– А вот тут, – серьезно произнес он, – на сцену выходит Милли.

Внутри у меня все похолодело.

– В каком смысле?

– Подумай. Где она, по-твоему, окажется, когда я перестану платить за ее школу? Может, в психушке?

– Я сама буду платить. Денег от продажи дома хватит.

– Ты потратила деньги на отделку нашего дома, забыла? А те, что остались… Они теперь тоже мои, Грейс. У тебя нет своих денег. Ни цента.

– Тогда я вернусь на работу, а потом отсужу у тебя этот остаток! – гневно крикнула я.

– Нет, Грейс. Во-первых, на работу ты не вернешься.

– Это не тебе решать.

– Конечно, мне.

– Да ну? На дворе двадцать первый век, Джек! Если это не какой-то идиотский розыгрыш, то все кончено! Неужели ты думаешь, что я останусь твоей женой?

– Конечно, останешься: у тебя нет выбора. Сядь, Грейс, и я объясню тебе почему.

– Я не собираюсь тебя слушать. Дай мне паспорт и деньги на дорогу, и будем считать это каким-то диким недоразумением. Оставайся тут, если хочешь. Когда вернешься, скажем всем, что ошиблись друг в друге и решили расстаться.

– Очень великодушно с твоей стороны. – Он как будто задумался над предложением, и я перестала дышать. – Беда в том, что я не ошибаюсь, Грейс. Никогда.

– Джек, ради бога. Давай ты меня просто отпустишь, – устало попросила я.

– Мы сделаем вот что. Сейчас ты присядешь, и я тебе все объясню, как и собирался. А потом – если не передумаешь – отпущу тебя.

– Обещаешь?

– Даю слово.

Попытавшись перебрать варианты (их не оказалось), я села на край постели подальше от Джека.

– Тогда говори.

Он кивнул:

– Хорошо. Но прежде чем я начну, открою тебе один секрет. Чтобы ты осознала серьезность моих намерений.

– Какой секрет? – насторожилась я.

В уголках его губ заиграла легкая улыбка.

– У нас нет домработницы, – прошептал он, наклонившись к моему уху.

Настоящее

Дома, после встречи с Дианой и Эстер, я, как всегда, поднимаюсь в свою комнату. В замке поворачивается ключ, и через несколько минут в доме с жужжанием опускаются ставни – дополнительная мера предосторожности на случай, если мне каким-то чудом удастся выбраться через запертую дверь и спуститься в холл. В царящей здесь тишине (ни радио, ни телевизора, ни музыки) мои уши научились различать едва уловимые звуки. Вот загудели, открываясь, ворота. Захрустел под колесами гравий на подъездной дорожке. Сегодня его отъезд не слишком меня тревожит – во всяком случае, меньше, чем обычно, – я ведь поела. Как-то раз его не было три дня, и к тому времени, как он вернулся, я готова была есть мыло в ванной.

Оглядываю комнату, в которой провела полгода. Впрочем, смотреть тут особо не на что: кровать, зарешеченное окно и еще одна дверь – портал в другой мир, в тесную ванную с душем, раковиной и унитазом; крошечный кусочек мыла и полотенце – вот и вся роскошь.

Я изучила здесь каждый дюйм, но взгляд все равно постоянно перемещается с места на место: вдруг замечу что-то новое? Что-то, что сделает жизнь не такой невыносимой. Какой-нибудь гвоздик, которым я нацарапаю на кровати историю моих страданий или хотя бы оставлю какой-то след на случай, если вдруг исчезну. Но здесь ничего нет. Совершенно ничего. Как бы то ни было, моя смерть совсем не в интересах Джека. Его планы не так примитивны. Вспомнив, что меня ждет, я, как всегда, отчаянно молюсь, чтобы по дороге он погиб в аварии. Пусть не сегодня, но обязательно до конца июня, когда Милли переедет к нам. Потом будет слишком поздно.

У меня нет ни книг, ни бумаги, ни ручки. Мне нечем себя занять, и я провожу дни в полной прострации. Бессмысленный кусок мяса. По крайней мере, так это выглядит со стороны. Но на самом деле я выжидаю. Жду, когда появится хоть какая-то возможность. Верю, что она появится, – я пропаду, если не буду верить. Не вынесу абсурда, в который превратилась моя жизнь.

Сегодня мне даже показалось, что момент настал. Ужасно глупо – теперь я это вижу. Как можно было поверить, что Джек отпустит меня одну? И даст такой прекрасный шанс от него освободиться? Меня просто сбило с толку, что он впервые довез меня до места. До сих пор он развлекался тем, что разжигал во мне надежду и убивал ее. В тот раз, когда я по официальной версии забыла о встрече с Дианой, он проехал полдороги до города и повернул назад, с усмешкой глядя, как вытянулось мое лицо от понимания, что шанс упущен.

Я часто думаю о том, чтобы убить его. Но как? Во-первых, нечем – у меня нет ни лекарств, ни острых предметов: Джек обезопасил себя как мог. Когда я прошу аспирин от головной боли, он дает мне одну таблетку (если вообще дает) и ждет, чтобы я ее проглотила. Боится, что я ее спрячу и потихоньку – одна мигрень, вторая – накоплю целую кучу и отравлю его. Еду он приносит мне в пластиковой посуде, стаканы и приборы тоже пластиковые. А когда я готовлю для вечеринки, он все время стоит рядом и следит, чтобы я клала ножи на место. Иначе я могу спрятать нож под одеждой и воспользоваться им, дождавшись удобного момента. Иногда он даже сам все чистит и нарезает. И потом, если я даже убью его – что это даст? Меня арестуют, я буду ждать приговора, а что станет с Милли? Впрочем, я не всегда была такой пассивной. Поначалу я еще не осознавала всю безнадежность своего положения и проявляла изобретательность, пытаясь сбежать. В конце концов стало ясно, что оно того не стоит: цена каждой попытки слишком высока.

Встаю с кровати и смотрю в окно на сад внизу. Решетка слишком частая – бесполезно разбивать окно, сквозь прутья все равно не просочиться. А шансы раздобыть что-то, чем можно подпилить решетку, не выше нуля. И даже если бы я чудом нашла что-то подходящее в один из тех редких дней, когда меня вывозят из дома, то все равно не смогла бы взять это с собой. Потому что Джек всегда рядом. Он мой хозяин, сторож и надзиратель. Я никуда не могу пойти одна – даже в туалет в ресторане.

Джек считает, что меня ни на секунду нельзя оставить без присмотра. Что я тут же воспользуюсь случаем и попытаюсь от него освободиться. Позову на помощь, расскажу кому-то о своем положении. Но это не так. Уже не так. Разве только тогда, когда не будет сомнений, что мне поверят. Я должна думать о Милли и не могу просто взять и крикнуть посреди улицы: «Помогите!» Тем более что Джек вызывает гораздо больше доверия, чем я. Один раз я пыталась – и меня приняли за сумасшедшую, а ему посочувствовали: страдалец, героически терпящий мои бессвязные обвинения.

Часов у меня нет, но я уже почти научилась определять время на глаз. Зимой, конечно, легче, потому что темнеет рано. А когда день длинный, приходится ориентироваться на Джека, но беда в том, что я понятия не имею, во сколько он возвращается с работы. Примерно с семи до десяти, точнее сказать не могу. Дико, конечно, но когда я слышу, как он подъезжает, то испытываю облегчение. С тех пор как он однажды уехал на три дня, я боюсь умереть с голоду. Это был мне такой урок. Наказание. Все его слова и действия просчитаны на сто ходов вперед – по крайней мере это я знаю точно. Он гордится тем, что всегда говорит правду; скрытый смысл его слов понятен только мне, и это его очень забавляет.

О, эти двойные смыслы. На вечеринке у нас дома он заявил, что после переезда к нам Милли наша жизнь заиграет «новыми красками». А потом заявил, что, увидев мою преданность Милли, понял: вот женщина, которую он «искал столько лет».

Сегодня он вернулся, кажется, около восьми. Вот открывается и закрывается входная дверь. Шаги в холле; ключи со звоном падают на тумбочку. Я будто вижу, как он достает из кармана мобильный, и через секунду слышится стук телефона о тумбочку: положил его рядом с ключами. Короткая пауза. Отъезжает дверь в гардеробную – он вешает пиджак. Я уже знаю, что теперь он пойдет на кухню за виски. Но это лишь потому, что моя комната расположена как раз над кухней, и я научилась различать все доносящиеся оттуда звуки.

Через минуту-другую (наверно, просматривал почту) он, как я и думала, заходит на кухню. Открывает буфет, достает стакан, закрывает буфет, подходит к холодильнику, открывает морозилку, выдвигает ящик, достает формочку со льдом, стучит ею, чтобы кубики отстали от стенок, бросает в стакан два кубика – сначала один, потом второй. Открывает кран, доливает воду в формочку, ставит ее обратно, задвигает ящик, закрывает морозилку, берет бутылку виски, отвинчивает крышку, наполняет стакан, завинчивает крышку, ставит бутылку на место, берет стакан и вращает его, закручивая кубики льда в виски. Я не слышу, как он делает первый глоток, но догадываюсь об этом: небольшая пауза, а через несколько секунд снова шаги – из кухни в холл, оттуда в кабинет. Может быть, чуть позже он принесет мне поесть. Но если нет, не страшно. Сегодня я уже ела.

В моем питании нет никакой системы. Он может покормить меня утром, может вечером. В какие-то дни может вообще ничего не принести. На завтрак у меня обычно сок и хлопья или вода и фрукты. По вечерам бывает ужин из трех блюд с вином, а бывает и один сэндвич с молоком. Джек прекрасно знает: ничто так не успокаивает, как порядок и предсказуемость, а потому не дает мне расслабиться и привыкнуть хоть к какому-то режиму. Но ему невдомек, что тем самым он помогает мне не отупеть и не разучиться думать. А думать я обязана.

Ужасно зависеть от кого-то в простых бытовых мелочах. Конечно, благодаря крану в ванной я хотя бы не умру от жажды. А вот от скуки вполне могу, ведь мне совершенно нечем заполнить бесконечную вереницу пустых дней. Поначалу я очень боялась принимать гостей, но потом вошла во вкус. Приготовления отвлекают. Теперь мне даже нравятся эти испытания: Джек постоянно усложняет меню, и, когда я справляюсь на отлично (как в прошлую субботу), успех немного скрашивает мое существование. Вот так я живу.

Проходит около получаса, и я слышу шаги Джека на лестнице, потом за дверью. В замке поворачивается ключ, и дверь открывается. На пороге стоит мой статный муж-психопат. С надеждой перевожу взгляд на его руки – подноса нет.

– Пришло письмо из школы Милли. Они хотят что-то обсудить. – Он буравит меня взглядом. – Интересно, что бы это могло быть?

– Понятия не имею, – отвечаю я, похолодев. Хорошо, что снаружи не видно, как запрыгало у меня сердце.

– Что ж, стало быть, нужно поехать и узнать, верно? Видимо, Дженис рассказала миссис Гудрич, что в воскресенье мы снова к ним собираемся, а та решила воспользоваться случаем и попросила приехать пораньше для беседы. – Он помолчал. – Надеюсь, там все в порядке.

– Конечно, – спокойно отвечаю я, хотя на самом деле мне совсем не спокойно.

– Хорошо бы так.

Он уходит, заперев за собой дверь. Хорошо, что миссис Гудрич прислала письмо. Теперь я точно увижу Милли в воскресенье. Но на душе тревожно: нас еще никогда вот так не вызывали в школу. Милли понимает, что должна держать язык за зубами, и все же… иногда мне кажется, она не до конца это осознает. Она ведь не догадывается, что поставлено на карту. А я не могу ей этого сказать.

Необходимость вытащить нас из этого безумного кошмара (в котором мы оказались и по моей вине) вдруг наваливается тяжким грузом. Стараюсь дышать глубоко; нельзя паниковать! У меня еще почти четыре месяца. Четыре месяца, чтобы найти лазейку и спасти нас с Милли. Рассчитывать можно только на себя. Кто нам поможет? Те, кому родительский инстинкт мог бы подсказать, что я в беде и нужно что-то делать, сейчас на другом краю Земли. Джек так заговорил им зубы, что они уехали даже раньше, чем собирались.

Он очень умен. Просто удивительно. Использует против меня все, что я когда-то говорила – например, какой шок испытали родители после рождения Милли или как они ждут, что я выполню уговор и возьму Милли к себе, чтобы они наконец переехали в Новую Зеландию. Зачем я ему это рассказала? Он сумел поселить в них страх, что я вдруг не сдержу обещание и им самим придется заботиться о Милли. То, что Джек просил у них моей руки, было лишь прикрытием; он воспользовался этим, чтобы сказать отцу, будто я подумываю отправить Милли с родителями, потому что хочу спокойно выйти замуж и жить своей жизнью. Отец испугался, и тогда Джек намекнул, что они могли бы уехать поскорее. Так он устранил тех, кто мог бы хоть как-то нам помочь.

Сажусь на кровать. Впереди весь вечер и вся ночь. Мысль о встрече с миссис Гудрич не даст заснуть. Казалось бы, отличный шанс: можно сказать ей всю правду (Джек держит меня в заточении, угрожая причинить Милли невыносимые страдания) и умолять о помощи. Попросить вызвать полицию. Но мы это уже проходили; я пыталась и отлично знаю, что Джек ко всему готов. Лишний вздох во время встречи – и он меня уничтожит. Я выставлю себя на посмешище, потеряю последнюю надежду, а потом он меня обязательно накажет. Вытягиваю перед собой руки. Они трясутся, и я не могу унять дрожь. Я лишь недавно поняла, что страх – лучшее средство манипуляции. А Джек знал это всегда.

Прошлое

– В каком смысле? – спросила я, сидя на краешке кровати. Ну почему я не выбрала Милли? Почему решила ехать с ним в Таиланд, продолжая слепо верить, что он хороший, несмотря на все случившееся после свадьбы?

– В прямом. У нас нет никакой домработницы.

Я вздохнула – я слишком устала, чтобы вникать в эти бредни.

– Так что ты хотел мне рассказать?

– Историю. Об одном мальчике. Будешь слушать?

– Если после этого ты меня отпустишь, то да. С нетерпением жду начала.

– Хорошо. – Он подтащил к себе единственный стул и уселся напротив. – В одной деревне далеко-далеко отсюда жил-был один мальчик. Жил он с отцом и матерью. Когда он был совсем маленьким, он очень боялся сурового и властного отца и очень любил мать. Но со временем понял, что мать слаба и никчемна и не может защитить его от отца. Тогда мальчик стал ее презирать. Ему нравилось видеть ужас на ее лице, когда отец тащил ее вниз, в подвал, и запирал там вместе с крысами. Способность вселить такой ужас в другого человека вызывала восхищение; мальчик перестал бояться отца и мечтал стать таким же, как он. Доносящиеся из подвала крики матери услаждали его слух. Запах ее страха был приятнее всех ароматов. Все это кружило ему голову, и очень скоро он ощутил непреодолимое желание подражать отцу. Когда тот оставлял его дома за главного, мальчик сам тащил мать в подвал. Она умоляла не запирать ее, но просьбы о пощаде лишь возбуждали его. Мальчик слушал ее страх – и не мог наслушаться; вдыхал – и не мог надышаться; он хотел держать ее там вечно.

Однажды вечером, – продолжал он, – когда отец работал на участке, матери как-то удалось выбраться из подвала. Мальчику было тринадцать; он понимал, что если мать сбежит, то он больше никогда не сможет наслаждаться ее страхом. Он ударил ее, не желая отпускать, а когда она закричала, ударил еще раз. И еще. Она кричала, а он бил, понимая, что уже не может остановиться. Не остановился, даже когда она упала. Потом, взглянув на ее изуродованное, окровавленное лицо, подумал, что впервые видит ее такой красивой. На крики прибежал отец и отшвырнул мальчика от матери. Но было поздно: она умерла. Отец в ярости набросился на мальчика с кулаками, тот ударил его в ответ. Когда приехала полиция, мальчик заявил, что мать убил отец, а сам он пытался ее защитить. Отца посадили. Мальчик был счастлив. Он рос, и вместе с ним росло страстное желание завести себе «игрушку», в которую можно будет вселять ужас, когда угодно и как угодно. Такую, чтобы не искали. Которую можно держать взаперти. Он понимал, что найти такую будет непросто, но был уверен в успехе: все получится, нужно только постараться. А пока шли поиски, ему нужна была какая-то отдушина. Угадай, что он придумал?

Я молча помотала головой.

– Он стал адвокатом по делам о домашнем насилии. А что он сделал потом, знаешь? – Он приблизил губы к моему уху и прошептал: – Женился на тебе, Грейс.

Мне стало трудно дышать. До последнего я отказывалась верить, что он и есть тот самый мальчик, но теперь меня затрясло. Комната поплыла перед глазами. Джек с довольным видом откинулся на спинку стула, вытянул перед собой ноги и спросил:

– Ну как, тебе понравилась история?

– Нет, – выговорила я дрожащим голосом. – Но я тебя выслушала, могу я теперь уйти? – Я попыталась встать, но он толкнул меня обратно на постель.

– Боюсь, что нет.

От ужаса из глаз хлынули слезы.

– Ты обещал!

– Разве?

– Пожалуйста. Пожалуйста, отпусти меня. Я никому ничего не расскажу, обещаю.

– Разумеется, расскажешь.

– Нет, нет. – Я мотала головой. – Не расскажу.

С минуту он помолчал, словно обдумывая мои слова.

– Дело в том, Грейс, что я не могу тебя отпустить. Ты мне нужна. – Заметив мой затравленный взгляд, он присел рядом на корточки, втянул носом воздух и выдохнул: – Божественно!

От его тона по спине побежали мурашки. Я отшатнулась.

Джек протянул руку и провел ею по моей щеке:

– Не бойся, я тебя не трону. Ты здесь не для этого. Но я еще не все рассказал. Итак, я ждал и искал, а тем временем начал создавать себе репутацию. Прежде всего мне нужно было идеальное имя. Я придумал фамилию – Энджел. Сначала на полном серьезе хотел назваться Габриэлем, но потом рассудил, что Габриэль Энджел – это как-то чересчур.[3] Слишком идеально. Я стал думать дальше, провел небольшое исследование и обнаружил, что хороших парней в кино обычно зовут Джек, – и вуаля! На свет появился Джек Энджел. Потом я нашел себе идеальную профессию, – тут он весело покачал головой, – и комизм ситуации не перестает меня забавлять: Джек Энджел, защитник избитых женщин… Но моя жизнь тоже должна была выглядеть идеальной. Сорокалетний холостяк без признаков невесты на горизонте вызывает у людей вопросы. Так что можешь себе представить, что со мной творилось, когда я увидел вас с Милли в парке! Мою идеальную жену и мою…

– Даже не мечтай! – прошипела я. – Я не стану твоей идеальной женой! Думаешь, я буду жить с тобой после всего, что ты рассказал? Захочу от тебя детей?

Он расхохотался, и я от неожиданности замолчала.

– Детей? Хочешь знать, что мне в этой жизни далось трудней всего? Не убийство матери, нет. И не клевета на отца. Это все прошло легко и радостно. Сложней всего мне было заставить себя заниматься с тобой сексом. Как ты не почувствовала? Не догадалась по моим вечным отговоркам? А когда я наконец тебя трахнул – как ты не поняла, насколько мерзко, отвратительно, противоестественно для меня это было? Я потому вчера и ушел. Ясно же было, чего ты ждешь. Ты думала, я займусь с тобой любовью – брачная ночь все-таки! Но меня тошнило от одной мысли о том, чтобы снова через это пройти. Так что детей заводить я не планирую. Если люди начнут задавать вопросы, будем отвечать, что есть некоторые проблемы. Потом и спрашивать перестанут из вежливости. Ты нужна мне в качестве жены, но только номинально. Моя цель – не ты, а Милли.

– Милли?! – Я вытаращила на него глаза.

– Да, Милли. Она идеально мне подходит. Через год и четыре месяца она станет моей. И я наконец получу то, чего мне так долго не хватало. Никто, кроме тебя, никогда ее не хватится. Но я не собираюсь ее убивать – нет уж, эту ошибку я больше не совершу.

Я вскочила на ноги:

– Только тронь ее! Ты правда думаешь, что я тебе это позволю?

– А ты правда думаешь, что сможешь мне помешать? Я кинулась к двери.

– Дверь заперта, – сухо бросил он.

– Помогите! – заорала я и заколотила в дверь кулаками. – Помогите!

– Еще один вопль – и ты больше никогда не увидишь Милли! – рявкнул он. – Вернись и сядь!

Охваченная ужасом, я продолжала барабанить в дверь и звать на помощь.

– Предупреждаю в последний раз, Грейс. Помнишь, я говорил про психушку? Я это устрою в один момент. Раз, – он щелкнул пальцами, – и готово.

Я резко обернулась:

– Мои родители этого не допустят!

– Думаешь, они так легко расстанутся со своей уютной жизнью и бросятся через полмира, чтобы спасти Милли и забрать ее к себе? Сомневаюсь. Никто ее не спасет, Грейс. Даже ты.

– Я ее опекун! – Я зарыдала.

– Я тоже. И у меня есть документ.

– Я никогда не дам согласие упечь куда-то Милли!

– А что, если и тебя признают невменяемой? Тогда, поскольку я твой муж, вы обе окажетесь на моем попечении. И я смогу делать все, что пожелаю. На здоровье, не стесняйся, – он указал на дверь, – продолжай колотить в дверь и орать. Первый шаг на пути к твоему сумасшествию.

– Сумасшедший здесь только ты! – прошипела я.

– Ну разумеется. – Поднявшись на ноги, он подошел к прикроватной тумбочке и выдернул телефон из розетки. Затем достал из кармана перочинный нож и перерезал шнур. – Оставлю тебя ненадолго. Подумай о том, что я сказал. Когда вернусь, мы еще поговорим. Иди сядь на кровать.

– Нет.

– Не тяни время.

– Ты не имеешь права меня тут запирать!

– Не вынуждай меня делать тебе больно. Я этого не хочу – просто потому, что будет очень сложно остановиться. Но если ты продолжишь упорствовать, мне придется! – Он поднял руки, будто для удара, и я отступила назад. – А если ты умрешь, что станет с Милли?

Я почувствовала его руки на своих плечах и оцепенела от ужаса: сейчас они сожмут мою шею. Но он грубо оттащил меня к кровати и толкнул на постель. Я испытала огромное облегчение: я жива, он не задушил меня! Потом услышала, как открывается дверь, вскочила на ноги, но он выскользнул раньше, чем я успела добежать. Дверь закрылась, и я снова замолотила по ней, крича, чтобы он меня выпустил. Его шаги стихли в глубине коридора. Я снова и снова звала на помощь, но никто не откликался. Выбившись из сил, я опустилась на пол и зарыдала.

Не сразу удалось взять себя в руки. Поднявшись на ноги, я подошла к раздвижным балконным дверям и попыталась их открыть, но, несмотря на все мои старания, они не поддавались. Вытянув шею, я пыталась посмотреть на улицу, но с шестого этажа можно было разглядеть лишь небо да несколько крыш. Наш номер оказался в самом конце длинного коридора, а это означало, что соседи могут быть только с одной стороны. Я пошла к стене и громко постучала. Потом еще раз. Ответа не последовало, что совсем не удивительно для середины дня: нормальные люди гуляют и любуются достопримечательностями.

Нужно было что-то делать. На глаза попались чемоданы, и я принялась рыться в них в надежде найти что-то, что поможет мне выбраться из комнаты. Ничего. Оба моих пинцета пропали, маникюрные ножницы тоже. Я не понимала, как Джеку удалось незаметно вытащить их из косметички: ведь она была в чемодане, который мы сдавали в багаж. Видимо, он сделал это еще в Англии. Возможно, в отеле, пока я принимала ванну. При мысли о том, что меньше суток назад я мечтала поскорей начать замужнюю жизнь и даже не подозревала о грядущем кошмаре, к глазам снова подступили слезы.

Борясь с нарастающей паникой, я заставила себя рассуждать логически. Какие у меня варианты? Пока не услышу, как соседи возвращаются в номер, нет смысла стучать в стену в надежде привлечь их внимание. Может, сунуть записку под дверь и протолкнуть подальше в коридор? Вдруг кто-то заметит ее по дороге в номер и решит прочесть из любопытства? Но моя ручка исчезла из сумочки вместе с помадой и карандашами для глаз. Джек предвидел каждый мой шаг.

Я заметалась по комнате, пытаясь найти хоть что-нибудь. Ничего подходящего. Я обреченно опустилась на постель. Откуда-то снизу доносился стук дверей, и это немного успокаивало – слава богу, в отеле есть кто-то, кроме меня. Но ощущение полной дезориентации пугало. Я не могла заставить себя поверить в реальность происходящего и уже начинала думать, что попала в какое-то отвратительное телешоу вроде тех, где людей ставят в идиотское положение, а потом смотрят, как они выпутываются.

Почему-то я представила, что (вместе с миллионами телезрителей) вижу себя на экране, немного успокоилась и снова обрела способность мыслить. Было ясно, что, если я начну думать об ужасном рассказе Джека, моему хрупкому спокойствию (которого мне чудом удалось достичь) придет конец. Поэтому я легла на кровать и направила мысли в другую сторону. Что делать, когда Джек вернется? Что сказать? Как себя вести? Скоро я почувствовала, что проваливаюсь в сон; я пыталась сопротивляться, но, когда открыла глаза, за окном уже сгустились сумерки. Я поняла, что все-таки заснула. Было слышно, как на улице бурлит ночная жизнь. Значит, сейчас вечер. Я поднялась с кровати и подошла к двери.

Не знаю, почему я вдруг решила повернуть ручку. Наверно, просто еще не проснулась до конца. Ручка легко поддалась – дверь была не заперта. От неожиданности я растерялась. Стояла в оцепенении, пытаясь понять, что происходит. Потом меня осенило: я ведь не слышала, как Джек запирает дверь! Я просто решила, что он это сделал, и даже не попыталась ее открыть. Он не говорил, что запрет меня; я сама это придумала. Вспомнив, как сходила с ума от ужаса, как колотила в дверь и стучала в стену, я почувствовала жгучий стыд. Идиотка! Как он, должно быть, веселился, когда шел коридору… Глаза защипало от слез ярости. Я раздраженно заморгала, пытаясь от них избавиться. Расслабляться рано: без паспорта и кошелька я все еще в его руках. Но по крайней мере могу выйти из номера.

Я осторожно приоткрыла дверь. Было очень страшно – Джек мог притаиться у входа и наброситься на меня. Потом заставила себя выглянуть в коридор. Никого. Вернувшись в комнату, я обулась, подняла с пола сумку и выбежала из номера. В голове мелькнула картинка: двери лифта открываются, а там Джек; и я решила спускаться по лестнице. Я неслась вниз, перескакивая через ступеньки, не в силах поверить, что потеряла столько драгоценных часов, считая себя запертой. Внизу, в холле, толпились люди, и я испытала невероятное облегчение. Сделала глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки, и быстро пошла к стойке, где мы с Джеком еще недавно регистрировались. Наконец-то кошмар закончился!

– Добрый вечер, чем я могу вам помочь? – улыбнулась девушка за стойкой.

– Пожалуйста, будьте добры, позвоните в британское посольство, – сказала я нарочито спокойно. – Мне нужно вернуться в Англию, но я потеряла паспорт и деньги.

– О, какая неприятность! – Девушка смотрела сочувственно. – В каком номере вы живете?

– Не знаю, к сожалению. Это на шестом этаже. Меня зовут Грейс Энджел, я приехала сегодня днем вместе с мужем.

– Комната 601, – проговорила она, глядя в монитор. – Могу я узнать, где вы потеряли паспорт? В аэропорту?

– Нет, в отель я приехала с ним. – Я издала нервный смешок. – Я не то чтобы его потеряла – он у моего мужа, и кошелек тоже. Он их забрал, и теперь я не могу вернуться в Англию. – Я взглянула на нее умоляюще. – Мне очень нужна ваша помощь!

– А где ваш муж, миссис Энджел?

– Я не знаю. – Тут я чуть было не добавила, что он запер меня в номере, но вовремя осеклась: я ведь сама это придумала! – Он ушел часа два назад. Забрал мой паспорт и деньги. Прошу вас, позвоните, пожалуйста, в британское посольство!

– Подождите минутку, я должна поговорить с администратором.

Девушка ободряюще улыбнулась и подошла к стоящему в отдалении мужчине. Пока она объясняла ему, в чем дело, мужчина поглядывал на меня. Я изобразила слабую улыбку. Вдруг я подумала, какой у меня, должно быть, неряшливый вид. Ну почему было не переодеться? Так и хожу вся помятая – в том же, в чем летела. Мужчина слушал, кивая, потом одарил меня понимающей улыбкой и, сняв трубку, начал набирать номер. Девушка вернулась.

– Может быть, вы присядете, пока мы тут все выясним? – предложила она.

– Нет, все в порядке, спасибо. К тому же мне, наверно, придется самой поговорить с посольством. – Тут я заметила, что мужчина повесил трубку, и пошла к нему: – Что они сказали?

– Они разбираются, миссис Энджел. Нужно подождать. Почему бы вам пока не присесть и не отдохнуть?

– Значит, оттуда кто-то приедет?

– Будет лучше, если вы присядете.

– Грейс?

Я резко обернулась. Ко мне бежал Джек.

– Все хорошо, Грейс! Я здесь!

Меня захлестнула волна страха.

– Не подходи ко мне! – закричала я и повернулась к девушке, смотревшей на меня испуганными глазами: – Пожалуйста, помогите! Этот человек опасен!

– Все хорошо, Грейс, – ласково приговаривал Джек. – Все хорошо. – Тут он печально улыбнулся администратору: – Огромное вам спасибо, что сообщили мне! А теперь, Грейс, – продолжал он увещевать меня, точно маленькую девочку, – давай-ка мы с тобой поднимемся наверх и уложим тебя спать, хорошо? Ты отдохнешь и почувствуешь себя лучше.

– Я не хочу спать! Все, что я хочу, – это вернуться в Англию! – Заметив любопытные взгляды, я заговорила тише. – Отдай мне паспорт, Джек. И кошелек. И телефон. Сейчас же! – Я протянула руку.

– Ну почему ты каждый раз так себя ведешь, а? – простонал он.

– Мой паспорт, Джек!

Он помотал головой:

– Я отдал тебе паспорт еще в аэропорту. Как всегда. А ты, как всегда, положила его к себе в сумочку.

– Ты прекрасно знаешь, что его там нет! – Я водрузила сумку на стойку и открыла ее. – Смотрите! – сказала я девушке; мой голос торжествующе дрожал. – Нет тут никакого паспорта, – продолжала я, вытряхивая перед ней содержимое сумки. – И кошелька тоже. Он их забрал и… – Я осеклась, потому что из сумки вывалился паспорт и кошелек, а за ними – косметичка, расческа, влажные салфетки, телефон и упаковка таблеток, которую я видела впервые. – Ты их подбросил! – закричала я на Джека. – Вернулся, пока я спала, и подложил мне в сумку! Их тут не было, – продолжала я, повернувшись к администратору, – клянусь! Он все забрал и ушел, убедив меня, что я заперта в номере.

– Но дверь ведь открывается изнутри, – возразил тот с озадаченным видом.

– Да, но он заставил меня поверить, что запер меня! – объясняла я, понимая, что со стороны все это выглядит как истерический бред.

– Кажется, я знаю, что случилось. – Джек взял баночку с таблетками и потряс ее. – Ты забыла принять лекарство. Верно, дорогая?

– Я не пью лекарства, и это не мои таблетки! Ты их тоже подбросил! – выкрикивала я.

– Хватит, Грейс! – строго одернул меня Джек. – Не смеши людей.

– Мы можем вам как-то помочь? – вмешался администратор. – Может, принести воды?

– Да, вы можете вызвать полицию! Этот человек – опасный преступник! – Повисло напряженное молчание. – Это правда! – неуверенно прибавила я. Люди вокруг перешептывались. – Он убил собственную мать. Позвоните в полицию, умоляю!

– Вот то, о чем я вас предупреждал, – вздохнул Джек, переглянувшись с администратором. – Увы, это уже не впервые. – Он взял меня за локоть: – Пойдем, Грейс.

Я вырвалась из его рук:

– Просто вызовите полицию, я больше ни о чем не прошу! – умоляла я. Девушка смотрела на меня с тревогой. – Пожалуйста! Я говорю правду!

– Ладно, Грейс, – заговорил Джек теперь уже раздраженно. – Если ты так хочешь, вызывай полицию. Только сначала вспомни, что было в прошлый раз. Нас не выпускали из страны, пока проверили твои заявления! А потом, когда поняли, что гоняются за призраками, чуть не предъявили тебе обвинение за введение правоохранительных органов в заблуждение! И это еще в Америке; сомневаюсь, что здесь полиция окажется столь же либеральной.

– В какой еще прошлый раз? – Я смотрела на него, ничего не понимая.

– Я вам очень не советую привлекать полицию, – проговорил с озабоченным видом администратор. – Разве что у вас есть серьезные основания.

– Серьезней некуда! Этот человек опасен!

– Если миссис Энджел действительно желает уехать, мы могли бы просто вызвать ей такси в аэропорт, – нервно предложила девушка. – Раз паспорт нашелся.

– О да, да, пожалуйста! – обрадовалась я. – Вызовите мне такси прямо сейчас!

– Ты действительно этого хочешь? – спросил Джек обреченно, глядя, как я запихиваю вещи обратно в сумку.

– Разумеется!

– Ну что ж, делать нечего. – Он повернулся к администратору. – Может, кто-нибудь проводит мою жену в номер, чтобы забрать чемодан?

– Конечно! Кико, проводите, пожалуйста, миссис Энджел наверх. А я пока вызову такси.

– Спасибо! – поблагодарила я Кико по дороге к лифту. Ноги так сильно тряслись, что я с трудом передвигалась. – Огромное вам спасибо!

– Не за что, миссис Энджел, – вежливо ответила она.

– Я знаю, вы, наверно, думаете, что у меня не все дома, но это не так, уверяю вас! – продолжала я: казалось, нужно как-то объясниться.

– Все в порядке, миссис Энджел, вы не должны мне ничего объяснять. – Она улыбнулась и нажала кнопку лифта.

– Обязательно вызовите полицию, – предупредила я. – Как только я уеду, позвоните в полицию и скажите, что мой муж, Джек Энджел, – опасный преступник!

– Я уверена, что администратор все выяснит.

Лифт приехал, мы зашли внутрь. Кико, конечно, ни на секунду не поверила, что Джек опасен или совершил преступление. Но это не имело значения: я решила сама позвонить в полицию из такси.

Двери лифта открылись на шестом этаже. Я пошла за Кико по коридору. Достала из сумочки ключ, открыла дверь и замерла на пороге, предчувствуя недоброе. Волноваться как будто было не о чем. По крайней мере, в комнате вроде бы ничего не изменилось. Я подошла к чемодану и достала чистую одежду.

– Я на минутку! – сказала я Кико, направляясь в ванную. – Только переоденусь.

Торопливо раздевшись, я быстро ополоснулась под душем и натянула все чистое. Потом скатала грязную одежду в комок и почувствовала себя свежей и сильной. «Прочь отсюда!» – подумала я, открывая дверь ванной. Но не успела сделать шаг вперед, как сильная рука толкнула меня обратно, а другая зажала рот, задушив рвущийся наружу крик.

– Тебе понравился этот небольшой спектакль, который я для тебя подготовил? – спросил Джек в нескольких дюймах от моего лица. – Мне – да. Я просто наслаждался. К тому же мне удалось убить двух зайцев. Во-первых, что самое главное, ты только что продемонстрировала свою неадекватность перед толпой народа. Администратор сейчас как раз пишет рапорт о твоем поведении. Так что у нас будет официальный документ. А во-вторых, ты, кажется, усвоила, что я всегда буду на шаг впереди. – Он помолчал, давая мне время осмыслить услышанное. – Теперь мы сделаем вот что. Я уберу руку с твоего рта. Если ты начнешь вопить, я затолкаю в тебя столько таблеток, что ты умрешь, и обставлю все как самоубийство неуравновешенной истерички. Так я останусь единственным опекуном Милли и, естественно, сдержу данное ей обещание: поселю ее в нашем прекрасном новом доме. Вот только тебя там уже не будет. И никто не защитит бедную Милли. Я ясно выражаюсь?

Я молча кивнула.

– Прекрасно. – Убрав руку с моего рта, он вытащил меня из ванной и швырнул на кровать. – Теперь слушай меня внимательно, Грейс. Очень внимательно. За любую попытку освободиться – начнешь ли ты колотить в дверь, заговоришь с кем-нибудь или попробуешь убежать – платить будет Милли. Например, за сегодняшний инцидент… мы не поедем к ней в первые выходные после возвращения, хотя она нас ждет. Сделаешь глупость завтра – не поедем и во вторые выходные. И так далее. А чтобы объяснить твои неявки, придумаем особо зловредную кишечную инфекцию, которую ты якобы подхватила в Таиланде. И ты будешь болеть столько, сколько потребуется. Так что, если хочешь увидеть Милли в обозримом будущем, советую меня слушаться.

Меня затрясло. И не только от его угрожающего тона: я с ужасом осознала, что, вернувшись в комнату за чемоданом, упустила шанс сбежать. Чемодан мне был не так уж и нужен, могла бы спокойно ехать без него, но, когда Джек об этом заговорил, мне показалось вполне логичным забрать его. Если бы он не попросил проводить меня, я бы наверняка догадалась, зачем он хочет заставить меня подняться в номер. А если бы я вовремя обнаружила, что дверь не заперта, если бы я не заснула, то он бы не смог подбросить мне паспорт, кошелек и телефон.

– Гадаешь, как бы все повернулось, если бы ты действовала иначе? – весело спросил он. – Точно так же. Абсолютно. Если бы ты спустилась в холл до того, как я вернул паспорт, кошелек и мобильный, я бы сразу после твоего ухода засунул их тебе в чемодан. Ты, наверно, уже догадалась – я все время следил за тобой. Потом, внизу, я бы всем сказал, что ты, очевидно, просто переложила их в другое место и забыла. И попросил бы администратора проводить тебя в номер, чтобы ты поискала там. Дело в том, Грейс, что я тебя знаю как облупленную. Знаю наперед, что ты сделаешь, что скажешь. Я даже знаю, что до нашего отъезда ты попытаешься сбежать еще раз. Очень глупо с твоей стороны. Но рано или поздно ты усвоишь урок. У тебя нет другого выхода.

– Никогда! – Меня душили слезы. – Я не сдамся.

– Ну что ж, посмотрим. А пока план такой. Сейчас мы ляжем спать. Завтра утром спустимся на завтрак. Когда будем проходить мимо ресепшена, ты извинишься за устроенный переполох и скажешь, что не хочешь возвращаться ни в какую Англию. После завтрака, за которым ты будешь с любовью глядеть мне в глаза, я пофотографирую тебя перед отелем: потом будем показывать друзьям и рассказывать, как тебе тут замечательно отдыхалось. После фотосессии я уйду по делам, а ты, дорогая, отправишься на балкон принимать солнечные ванны. К концу отпуска ты должна как следует загореть. – Он принялся развязывать шнурки. – Что-то я вдруг устал. Слишком много развлечений на сегодня.

– Я не буду спать с тобой в одной постели!

– Тогда спи на полу. И не пытайся сбежать, только время зря потеряешь.

Я стащила с кровати покрывало и, закутавшись в него, уселась на пол, еле живая от страха. Внутренний голос призывал бежать при первой же возможности; разум убеждал дождаться возвращения в Англию: на родине будет куда проще освободиться от Джека и надежно упрятать его за решетку. Если я рискну здесь, в Таиланде, и проиграю… страшно представить, что меня ждет. Он считает, что знает меня, знает наперед все мои действия, и сказал, что я снова попытаюсь сбежать. Единственное, что я могу сделать, – это притвориться. Заставить его поверить, будто смирилась и сдалась. Если я хочу избавиться от него навсегда, главное сейчас – вернуться в Англию, к Милли.

Настоящее

В воскресенье утром по дороге к Милли я ужасно нервничаю. Зачем миссис Гудрич нас позвала? Хорошо еще, что Джек перед выходом не принес мне завтрак. Кстати, вчера он тоже ничего не приносил, так что в последний раз я ела в пятницу днем в ресторане. Не знаю, почему он решил меня не кормить. Возможно, дело в том, что Эстер помогла мне справиться с десертом. Я вроде как смухлевала – ведь после его слов о спальне Милли я была не в силах есть торт. В извращенном мире, который сотворил для меня Джек, мне много чего запрещается. В частности, оставлять что-то недоеденным.

Нас провожают в кабинет миссис Гудрич. Сердце бьется все быстрее, а когда к нам присоединяется Дженис с суровым лицом, вообще переходит с рыси на галоп. Мы еще не видели Милли, так что она, наверно, не знает, что мы здесь. Оказывается, волноваться не о чем: нам всего лишь хотят сообщить, что Милли плохо спит ночью и от этого стала беспокойной днем, так что врач прописал ей какое-то успокоительное перед сном.

– Вы имеете в виду снотворное? – уточняю я.

– Да, – отвечает миссис Гудрич. – Чтобы принимать при необходимости – разумеется, с вашего разрешения.

– У меня нет возражений. А у тебя, дорогая? – спрашивает меня Джек. – Если так лучше для Милли…

– У меня тоже. Раз врач считает, что это нужно… – отвечаю я осторожно. – Мне только не хочется, чтобы у нее развилась зависимость. А то потом без снотворного вообще заснуть не сможет.

– Надеюсь, средство не сильнодействующее? – интересуется Джек.

– Нет-нет, что вы, оно продается без рецепта. – Открыв лежащую перед ней на столе папку, миссис Гудрич достает оттуда листок и протягивает Джеку.

– Спасибо. Я запишу название, если позволите.

– На самом деле я вчера уже дала ей одну таблетку, – вступает Дженис, пока Джек забивает название в телефон. – Очень уж сильно она беспокоилась. Надеюсь, вы не против?

– Ну что вы, конечно нет! – заверяю я. – У вас ведь есть мое письменное разрешение. Когда меня нет, вы можете действовать по вашему усмотрению.

– Мы тут пытались понять, – говорит миссис Гудрич, – в чем причина. Отчего у Милли вдруг появились проблемы со сном? – Многозначительная пауза. – Какой она вам показалась в прошлый раз? Может, была грустной, тревожной?

Джек качает головой:

– По-моему, она была такой же, как всегда.

– По-моему, тоже, – соглашаюсь я. – Хотя, когда мы решили обедать не в отеле, она немного расстроилась. Милли почему-то обожает это место, а мы с Джеком предпочитаем ресторан у озера. Но потом она быстро повеселела.

– А у нас тут возникла мысль, – продолжает, переглянувшись с Дженис, миссис Гудрич. – Может, все из-за того, что Милли до сих пор не видела ваш дом?

– Нет, это вряд ли, – поспешно отвечаю я. – То есть я хочу сказать, Милли же знает, что мы ждем окончания работ. Не хотим ничего показывать, пока полдома застелено грязной пленкой и заставлено лестницами. Хотя, может, Милли тебе что-то такое говорила, дорогой?

– Нет, ничего. Но если Милли так переживает, я с великой радостью покажу ей дом, как только закончат ее спальню. Боюсь только, она сразу влюбится в него и не захочет уезжать, – смеется Джек.

Чувствуя, как сердце проваливается куда-то вниз, я предлагаю свою версию:

– А может, она беспокоится, что придется отсюда уехать? Все-таки семь лет – это не шутка. Милли здесь очень счастлива. Эта школа ей как дом родной.

– Да, пожалуй, – кивает Дженис. – Об этом я почему-то не подумала.

– А к вам она особенно привязана. Может, вы поговорите с Милли и пообещаете ей, что будете на связи, что продолжите видеться и после ее отъезда? – продолжаю я. – Если вы не против, конечно.

– Что вы, я буду рада! Милли для меня как младшая сестренка!

– Можете сказать ей, что, когда она переедет к нам, вы будете регулярно ее навещать. Думаю, это развеет ее страхи.

Джек улыбается, отлично понимая, что я сейчас сделала.

– И я вас очень прошу: если Милли скажет что-то такое, что даст вам хоть малейший повод для беспокойства, обязательно дайте нам знать, – говорит он. – Мы очень хотим, чтобы Милли была счастлива.

– Позвольте мне повторить: Милли несказанно повезло с вами обоими! – восклицает миссис Гудрич.

– Это нам с ней повезло, – скромно отзывается Джек. – Честно говоря, я чувствую себя самым счастливым человеком оттого, что у меня есть Грейс и Милли. Ну а теперь, – продолжает он, поднимаясь, – мы, пожалуй, сводим Милли пообедать. Боюсь, правда, она опять немного расстроится, что не попадет в отель: я заказал столик в новом ресторане. Говорят, там кормят просто божественно.

Я не трачу время на бесплодные надежды. Если Джек ведет нас в новое место – значит, он его уже со всех сторон проверил.

– Сегодня отель? – с надеждой спрашивает Милли, когда мы ее забираем.

– Вообще-то я хочу сводить тебя в новый ресторан, – отвечает Джек.

– Я хочу отель! – хмурится Милли.

– В другой раз. Идемте, пора!

Мы идем к машине. Милли мрачная – недовольна, что опять не попадет в отель. Пока мы усаживаемся, я незаметно пожимаю ее руку, и Милли, понимая, что я прошу ее быть осторожной, старается изобразить оживление.

За обедом Джек интересуется у Милли, почему она плохо спит. Та говорит, что у нее в голове слишком громко жужжат мухи. На вопрос, помогла ли таблетка, которую дала ей Дженис, Милли отвечает, что помогла, и она спала крепко-крепко, «как ребенок». Джек сообщает, что мы подписали согласие и она сможет и дальше принимать эти таблетки, если будет нужно. Когда Милли спрашивает, не вернулась ли Молли, у меня, как всегда при ее упоминании, сжимается горло. За меня отвечает Джек: Молли уже, наверно, не вернется; возможно, ее нашла какая-нибудь девочка, которая ее очень любит и не догадывается, что Молли от кого-то сбежала. Он ласково обещает, что сам поведет Милли выбирать щенка, когда она переедет к нам. Милли сияет от счастья, и меня захлестывает дикое желание схватить нож и всадить ему в сердце по самую рукоятку. Джек – вероятно, почувствовав это, – нежно накрывает ладонью мою руку. Официантка, подошедшая забрать тарелки, улыбается: влюбленные!

После десерта Милли заявляет, что ей нужно в туалет.

– Ну иди, – отзывается Джек.

Милли смотрит на меня:

– Грейс идет?

Я поднимаюсь:

– Да, я тоже пойду.

– И я с вами, – говорит Джек.

Мы втроем направляемся к туалетам. Там все именно так, как я себе и представляла: одноместный женский и одноместный мужской. Две двери рядышком. Женский занят, и мы все вместе ждем. Джек стоит между мной и Милли. Выходит женщина, и пальцы Джека впиваются мне в локоть: напоминание на случай, если я вдруг решу заявить, что мой муж психопат.

Милли исчезает в кабинке. Женщина глядит на нас с улыбкой. Думает, наверно, что мы страстно влюблены, раз прижались друг к другу, как голубки. Очередное доказательство безнадежности моего положения. Похоже, никто не способен усомниться в абсолютной идеальности нашего брака. Когда мы встречаемся с друзьями, их слепота меня просто поражает: они свято верят, будто мы с Джеком живем в полном согласии и никогда не ругаемся. Что я – интеллигентная тридцатидвухлетняя женщина без детей – счастлива целый день сидеть в четырех стенах и заниматься хозяйством.

Хоть бы кто-то начал задавать провокационные вопросы! Хоть бы кто-то заподозрил неладное! Тут я вспоминаю Эстер и вздрагиваю: а может, пусть лучше никто ничего не замечает? Если Джек сочтет ее постоянные расспросы подозрительными, то наверняка решит, что это я каким-то образом подталкиваю ее к этому, и тогда моя жизнь станет совсем невыносимой. Если бы не Милли, я бы с радостью поменяла такую жизнь на смерть. С другой стороны, если бы не Милли, то меня бы здесь не было. Он ведь говорил, что ему нужна она, а не я.

Прошлое

Наутро после той ночи, когда я поняла, что вышла замуж за чудовище, мне совсем не хотелось, чтобы Джек просыпался: ведь едва он откроет глаза, мне придется разыгрывать роль. Почти всю ночь я готовилась. Смирялась с тем, что если хочу вовремя вернуться в Англию живой и невредимой, то должна делать вид, будто сломлена и напугана до смерти. Последнее не представляло труда, поскольку мне действительно было страшно. А вот изобразить покорность было намного сложней: сдаваться без боя – не в моих правилах. И все же, раз Джек считал, что до отъезда я снова попытаюсь сбежать, делать этого не следовало. Важно убедить его в моей полной капитуляции.

Я сидела, прислонившись к стене. Когда Джек зашевелился, я поплотнее завернулась в покрывало и притворилась спящей, надеясь выиграть еще немного времени. Потом услышала, как он встал с кровати и приблизился ко мне. Я чувствовала на себе его взгляд; по телу побежали мурашки, сердце забилось слишком быстро, и я поняла, что он уловил запах моего страха. Через пару секунд он отошел. Дождавшись, пока хлопнет дверь в ванную и зашумит вода, я открыла глаза и заорала от неожиданности: Джек стоял передо мной.

– Я знал, что ты притворяешься, – сказал он. – Давай, поднимайся, тебе еще в извинениях рассыпаться, не забыла?

Пока я принимала душ и одевалась, он не спускал с меня глаз. Утешало лишь то, что он, по его признанию, не видел во мне сексуальный объект.

– Неплохо, – одобрительно кивнул он, глядя на мое платье. – А теперь улыбайся.

– Внизу, – пробормотала я, пытаясь оттянуть момент.

– Сейчас же! – отрезал он. – Я хочу, чтобы ты посмотрела на меня с любовью.

Я медленно повернулась к нему, понимая, что не справлюсь. Но когда увидела его нежный взгляд, в голове у меня удивительным образом все перевернулось, и я вдруг решила, будто события последних двух суток мне просто приснились. Меня потянуло к нему, и я не могла это скрыть; Джек, глядя на меня влюбленными глазами, улыбнулся, и я расплылась в ответной улыбке.

– Вот это другое дело. Так и продолжай за завтраком.

Лицо залила краска – как можно было даже на секунду забыть, что он изверг! Джек, заметив это, засмеялся:

– Взгляни на это с другой стороны, Грейс. Раз я тебе так нравлюсь, тебе будет не сложно изображать любящую жену.

Глаза защипало. От стыда я отвернулась, проклиная его притягательность, которая никак не увязывалась с сидящим внутри монстром. Если он провел даже меня, если заставил (пусть лишь на долю секунды) забыть все, что я о нем знаю, – то как раскрыть глаза другим?

Мы спустились в холл. Джек потянул меня к ресепшену и, обняв за талию, подвел к администратору. Я принялась извиняться за вчерашнее поведение – так и так, из-за смены часового пояса забыла вовремя принять таблетки. Кико молча наблюдала из-за стойки; чувствуя ее взгляд, я лелеяла надежду, что она как-нибудь – может быть, благодаря женскому чутью – поймет, что мое вчерашнее отчаяние было настоящим. Вдруг она вчера хоть немного поверила мне, когда Джек внезапно появился в номере и отослал ее, пока я была в ванной? Окончив покаянную речь, я снова взглянула на нее, пытаясь взглядом показать: я лишь играю роль, нужно звонить в полицию! Но она по-прежнему избегала смотреть мне в глаза.

Администратор, великодушно отмахнувшись от моих извинений, проводил нас на террасу и усадил за залитый солнцем столик. Голода я не чувствовала, но заставила себя поесть, понимая, что мне нужны силы. Джек не умолкал, изображая непринужденную беседу, и подробно изложил наши планы на день, чтобы все вокруг слышали. Все это было фикцией: сразу после завтрака он отвел меня к пятизвездочному отелю, который я видела накануне из окна такси, и пофотографировал перед входом. Чтобы улыбнуться, как он хотел, я думала о Милли. Потом мы вернулись в номер.

– Я хочу позвонить Милли, – сказала я, когда он закрыл дверь. – Дай мне мой телефон, пожалуйста.

Он с сожалением покачал головой:

– Боюсь, это невозможно.

– Мама ждет моего звонка. И я хочу знать, как Милли себя чувствует.

– А я хочу, чтобы твои родители знали, что у нас с тобой волшебный медовый месяц и ты от счастья напрочь забыла о Милли.

– Джек, пожалуйста! – противно было слышать эти умоляющие нотки в своем голосе, но я должна была узнать, что с Милли. К тому же я, к своему удивлению, отчаянно захотела услышать мамин голос. Убедиться, что мир, в котором я когда-то жила, еще существует.

– Нет.

– Я ненавижу тебя, – процедила я сквозь стиснутые зубы.

– Ну естественно! Теперь я уйду на какое-то время, а ты будешь ждать на балконе. До отъезда тебе нужно хорошенько загореть. Возьми с собой все необходимое – пока я не вернусь, в комнату ты не попадешь.

До меня не сразу дошло.

– Ты шутишь? Ты не можешь запереть меня на балконе!

– Очень даже могу.

– Почему мне нельзя остаться в комнате?

– Потому что дверь открывается изнутри. Я не верила своим ушам.

– А как я буду ходить в туалет?

– Никак. Поэтому советую сходить сейчас.

– И на сколько ты уходишь?

– Часа на два-три. Может, на четыре. Да, на всякий случай предупреждаю: не пытайся высунуться с балкона и позвать на помощь. Я все увижу и услышу. Буду тут неподалеку. Не делай глупостей, Грейс, иначе пожалеешь.

От его тона по спине побежали мурашки. И все же, оставшись на балконе, я с трудом поборола искушение заорать во весь голос. Поразмыслив, чем это может закончиться, я пришла к выводу, что, даже если кто-то и прибежит на крик, Джек тоже явится и выдаст убедительную, заранее заготовленную речь о моих психических проблемах. А если ко мне все же прислушаются и решат проверить мои заявления о том, что Джек – убийца и держит меня взаперти, то на разбирательство могут уйти недели.

Допустим, я повторю рассказанную Джеком историю. Допустим, следствие раскопает старое дело о том, как муж забил жену до смерти, и подробности совпадут с моим рассказом. Допустим, они найдут отца Джека, и тот подтвердит, что убийство совершил его сын. Но разве ему поверят – вот так, ни с того ни с сего, тридцать лет спустя? Может, он вообще уже умер. К тому же я не знаю точно, как было. Звучало все до ужаса правдоподобно, но вдруг Джек все выдумал, чтобы напугать меня?

Балкон, на котором мне предстояло загорать, выходил во внутренний двор. Я посмотрела вниз. Люди купались в бассейне и загорали. Подумав, что где-то среди них Джек, и я у него как на ладони, я отпрянула. На балконе было два деревянных стула – неудобных, с рейками, оставляющими некрасивые отпечатки на ногах, – и маленький столик. Ни шезлонга, ни подушек – ничего, что хоть немного скрасило бы ближайшие часы. К счастью, я догадалась взять полотенце и теперь свернула его и положила на стул вместо подушки. Джек так торопил меня, что я успела схватить лишь купальник, крем для загара и темные очки, но даже не подумала взять книгу, хотя привезла их полный чемодан. Но это было не так важно – сейчас меня не увлекла бы даже самая захватывающая история. Через несколько минут я ощутила себя запертым в клетке зверем, и отчаянное желание сбежать навалилось с новой силой. На мое счастье, в соседнем номере пока никто не жил, иначе бы я не устояла: заглянула бы к ним на балкон и попросила о помощи.

Неделю я провела в аду.

Иногда Джек водил меня утром на завтрак. А иногда не водил. По тому, как вел себя с ним администратор, было ясно, что Джек в этом отеле частый гость. Если мы ходили на завтрак, то сразу после еды Джек отводил меня обратно в номер. Потом уходил неизвестно куда, а я сидела запертой на балконе. Вернувшись, он впускал меня в комнату – сходить в туалет и съесть принесенный им обед. А через час снова выдворял на балкон и исчезал уже до вечера.

Вопреки всему у меня было два повода для радости (как бы жутко это ни звучало). Во-первых, какая-то часть балкона всегда находилась в тени. А во-вторых, я убедила Джека давать мне с собой воду. Правда, много пить было опасно. Он никогда не уходил больше чем на четыре часа, но время тянулось мучительно медленно. Когда становилось совсем тяжко и от одиночества, тоски, отчаяния и страха хотелось лезть на стену, я закрывала глаза и думала о Милли.

Постоянно торчать на балконе было невыносимо. И все же, когда Джек решал вывести меня на улицу – не с тем чтобы меня порадовать, конечно, а ради фотографий, – я так нервничала, что мечтала поскорей вернуться в номер. Как-то вечером мы ужинали в роскошном ресторане, и он буквально не выпускал из рук камеру, запечатлевая каждый момент. А однажды днем, взяв такси, уместил четырехдневную экскурсию в четыре часа, отсняв очередную серию фотографий – в доказательство того, что я прекрасно провожу время.

В один из дней он снова отвел меня к соседнему отелю – вероятно, одному из лучших в Бангкоке, – чтобы через него пройти на закрытый пляж. Даже не знаю, как ему удалось получить доступ. Во время фотосессии (я сменила несколько бикини, чтобы казалось, будто снимки сделаны в разные дни) я гадала, не здесь ли он проводит время, пока я сижу на балконе. Поначалу у меня еще оставалась слабая надежда, что персонал в нашем отеле начнет удивляться, почему я так редко выхожу, но, когда однажды за завтраком меня участливо спросили, не стало ли мне лучше, я поняла: по его версии, я подхватила кишечную инфекцию и вынуждена большую часть дня сидеть в номере.

Самым ужасным в этих вылазках в нормальную жизнь было то, что они возвращали мне надежду. На публике Джек снова становился таким, каким я его полюбила. Он искусно изображал внимательного, любящего супруга, и иногда – например, в ресторане – я забывала, кто он на самом деле. Конечно, не устраивай он эти спектакли, помнить было бы легче. Но даже когда я помнила, то не могла поверить, что мужчина, с обожанием глядящий на меня через стол, – мой тюремщик; казалось, все это я просто выдумала.

Возвращаться к реальности было тяжело вдвойне. Вместе с горьким разочарованием меня захлестывал стыд: опять не устояла перед его чарами! Я принималась суматошно озираться в поисках выхода. Куда бежать? Кому все рассказать? Джек, глядя на меня, веселился и предлагал действовать. «Давай, беги, – говорил он. – Вон к этому. Или во-о-о-н к тому. Скажи, что я держу тебя взаперти, что я убийца и маньяк. Но сначала посмотри вокруг. Посмотри, в какой чудесный ресторан я тебя привел. Подумай о деликатесах на тарелке, об элитном вине в бокале. Похожа ты на пленницу? Похож я на убийцу и маньяка? По-моему, нет. Не передумала? Ну что ж, мешать не буду. С удовольствием посмотрю спектакль». Глотая слезы, я утешала себя тем, что в Англии будет проще что-то предпринять.

К началу второй недели мои силы были на исходе. Я с трудом сдерживалась, чтобы не попытаться бежать снова. Меня ужасала перспектива провести на балконе еще шесть дней, вдобавок я начала осознавать безнадежность своего положения. Мне уже не казалось, что в Англии сбежать от Джека будет проще: ведь там за него будет говорить блестящая адвокатская карьера. Представляя, как буду рассказывать о нем всю правду, я чувствовала, что с британским посольством в Таиланде шансов было бы больше.

Было и еще кое-что. В последние три дня, выпуская меня вечером с балкона, Джек снова уходил. Говорил, что ненадолго, и, если я попытаюсь сбежать, он сразу увидит. Сидеть в комнате и знать, что можно открыть дверь и выйти, было невыносимо. Я тратила все силы на то, чтобы не поддаваться соблазну. В первый вечер он вернулся через двадцать минут. Во второй – через час. На третий задержался почти до одиннадцати. Было ясно, что он сознательно раз от разу увеличивает время, и я снова задумалась о британском посольстве. Может, я успею до него добраться, если Джек уйдет надолго?

Одна, без посторонней помощи, я бы далеко не уехала, а на персонал отеля рассчитывать не приходилось. Поэтому, когда в выходные в соседний номер кто-то заселился, я подумала, не обратиться ли к ним. За стеной слышались приглушенные голоса, но слов было не разобрать. Я не знала, откуда они, однако по доносившейся музыке заключила, что это молодая пара. Большую часть дня номер пустовал (что логично – никто, приехав в Таиланд, не станет сидеть в отеле, если только он не узник вроде меня). А когда соседи были у себя, кто-то из них периодически выходил на балкон покурить. Я решила, что мужчина: сквозь перегородку смутно виднелся мужской, как мне показалось, силуэт. Иногда он что-то говорил сидящей в номере женщине – то ли на испанском, то ли на португальском. Вечера они, по-видимому, предпочитали проводить в номере, и я подумала, что это новобрачные – наслаждаются любовью и уединением. За стеной звучала романтическая музыка, и мои глаза наполнялись слезами: ведь так могло быть и у меня.

На четвертый день Джек пропадал до полуночи, и я окончательно уверилась, что он намеренно увеличивает время, рассчитывая, что я не посмею нарушить запрет. Я не представляла, куда он ходит, но, поскольку возвращался он всегда в хорошем настроении, заключила, что в какой-нибудь бордель. На балконе у меня было вдоволь времени на размышления, и его признания о сексе со мной навели меня на мысль, что он гей – должно быть, ездит в Таиланд за удовольствиями, которых избегает дома, опасаясь шантажа. И все же это было странно: ведь если его секрет раскроют, никакой катастрофы не случится. Я явно что-то упускала из виду, но пока не понимала, что именно.