже часть помещичьей, впусте лежавшей земли, как только сообщил об этом Дурново, так Трепов понял, что он нанес Витте удар, от которого тому легко не оправиться.

– Даже после того, как в колодце нашли труп?

Когда Кутлер приготовил свой проект, Трепов — опять-таки через Дурново — организовал немедленный вызов проекта. Спустя день царь предложил уволить Кутлера в отставку — «замахивается на основы».

Витте все понял: обыграли, как мальчишку, обманули так, как темный азиат может обмануть культурного европейца, нутряным коварством переиграли, а такого рода коварству никакой ум не помеха; бывают обстоятельства, в коих живот перешибает голову.

По лицу Маргарет пробежала короткая дрожь и тут же исчезла. Это было первое проявление настоящих эмоций за всю их беседу

И тогда первый раз Витте заговорил о пошатнувшемся здоровье. Он сделал так, чтобы это стало известно всем. Он ждал реакции. Однако царь никак не откликнулся, при встрече лишь сказал, что кальцекс облегчает простудные заболевания, и справился, есть ли у Витте этот волшебный препарат.

Витте ответил, что его заболевание не носит характера простудного, которое передается по воздуху, ибо он — в таком случае — не просил бы аудиенции, опасаясь заразить его императорское величество,

– Если полиция не сможет найти семью этой девочки, я сама организую достойные похороны. А затем продолжу строительство.

— Тогда слава богу, — откликнулся Николай, — значит, все в порядке, кроме сильной простуды — что страшно? А холеры, к счастью, пока нет. Значит, надо полагать, Сергей Юльевич сможет отдать всего себя делу скорейшего получения займа: державе надобно золото, чтобы залечить раны, нанесенные войной на дальневосточной окраине, и помочь поднять экономику без резких изменений привычного для России уклада.

Витте понял — обложен. Если будет заем, уйдет с миром, не будет займа, не сможет его вырвать у Парижа и Берлина, — выпрут из кресла, оболгут, не отмоешься.

– Нельзя этого делать, – вырвалось у Фионы, прежде чем она успела подумать, что сказать. Эти слова шли откуда-то из глубины сознания, где хранились ее самые сокровенные мысли, о существовании которых она не признавалась даже себе самой. Сейчас она чувствовала скорбь, ярость, злость. «Соберись, Фиона!» – мысленно приказала она себе, но вместо этого продолжила: – Ни одна девочка не захочет там учиться.

… Трепов провожал к авто, по обычаю поддерживал под локоток, жаловался на погоду и просил остерегаться сквозняков: «Лучше б экипажем, Сергей Юльевич, в авто насквозь просвищет, кашлять станете. По-дедовски-то надежней, право слово, и навозом пахнет — для легких полезно».

(Наивно утверждать, что монархист Витте думал о превращении России в истинно парламентское государство. Он, однако, думал постоянно о превращении России в крепкое буржуазное государство, потому-то в своих законопроектах особо выделял капиталистов и землевладельцев. И тем и другим его проект был угоден: помещик был заинтересован в резерве малоземельных, которые обрабатывали его поля, получали за это деньги и отдавали их в Крестьянский банк выкупом. Пройди этот законопроект, Гучковы, Родзянки, Николаевы сразу же вложат свои деньги в Крестьянские банки — под огромный процент. И пошла бы жизнь! Завертелось бы колесо капитала, открылся бы товарообмен между мужиком и городом, активный товарообмен, а не ползучий, такой, как сейчас: «Я тебе плуг, а ты мне мед да пеньку». Все правильно рассчитывал Витте, только совершенно он не брал в расчет тех, кто призван был производить товар, а таких было в России сто миллионов. В расчетах бар эта ошибка обычно имеет место, ибо бессловесное большинство непонятно и кажется какой-то громадной безликой массой, лишенной чувства, мысли и мечты. Другое дело — Витте прошляпил с царем; он все же полагал, что двор умнее, он полагал, что там понимают: «новое время — новые песни». Витте на мотив не замахивался, пусть будет извечным, он хотел чуть-чуть изменить рифму, сущая ведь безделица, но нет — вырождение сыграло злую шутку: правил державою человек, лишенный какого бы то ни было государственного разума, человек трусливый и в конечном счете малообразованный.

– И все же девочки учились там шестьдесят лет, – сказала Маргарет, оставаясь спокойной даже после вспышки журналистки. Пожилая женщина вновь пристально посмотрела на Фиону, на сей раз более мягко. Голос ее стал тише и глубже. – Скажите, там, в Айдлуайлде, – вы ее видели?

Но Витте тем не менее не хотел сдаваться — именно поэтому пустил слух о слабом здоровье, — больных жалеют, не так боятся, ждут, пока сами развалятся. Главное — утвердить законы, угодные сильным. Потом, приведя в Думу своих сильных, можно отойти в тень. Когда понадобится «чистая голова» — позовут, никуда не денутся. Он вернется.

В этом и была его главная ошибка — ушедших не возвращают.)

Фиона почувствовала, как у нее холодеет кожа. Девушка в черном платье и вуали, стоящая посреди поля. Нет. Это невозможно.

– Кого?

– Мэри Хэнд, – ответила Маргарет.

Фиона никогда раньше не слышала этого имени, но теперь у нее засосало под ложечкой и закружилась голова.

– Я не… – она откашлялась. – Я не знаю, о ком вы говорите.

Но Маргарет вглядывалась в ее лицо, и от нее ничего не укрылось.

– Конечно, – сказала она. – Вы ее видели. Думаю, это произошло сегодня утром. Энтони сказал, что нашел вас на поле.

Фиона смотрела на нее в ужасе.

– Так вот в чем все дело? – спросила она. – Вы просто гоняетесь за призраками?

– В черном платье, не так ли? – сказала Маргарет. – И лицо закрыто вуалью? Она с вами разговаривала?

Они смотрели друг другу в глаза, и Фиона не могла отвести взгляда. Внезапно она вспомнила слова, нацарапанные на окне в классе: СПОКОЙНОЙ НОЧИ, РЕВОЧКА.

– Кто она такая? – спросила она.

– Мэри Хэнд – это местная легенда, – ответила Маргарет. – Я не знаю, кем она была и существовала ли на самом деле. Я потратила много денег на поиски, но не смогла найти никакой информации о ней.

– Так может, она училась в Айдлуайлде?

– Кто знает? – Маргарет пожала плечами и снова откинулась назад. Фиона почувствовала, что контакт между ними разорван. – Больше всего на свете я хотела бы найти архив Айдлуайлда и поискать информацию о ней там. Но когда мы купили участок, документов там не оказалось. Энтони говорит, что их уничтожили.

Фиона сидела неподвижно и старалась даже не думать о Саре Лондон, Кэти и спрятанном в сарае архиве школы.

– Думаете, там будут ответы на ваши вопросы? Думаете, в этих документах есть сведения о призраке Мэри Хэнд?

Маргарет улыбнулась:

– Я думаю, они прольют свет на всю эту историю. А вам так не кажется?

Глава 16

Бэрроне, Вермонт

Ноябрь 2014 г.

Джейми настоял на том, чтобы поехать к Саре Лондон вместе с Фионой и помочь ей забрать документы из сарая. В этот четверг он не собирался идти на работу, потому что, как самый молодой сотрудник отдела полиции Бэрронса (ему было 29 лет, но у них в участке редко когда появлялись новички более юного возраста), всегда выходил на смену по субботам и воскресеньям. Как и положено потомственному копу, он не умел отдыхать от работы даже в свой выходной, а потому сам повез Фиону в Ист-Миллз.

Фиона согласилась, и не только из-за того, что ей хотелось побыть с Джейми, но и потому, что машина у того была больше, а физической силы достаточно, чтобы погрузить тяжелые коробки. Был уже десятый час, но, когда они съехали с шоссе на проселочную дорогу, солнце только поднялось, слепя им глаза слабым осенним светом. Дни становились все короче, приближая долгую зимнюю хмарь. Солнце уже не прогревало воздух как следует, а после пяти вечера опускалась темнота.

По дороге они болтали. На Джейми были джинсы и плотная фланелевая рубашка, надетая поверх футболки. Волосы зачесаны назад. В одной руке он держал стаканчик с кофе из «Данкин Донате», а вторая лежала на руле. Фиона надела свитер и джинсы и завязала волосы в хвост. Она сидела на пассажирском сиденье, привалившись к двери, и потягивала кофе. Они уже давно не проводили вместе целый день – целых две, а то и три недели. Джейми брался за все подработки, за которые полиция была в состоянии заплатить. У Фионы тоже был неровный график, и она постоянно занималась то одной, то другой статьей. Обычно они не говорили на серьезные темы, но сегодня сделали исключение. У Фионы на душе накопилось слишком много, а Джейми, как всегда, был хорошим слушателем, поэтому она даже не заметила, как рассказала ему все.

Она призналась, что побывала в Айдлуайлде. Удачным это посещение не назовешь – и она до сих пор не знала, что думать об увиденном на поле. Но она заставила себя говорить и постаралась, чтобы ее голос звучал спокойно. Джейми не отчитал ее за нарушение границ частной собственности и не обиделся, что она не отвечала на его сообщения, но после рассказа о призраке погрузился в мрачное молчание.

– Господи, Фиона, – сказал он наконец.

Фиона сделала глоток кофе.

– Говори уже. Если ты думаешь, что мне пора к врачу, говори прямо.

Он покачал головой:

– Я не об этом. Не знаю, что ты там видела, но я не считаю тебя сумасшедшей.

Она долго смотрела на него, ожидая продолжения. Но в машине висело молчание, и единственным звуком был гул мотора.

– И все? – спросила она наконец. – То есть ты веришь, что я видела привидение?

– Почему нет? – ответил он к ее удивлению. – Хочешь, чтобы я сказал, что это невозможно? Откуда мне вообще знать, что возможно, а что нет? Дети все время говорили, что в школе живет призрак.

– Ты когда-нибудь слышал имя Мэри Хэнд?

– Нет.

– А Маргарет Иден слышала, – сказала Фиона. – Она говорит, есть какая-то легенда о призраке Мэри Хэнд, которого видят рядом со школой. И при этом Маргарет не училась в Айдлуайлде и даже не жила в этих местах. – Она невидящим взглядом смотрела в окно машины и после непродолжительной паузы продолжила: – Она уже знала, что я там видела, Джейми.

– Может быть, ты упомянула об этом, а она просто повторила твои слова?

Фиона постаралась вспомнить их разговор.

– Нет. Маргарет спросила, было ли на ней черное платье и вуаль. Я ей об этом не говорила – но и не ответила на ее вопрос.

– Девушка с закрытым вуалью лицом, – задумчиво проговорил Джейми. – Такой истории я еще не слышал. Правда, когда был маленьким, я не решался даже близко подходить к Айдлуайлду. Ужасно правильный ребенок, которому на роду написано стать копом. А как было у тебя?

Фиона покачала головой:

– Деб все время проводила с подружками и парнями, призраки ее не интересовали. А значит, и меня.

От этих слов ей стало больно, потому что воспоминания все еще бередили душу. Деб была на три года старше, и Фиона подражала ей во всем – носила ее старую одежду, туфли, зимние куртки, из которых та выросла. Более мягкая и замкнутая, Фиона изо всех сил пыталась измениться. Деб была для нее образцом, на который она равнялась, и когда сестра умерла, исчез и пример для подражания, оставив Фиону в полной растерянности. Прошло двадцать лет, и это чувство никуда не делось.

– Если… – Ей казалось странным говорить о призраке так, будто он действительно существует. – Если Мэри Хэнд была там все эти годы, то ее должен был видеть кто-то еще, кроме меня. Сара Лондон говорила, что вся школа жила в постоянном страхе. Но она не знакома с Маргарет.

– Значит, и Сара Лондон знает про Мэри Хэнд, – сказал Джейми. – Возможно, Мэри училась в Айдлуайлде, а если так, про нее должно быть что-то в архиве.

– Маргарет тоже так думает, – сказала Фиона, допивая кофе. – Поэтому она так хочет добыть эти документы. На эту тему она говорит довольно уклончиво. Я так и не поняла, что ей нужно – деньги, призрак или что-то еще. Но архив она ищет, это точно. И мне кажется, она подозревает, что я знаю, где он.

– Что ж, тогда мы на шаг впереди нее, – ухмыльнулся Джейми. – Посмотрим, что будет, когда она перестанет подозревать и узнает наверняка. Возможно, она заведет совсем другой разговор.

Фиона улыбнулась ему.

– Что? – спросил он, бросая взгляд в ее сторону.

– Тебе интересно. Так же, как и мне. Признай это.

– Возможно.

– Возможно! – передразнила она его.

Он припарковал машину на покрытой гравием подъездной дорожке у дома Сары Лондон и выключил зажигание. Сердце у Фионы забилось быстрее, потому что она узнала его взгляд. Джейми отставил стаканчик кофе, наклонился к ней и взял ее лицо в ладони.

Он поцеловал ее неспешно и глубоко. Фиона пыталась не потерять голову, но Джейми был в этом слишком хорош. Она почувствовала покалывание его бороды и прикосновение его пальцев и, прежде чем поняла, что происходит, уже держала его за запястья и целовала в ответ. Она слегка царапнула зубами его нижнюю губу, отчего Джейми застонал и начал целовать еще сильнее. Иногда их поцелуи были сложны настолько, что напоминали целые беседы, но в этот раз все было иначе. Джейми просто целовал ее в машине, залитой ярким солнечным светом, и ей хотелось, чтобы это мгновение не заканчивалось.

Наконец они оторвались друг от друга, чтобы отдышаться.

– Приходи сегодня на ужин к моим родителям, – сказал он, все еще держа ее лицо в ладонях, так что Фиона чувствовала его дыхание на своей щеке.

Ее тело окаменело. Она виделась с родителями Джейми лишь однажды. В ту короткую встречу у нее сложилось впечатление, что они против союза своего драгоценного сына с журналисткой.

– Не думаю, что это хорошая идея.

– А вот и нет, – сказал он, целуя ее в шею. Фиона изо всех сил пыталась сдержать дрожь. – Мы встречаемся уже целый год. Знакомство с родителями – это обязательное условие в таких делах.

Это она понимала. Но ужин в родительском доме – господи, к такому она не готова.

– Я не очень-то умею быть чьей-то девушкой, – предупредила она Джейми.

– Я знаю, – сказал он и мягко рассмеялся, почувствовав, как она встрепенулась от возмущения. – Но они о тебе спрашивают, особенно мама. Она собирается накормить тебя тушеным мясом и выяснить, насколько серьезны твои намерения.

– О боже. – Фиона не любила тушеное мясо. Прошлым вечером она ужинала крекерами.

– Я все понимаю, Фи. Мы не торопили события, – сказал Джейми. – Меня и самого все устраивало. Но время пришло.

Черт. Он был прав. Она не могла вечно это откладывать.

– Слушай, допустим, я приду. Но тогда они решат, что у нас все серьезно.

Она тут же пожалела о своих словах, боясь, что теперь начнется долгий разговор об их отношениях. Но Джейми только вздохнул и откинулся на спинку сиденья.

– Я знаю, – сказал он. – Но мне нужно как-то их успокоить. Мама уже спрашивала, когда я найду себе девушку и остепенюсь.

Фиону удивила тревожность, которую она почувствовала при этих словах. У нее так и рвалось с губ: «Ах вот в чем дело. Ты хочешь жениться и завести семью?» – но она промолчала. А что, если он ответит «да»?

Этот разговор был ей не нужен.

Прошел всего год. Это совсем не много. На дворе 2014 год, и девушкам не обязательно женить на себе парней, которые за ними ухаживают, как в 50-х. Но Джейми был моложе нее, и его родители не были свободолюбивыми хиппи, как Шериданы. Он не просил от нее многого. Как бы ни была ей неприятна идея ужина у его родителей, ради него она постарается просто сжать зубы и пережить этот вечер.

– Ладно, – сказала она наконец, опуская голову ему на грудь. – Ладно, я поеду. И буду есть тушеное мясо. А теперь пойдем. Если мисс Лондон видела нас в окно, у нее, должно быть, уже случился сердечный приступ.

Он ухмыльнулся и взял свою куртку с заднего сиденья.

Мисс Лондон вовсе не следила за ними в окно. Более того, она даже не подошла к двери на стук. Обеспокоенная Фиона достала телефон, пошла в сторону улицы, чтобы поймать сеть, но не сразу сумела дозвониться до Кэти.

– Мы с тетей Сайри у врача, – сказала Кэти. – Нам перенесли прием, а тетя Сайри не могла его пропустить. Просто обойдите дом и зайдите в сарай сами. Я оставила ключ под садовым гномом.

Фиона и Джейми прошли на задний двор. С этой стороны участок Сары Лондон не был огорожен, и за ним росли несколько высоких сосен, черные силуэты которых четко выделялись на фоне неба. За соснами виднелись заросшие поля и электростанция с металлическими вышками. Где-то над их головами кричали вороны, а с двухполосного шоссе неподалеку доносился густой гул двигателей.

Прямо за домом стоял старый сарай, обшитый пластиковым сайдингом зеленого цвета. Фиона нащупала ключ под садовым гномом на заднем крыльце, а Джейми в это время убрал лопату для снега и тачку, заграждавшие вход в сарай. Ржавая дверь была закрыта на засов, потемневший от времени и погоды. Фиона на секунду засомневалась, работает ли вообще старый замок, но ключ легко вошел в него. Джейми отодвинул засов и распахнул дверь.

– Ни фига себе, – сказал он.

Сарай был полностью, от пола до потолка, забит картонными коробками. Некоторые из них проседали под весом своего груза. Сердце у Фионы забилось. Вот они, шестьдесят лет истории Айдлуайлда, уместившиеся в сарае у старухи. Где-то здесь ответ на вопрос, кто такая Соня Галлипо, и даже – откуда она приехала. Сведения о друзьях Сони, которые могли быть еще живы. Возможно, какая-то папка посвящена девочке по имени Мэри Хэнд.

Фиона была не в состоянии сдержаться – она вытащила первую попавшуюся коробку, стоявшую на уровне ее глаз, поставила на холодную землю и сняла крышку. Внутри лежали старые пожелтевшие учебники. Верхний назывался «Латинская грамматика для девочек».

Джейми взглянул на книги через плечо Фионы.

– Старые добрые времена, – сказал он. – Даже грамматика у мальчиков и девочек разная.

Фиона подняла учебник и увидела под ним еще несколько. Биология. История.

– Кажется, мисс Лондон решила сохранить не только архив, но и учебные материалы. – Она посмотрела на Джейми. – Это все влезет в машину?

Он осмотрел содержимое сарая, прикидывая в уме.

– Да, должно влезть. Вопрос в том, влезет ли все это в твою квартиру.

– У меня есть место.

Он пожал плечами, поднял коробку и понес ее к машине.

На то, чтобы перенести весь архив из сарая, у них ушло полтора часа. Удивительно, но за все эти годы лишь немногие коробки пострадали от сырости – в 1970-х годах даже простенькие сараюшки строили на совесть. Когда Фиона и Джейми отправились назад с Айдлуайлдом в багажнике, весь салон внедорожника благоухал сырым картоном.

Всего они привезли 21 коробку. Как только они с Джейми перенесли архив в ее квартиру и сложили в гостиной, она попыталась его рассортировать. В одних коробках находились контрольные работы и планы занятий – их она отставила к стене как неважные. В других содержались финансовые документы, например счета по заработной плате и акты от поставщиков. Их Фиона поставила поближе, потому что они могли пригодиться. Некоторые коробки служили хранилищем разных предметов, судя по всему собранных на память из разных классов в последний день перед закрытием. Там лежали настольный глобус, логарифмическая линейка, скрученный в трубку плакат и старые учебники. Их Фиона отложила как интересные, но не имеющие прямого отношения к истории. Она планировала сфотографировать их и добавить снимок к своей статье.

Последние пять коробок занимали личные дела учениц. Фиона и Джейми заказали на ужин китайскую еду с доставкой, поделили эти коробки между собой и начали искать имена из списка или любые другие, которые могли представлять интерес. Все фамилии на букву «Г» достались Джейми, и одна из первых папок, которую он вынул, оказалась с делом Сони Галлипо.

На первой странице были указаны ее рост, вес, возраст, размер школьной формы и дата приема в Айдлуайлд. В качестве ближайшего родственника значился двоюродный дедушка, мистер Генри Дюбуа из Берлингтона. Джейми узнал это имя, потому что оно упоминалось при поиске родных Сони. Девочка навещала Генри Дюбуа и его жену Элеонору в выходные накануне своей смерти. Они последние видели ее живой. Но теперь они оба были мертвы, и детей у них не осталось.

Фотографии в деле не было. Фиона поймала себя на мысли, что хотела бы знать, как выглядела Соня.

На нескольких страницах перечислялись оценки Сони, почти все высокие. На одном листе была надпись карандашом, сделанная учительской рукой: «Умная, спокойная. Великолепная память. Нормальное физическое развитие». Соня была небольшого роста. Если она попала в концлагерь ребенком, значит, ее морили голодом как раз в то время, когда ее организм должен был расти. Тем не менее она оказалась достаточно крепкой, чтобы выжить. Фиона пометила себе, что на этот счет нужно проконсультироваться с врачом.

Из папки выпал лист бумаги, подписанный школьной медсестрой Тертой Хедмейер. «Ученица поступила в лазарет 4 ноября 1950 года. Обморок во время занятия по садоводству. Причины не установлены. Ученица имеет худощавое телосложение, возможен дефицит железа. Жалобы на головную боль. Прописан аспирин и отдых. Ученица выписана из лазарета и передана на попечение Роберте Грин, своей соседке по комнате».

– А вот и Роберта, – сказал Джейми. Фиона заглянула ему через его плечо. – Это доказывает, что они были подругами. Нам нужно с ней поговорить.

Фиона рассматривала эту страницу. Роберта Грин, которая 64 года назад отвела подругу в школьный лазарет, была в тот момент для Сони самым близким человеком. С ней необходимо было встретиться.

– Интересно, – сказал Джейми, показывая на запись. – Медсестра пишет, что у Сони предположительно дефицит железа.

– Это шифр, – объяснила Фиона.

– В каком смысле?

– Это значит, что у нее в тот день были месячные. В те времена использовали эту более корректную формулировку. Когда я была девочкой, некоторые пожилые доктора так и выражались.

– Но это же внутренние документы, – запротестовал Джейми. – К тому же женская школа. Ни один мужчина и на милю к ней не подходил.

– Неважно. Записка подшивалась к делу, а дело мог прочитать кто угодно. Значит, следовало соблюдать деликатность. Что типично для того поколения.

Джейми покачал головой:

– Я просто с ума от них схожу. В те времена люди вообще ничем не делились друг с другом. Мой дедушка воевал и никогда никому не рассказывал о войне, даже отцу. Прошел целую войну – и ни единого слова.

– Да уж, – сказала Фиона. – Смотри-ка, тут нет информации о том, что Соня была в концлагере. Если даже это правда, медсестра об этом не знала. Соня жила с этими воспоминаниями и молчала о своем прошлом. Все эти девочки из Айдлуайлда – что бы с ними ни происходило, что бы ни привело их в интернат, наверняка об этом не очень-то распространялись. Болтать о себе было не принято.

На последней странице дела они обнаружили запись об исчезновении Сони – заявление от имени Джулии Пэттон, директрисы Айдлуайлда, аккуратно напечатанное на фирменном бланке школы.

5 декабря 1950 г.
Айдлуайлд-холл
Я, Джулия Пэттон, директор школы Айдлуайлд-холл, настоящим заявляю, что 28 ноября 1950 года ученице Соне Галлипо было позволено покинуть школу на выходные для посещения родственников. Она вышла из школы в 11:00 в пятницу 28 ноября, намереваясь сесть в автобус, отправляющийся в 12:00 в Берлингтон. На ней было шерстяное пальто и юбка, с собой она взяла чемодан. Несколько учениц видели, как она шла по Олд-Бэрронс-Роуд в сторону автобусной остановки.
Также заявляю, что Соня Галлипо не вернулась в Айдлуайлд-холл ни в установленный для возвращения день, 30 ноября 1950 года, ни позднее. Настоящим подтверждаю, что ни я, ни кто-либо из преподавателей школы или учениц под моим попечением с тех пор ее не видел.
Утром 1 декабря 1950 года, когда сотрудница школы уведомила меня об отсутствии Сони, я позвонила в полицию Бэрронса и сообщила о ее исчезновении. Я была допрошена офицерами Дэниелом О’Лири и Гарретом Крилом и дала показания. Когда полиции стало известно, что Соня села на автобус из Берлингтона 29 ноября 1950 года, я также содействовала полиции в проведении поисков в лесах вдоль Олд-Бэрронс-Роуд. Мы обнаружили чемодан, который я опознала как принадлежащий Соне. Сейчас он хранится в моем кабинете.
Я полагаю, что Соня сбежала из школы, вероятно, с помощью третьего лица (возможно, мужчины).
Подпись
Джулия Пэттон

Внизу документа была приписка вручную:

Примечание. 9 декабря 1950 г. Чемодан исчез из моего кабинета. Местонахождение неизвестно. Дж. П.


Джейми положил папку, поднялся и молча подошел к окну.

Фиона запустила руку себе в волосы. Она наклонилась и взяла заявление Джулии Пэттон, перевернула лист и заметила на его обратной стороне черные следы.

– Это заявление печаталось под копирку, – сказала она. – Видимо, она отправила копию в полицию.

Получается, что о приписке, которая была сделана позднее, полиция не знала.

– В деле о пропаже ее нет, – ответил Джейми. – Там только отчет, составленный Дэниелом О’Лири.

– Это нормально, что в деле отсутствуют материалы?

– Если делу 64 года? Не знаю, может, и да.

Он снова замолчал. Вероятно, думал о Гаррете Криле-старшем, своем дедушке, который, как оказалось, вместе со своими коллегами допрашивал Джулию Пэттон о пропаже Сони. И о том, какую тень этот документ на него бросает. Фиона дала ему передышку, чтобы он совладал со своими чувствами.

– Времена были другие, – наконец сказал он, – но очевидно, что к исчезновению Сони никто не отнесся серьезно. Даже дедушка.

Его это расстраивало. Джейми гордился своей династией.

– Директриса делает очень жесткие выводы, – согласилась Фиона. – Да, мы знаем, что девочка покинула родственников, но почему же сразу – «сбежала с мужчиной»? Она жила в интернате под постоянным наблюдением. Сложно представить, что она выбиралась в город и соблазняла местных мальчишек. И зачем ей бросать чемодан?

– Я не понимаю, – сказал Джейми, все еще глядя в окно. – Почему никто даже не подумал, что с ней могло случиться что-то неладное? 15-летняя девочка бросила все вещи и исчезла, а им это даже в голову не пришло.

Фиона против воли вспомнила вопрос отца: «Она была еврейкой?» В деле Сони об этом ничего не говорилось, но что, если так? Если бы пропала не одинокая еврейка-беженка, а местная девочка из католической семьи, приложила бы полиция больше усилий?

И кто забрал чемодан Сони из кабинета Джулии Пэттон? Убийца спрятал ее тело в колодце, который виден из директорских окон. Возможно, он и украл чемодан? Если в нем хранилось что-то, что могло навести на имя убийцы, от него нужно было избавиться. А что, если Джулия Пэттон знала, кто он? Или даже она сама убила Соню?

Фиона снова перечитала заявление директрисы.

– Меня смущает, что она уехала от родственников на день раньше, чем планировала. Она ведь специально поехала их повидать. Так зачем решила вернуться раньше?

– Боюсь, этого мы никогда не узнаем.

Фиона положила папку.

– Надо продолжать, – сказала она, – до тех пор, пока мы не сможем ответить на этот вопрос. Давай поищем дела остальных девочек.

– У нас нет на это времени, – сказал Джейми, отворачиваясь от окна и глядя на часы. – Пора ехать на ужин к моим родителям.

– Ты что, серьезно? Нет!

Джейми покачал головой:

– Ты обещала, так что поехали. Файлы никуда не денутся до твоего возвращения.

– Нет, я не могу! – Фиона чувствовала почти физическую боль, глядя на коробки, которые ей так хотелось открыть.

– Можешь.

Она неохотно встала с пола и отряхнула джинсы.

– Ну ладно. Но я не собираюсь наряжаться. И от них мы снова поедем сюда.

– Договорились, – сказал Джейми. – Сразу после ужина.

Когда они уже сидели у него в машине и выезжали на Мередит-стрит, у Фионы зазвонил телефон. Это был ее отец.

– Я кое-что нашел, – сказал он, когда она подняла трубку. – Насчет твоей Сони.

15

У Фионы пересохло во рту.

– Рассказывай.

Александр Иванович Гучков, основатель партии октябристов (называли себя «Союзом 17 октября» — в честь царева манифеста), пригласил железнодорожного инженера Кирилла Прокопьевича Николаева, члена московского комитета партии, владевшего контрольным пакетом акций приисков на Бодайбо, фактического хозяина забайкальской дороги; Михаила Владимировича Родзянко, лидера партии октябристов, агрария, державшего в руках юг Украины; варшавского финансиста Сигизмунда Вольнаровского и банкира Дмитрия Львовича Рубинштейна на обед к себе, в апартаменты «Европейской» гостиницы. «Асторию» терпеть не мог из-за промозглой сырости.

– Один знакомый профессор попросил свою студентку покопаться для меня в архивах. Она нашла список пассажиров корабля, вышедшего из Кале в 1947 году. Там была Соня Галлипо, 12-ти лет, без сопровождающих. Дата рождения та же, что у твоей девочки.

Стол был накрыт по-английски, половые разносили аперитивы, на столике возле большого окна стояли бутылки, привезенные из Шотландии, ветчина была круто солена, суховата; канапе — на черных прижаренных хлебцах, — все, словом, как в Европах.

– Это она, – сказала Фиона.

Родзянко, потирая зябко руки, простонал:

– В списке были перечислены предыдущие места проживания, – сказал Малкольм. – Эту информацию записывали со слов пассажиров.

— Александр Иванович, ласка, я эти паршивые виски пить не могу, от дымного запаха воротит — мои крестьяне самогон варят чище, ей-богу.

Фиона закрыла глаза, чтобы не видеть деревьев, неба и проезжающих мимо машин.

— Да вы аперитивы, аперитивы пейте, — хохотнул Гучков, — водка к мясу будет.

– Продолжай, – сказала она.

— Коли уж все накрыто по-английски, я было решил, что ты нас вино заставишь хлестать к бифштексу-то! — сказал Николаев.

– Мне жаль, милая, но до этого ее держали в лагере Равенсбрюк.

— Какая к черту реформа?! — горестно изумился Гучков. — Какой прогресс возможен на Руси, коли мы такие косные и дремучие люди — только щи подавай и пшенную кашу с подсолнечным маслом! Национальная особость ярче всего проявляется в том, как люди относятся к пище других народов. Когда меня япошата захватили в плен, притащили в мукденский лагерь и дали сырую рыбу — офицерики их понабежали, очкастые все, махонькие, смеются, ждут, как я плеваться начну: наши солдаты, бедолаги, умирали с голода, а сырую рыбу, ту, что япошата с утра до ночи трескают за обе щеки, на землю бросали, ропот шел, что, мол, унижают русского человека и глумятся над ним раскосые нехристи. А я съел. И еще попросил. Поэтому меня из барака в город отпустили, подсобным в прачечную, ходи-ходи, белье носи-носи…

— Александр Иванович, ты не прав, — сказал Рубинштейн. — Мы, русские, очень либеральны по отношению к тому, что едят другие, но только сырую рыбу, бога ради, не навязывай! Лучше уж консерватизм, чем склизлый карп во рту! Я, например, без черного хлеба, луковицы и стопки поутру, в воскресный день, — право слово, не человек, будто на бирже мильен проиграл!

Глава 17

Гучков обнял пыжистого Рубинштейна за плечи:

Роберта

— Митя, Митенька, дружочек нежный, объясни, отчего вы, пархатые, больше нас, мужепесов, черный хлеб с водкой любите?

Бэрроне, Вермонт

Ноябрь 1950 г.

— Да потому, что вкусно! Мы, Александр Иваныч, если присохли сердцем к чему-то — так уж навек! Малое к большому льнет!

Ученицы Айдлуайлда ненавидели почти все предметы в школе, но в особенности – еженедельные занятия по садоводству. Скорее всего, их включили в расписание из-за какого-то смутного представления, будто будущим домохозяйкам придется выращивать овощи самостоятельно. Или же предполагалось, что школа должна сама себя обеспечивать, как женский монастырь. Как бы там ни было, каждая девочка из Айдлуайлда была вынуждена в течение одного часа в неделю безнадежно копаться в саду, тыкая тяпкой в мертвые растения и стараясь не запачкать грязью форму.