– В Москве я училась, а родители живут в Питере. Очень скучаю по ним и по городу.

– Да, это особенный город. Жаль, я там так и не побывала с тех пор, как уехала из СССР. А Саша вообще никогда не был.

– Правда? Мне казалось, он везде на свете побывал.

Светлана порадовалась, что разговор свернул на того, о ком, кажется, и Екатерина была не прочь поговорить.

– Да, Саша много путешествовал. Эта любовь к новым местам и к приключениям у него от отца. Артем тоже был неуемный, все время скитался из страны в страну. Из-за этого и погиб.

– Ваш муж погиб? Как?

– Он работал в торговом представительстве, поехал в Афганистан, и его застрелили ночью на улице. Убийцу так никогда и не нашли. – Светлана придерживалась этой версии в беседах со знакомыми вот уже двадцать пять лет.

– Какое несчастье. – Екатерина отставила тарелку, брови ее взлетели, серые глаза потемнели. – Бедный маленький Саша.

– Да, мне было его безумно жаль. После смерти Артема нам с Сашей очень помог друг мужа, Виктор. Они дружили всю жизнь. Первое время Виктор у нас постоянно бывал. Потом, представьте, мне показалось, что он стал за мной приударять. А он ведь был самым близким другом Артема и женатым человеком…

– Может, именно поэтому. Жены друзей часто нравятся.

– Да, вы правы. Он всю жизнь соревновался с Артемом, а Артем с ним никогда. Я не уверена, так ли уж сильно я ему нравилась, но вот занять место Артема, заменить его, превзойти – это у Виктора было. Он Артему был такой, знаете, друг-соперник. Мне иногда даже казалось, что он и Саше хотел заменить отца. У Виктора, правда, своего сына нет, только дочь. Может, еще и поэтому он так старался повлиять на Сашу.

– Мужчины часто соперничают. Это не значит, что он не был настоящим другом.

– Да, конечно. Я сама себе говорила, что не надо вызывать дух дедушки Фрейда. Поэтому и не вмешивалась, хотя иногда казалось, что он требует от мальчика слишком многого. А для Саши он, естественно, был героем, боевым товарищем погибшего отца. Я даже капельку ревновала.

– Наверное, Саше нужна была фигура отца.

– Да, это я понимала. И очень долго не позволяла себе мешать им, хотя Виктор часто затевал довольно опасные приключения. Когда у тебя единственный сын, над ним трясешься, на нем вся жизнь концентрируется. Это плохо. Я стараюсь не вмешиваться в Сашину жизнь и чем-то занять свою.

Светлане не хотелось жаловаться, но, кажется, это не совсем удалось, потому что Екатерина сказала:

– Уверена, у вас прекрасная жизнь и множество ухажеров!

– Множества, конечно, давно нет. Но есть Патрик. Он верный, постоянный, заботливый, внимательный. Ради меня даже освоил танго, хоть и жалуется. Но никто на свете не идет ни в какое сравнение с Артемом. Ах, Екатерина!.. – Девушка была дружелюбной, но дистанцию держать умела, и язык не поворачивался назвать ее Катюшей. – Эти Воронины, таких, как они, больше нет.

Екатерина согласно кивнула:

– Доктор Воронин производит впечатление человека исключительного. Но в операционной он, знаете, суров. Постоянно экзаменует и стирает в порошок, если чего-то не знаешь. Его все резиденты побаиваются.

– Да что резиденты, я сама его иногда побаиваюсь. Но если бы мне надо было определить его только одним словом, я бы выбрала определение «благородный». – Светлане стало неловко, что она так расхваливает собственное чадо. Справедливости ради добавила: – Только чем лучше человек, тем труднее найти ему достойную пару.

Екатерина засмеялась:

– Вы извините, это, как правило, о женщинах говорят.

– С мужчинами то же самое, их осаждают совершенно не подходящие им девицы. – Светлана отставила пустой стакан из-под парфе. – Ему бы обратить внимание на девушку его круга, а тут этот природный катаклизм. Знаете, тропическим циклонам всегда дают женские имена. Вот ураган Самира, кажется, сильнейший на шкале. – Светлана загрустила, но тут ей пришла в голову исключительно удачная хитрость: – Екатерина, а вы свободны в следующие выходные? Можно я приглашу вас на обед?

– Нет, что вы! – Екатерина испугалась. – Я не могу, я же с доктором Ворониным вместе работаю. Умоляю вас, не ставьте меня в неловкое положение. И потом, Денис.

Светлана не решилась настаивать. Такие девушки, как Екатерина, наверное, и не влюбляются. У таких небось и сердечных страданий не бывает. Вместо этого они вдумчиво выбирают среди множества ухажеров достойнейшего. Саша, конечно, достойнейший, но матери хотелось бы, чтобы избранница любила его самого, а не только ценила его достижения.

– Вы бы видели эту его персидскую царевну, – простонала она.

Екатерина повертела ножку бокала с соком. Как видно, о Самире она слышала впервые. Но если и разочаровалась, ничем этого не выдала и ровным голосом произнесла:

– Что же плохого, что иранка?

Подходит ли такая стальная орхидея Саше, который доверяет людям с первого взгляда и никогда не скрывает своих чувств? Впрочем, нет смысла прикидывать: Саша полностью оккупирован своей рождественской елкой.

– Его как раз и привлекло то, что она из Персии. Но откуда она вдруг взялась сразу после ограблений?

– А что, доктора Воронина ограбили? Неужели вы подозреваете, что она в этом замешана?

– Не исключено. Не так давно к Саше в дом вломились. А спустя неделю кто-то рылся и у меня. Пропали в основном бумаги, связанные с Артемом, дедом и прадедом Саши. Причем все это сразу после программы на радио, в которой Саша рассказал о нашей семье. В том интервью он упомянул одну вещицу, оставшуюся ему от прадеда. Она когда-то у нас была, но ее давно нет. – Светлана запуталась: она не привыкла врать. – Вот вскоре после этого нас и ограбили. Саша думает, что искали именно эту вещь. Конечно, не нашли, потому что у нас ее уже давно нет, – уточнила она еще раз на всякий случай. – А сразу после этих неудачных ограблений откуда ни возьмись появляется Самира. Саша о моих сомнениях и слышать не хочет, у него жизненный принцип такой: «Пусть меня лучше обманут и обворуют, чем я всю жизнь буду всех подозревать и беспокоиться по этому поводу». Он жутко доверчивый и беззаботный.

– Мне нравится этот принцип. Только очень сильный и уверенный в себе человек будет безоглядно доверять окружающим. Но в операционной по нему не скажешь, что он такой беззаботный. В больнице он очень суров и собран, прямо страшно с ним работать в одной комнате.

– Что вы, это он просто притворяется суровым, чтобы вас пугать! Однажды к нам на променаде подошел разносчик мороженого. У меня не было наличных, а у Саши только сто долларов. Этот торговец сразу просек, с кем имеет дело, предложил сбегать и разменять. Я говорю: нет, спасибо. А Саша: надо верить людям. Тот оставил нам в залог свой пенопластовый ящик и побежал разменивать Сашину сотню. В общем, в тот вечер он так и не вернулся. А в ящике оказалось всего два последних мороженых.

Светлана автоматически помешивала кофе без сахара. Как получилось, что вместо того, чтобы деликатно и ненавязчиво разузнать как можно больше о Екатерине, она сама наболтала так много лишнего?

– Значит, все кончилось не так уж плохо! – Екатерина аккуратно вытерла руки о салфетку. – Скажите, а эта вещь, которую все ищут и которой у вас давным-давно нет, это, случаем, не серебряный казацкий газырь?

Тегеран, 1920 год

Еще до рассвета, поеживаясь от ночной прохлады, Александр спускался по сырым ступенькам знаменитого в Тегеране хаммама Гандж-Али-хана.

Из распахнувшейся двери душно и сыро пахнуло паром, мылом и кунжутным маслом. В сводчатом, украшенном разноцветной плиткой зале с фонтаном трое посетителей курили кальян, в углу над седым благообразным мужчиной трудился брадобрей.

Прислуживающий посетителям мальчик выдал Александру полотенце и большой полотняный лонг. Воронин разулся, разделся, задвинул ботинки под скамейку, повязал лонг на бедрах.

Свою одежду завернул в полотенце и тоже, как полагается, запихнул под скамью. В предбанник вошел толстый мускулистый даллак, банщик. Александр как раз оглядывался, куда бы пристроить докторский саквояж.

– Доброе утро, дженаб а-доктор, кладите ваши вещи вот сюда, пожалуйста. Не волнуйтесь, у нас ничего не пропадет.

В Тегеране даже Гарун аль-Рашиду не удалось бы остаться неузнанным.

– Спасибо вам за вашу помощь, почтенный, – вежливо поклонился Александр. – У меня в сумке бесценные анализы самого его императорского величества султана Ахмад-шаха. В другом месте побоялся бы оставить, за них придется головой отвечать. Но в вашем заведении я не беспокоюсь.

Упоминание об анализах султана и повинной голове произвело то впечатление, на которое Воронин рассчитывал. Банщик поднял ладони:

– Сейчас позову мальчика, уважаемый доктор, пусть посидит при вашем саквояже. Уж очень плохие времена наступили, ни за кого нельзя поручиться, а анализы его императорского величества ценнее всех алмазов и изумрудов Вселенной. Шахруз, иди сюда, бездельник! – Прибежал тощий мальчишка с хитрыми глазами, банщик поощрил его легким подзатыльником. – Сиди, сторожи саквояж, паршивец. Шкуру с тебя спущу, если опять что пропадет! Почисть пока нашему гостю ботинки.

– Надеюсь, не пропадет. – Александр все еще не решался оставить саквояж. – С Реза-ханом-то вон какой неприятный случай вышел. Но там, я понимаю, была не ваша вина.

– Аллах свидетель, мы ни при чем! – подхватил банщик, потуже затягивая на крутом брюхе длинный красный лонг. – Пятнадцать лет я здесь от зари до поздней ночи, все ради правоверных, ради молящихся в нашей мечети. У нас все посетители свои, люди почтенные, все соседи. Мы всех знаем. Ни у кого нет такой клиентуры. Отродясь такого не случалось, чтобы в нашем хаммаме что-нибудь пропало!

– Спасибо вам за заботу, хаджи. Я Искандер, а вас, простите, уважаемый, как звать?

– Очень приятно, огаи-Искандер. Я Рустем, меня так все и зовут – Рустем-даллак.

Одновременно Рустем складывал в принесенный мальчиком таз все необходимое для основательного мытья: кусок мыла, шерстяную мочалку, пемзу, миску с шершавой смесью из белой глины. Воронин потрепал мальчишку по встрепанной шевелюре, сунул ему в ладонь припасенные монеты:

– Спасибо, Шахруз-джан. Мало ли что. Вдруг опять кто чужой явится.

– Не было здесь никого чужого, – пробормотал Шахруз, осторожно трогая красное ухо. – Просто у сертипа голова не совсем здоровая, да накажет его Аллах милосердный.

Банщик подхватил собранные вещи и, шлепая босыми ногами по мраморному полу, повел Воронина в первую комнату для мытья.

– А что у сертипа пропало, огаи-Рустем, что он так разозлился? Деньги? Орден? Оружие? – полюбопытствовал Александр на ходу.

– Если бы деньги, я бы понял. Но ничего подобного. Просто какая-то побрякушка из казачьего обмундирования.

– Галун? Эполет?

– Нет, что-то другое. Казаки такие штуки на груди носят.

– А! Газырь.

– Вот-вот, газырь. А шум сертип поднял, словно у него первенца украли. Только отперли двери, еще до утреннего намаза ворвался. Кричал, что это была семейная реликвия, от отца осталась. Уборщика нашего прибил, Шахрузу, бедняге, едва уши не открутил. – Банщик надел на руку жесткую варежку-мочалку. – Сертип военный человек, суровый. Чуть что – сразу ругаться и бить. Когда здесь после бани одевался, не обратил якобы внимания, а как вернулся в казарму – сразу заметил. Так каждый может на улице что угодно обронить, а нас потом обвинить, да простит меня милосердный Аллах!

– А вы хорошо помните, он действительно вечером до этого мылся?

– Мылся, – неохотно подтвердил банщик. – Такого второго нет, с такими глазищами. И вообще сердитый господин, сразу видно, сертип, а то и генерал. Но сколько ни дерись, если уборщик не нашел, значит, не у нас пропало, так откуда я ему его семейную реликвию достану? У нас красть некому, все свои, постоянные клиенты, очень почтенные люди, да пребудет на них благословение Аллаха.

– И в тот вечер одновременно с сертипом никого чужого не было?

– Я весь тот день прекрасно помню, господин доктор. В тот день имам очень хорошую фатву против британского чая произнес. Пока Реза-хана мыл, я все ему в точности пересказал. Ему и доктору Стефанополусу, тоже наш клиент, очень почтенный человек, весь гарем лечит, хоть и кафир, чтоб Аллах наказал всех неверных! Я как вернулся домой, так весь чай под горячую руку и выбросил. С тех пор дома чаю нет, пью только здесь, в бане. Здесь у нас хороший чай, свой, от правильных людей.

– Значит, Реза-хан мылся позавчера?

– Выходит, что так, Искандер-огаи. Вчера утром я уже пришел, даже чаю не попив, а тут осерчавший сертип точно медведь зимой. Чуть не убил. А той же ночью какого-то русского полковника убили. Я сразу сказал себе: ну и ну, Рустем, мало того что чаю не выпить, так еще и офицеров на улицах стреляют. Плохие, плохие времена настали, да пребудет с нами милость Аллаха.

– Так Реза-хан свой газырь потерял еще до смерти полковника?

– Выходит, так. Вой-вой-вой, неужто Реза-хан за свой газырь полковника убил?

– Да с чего вы взяли, что его Реза-хан убил?

– Он мог. Очень сердился из-за своего газыря. Вчера утром ворвался, прямо бушевал. Слышишь, Мухаммед-джун, что господин доктор говорит? Реза-хан полковника за украденный газырь убил!

– Да не говорил я ничего такого. В том-то и дело, что никто не знает, кто убил полковника.

– Если он у Реза-хана газырь украл, то Реза-хан ни за что бы этого так не оставил. – Банщику явно нравилась эта версия, он не желал с ней расставаться. – Потому и убил небось.

– Да с какой стати ему на полковника думать, если полковника здесь даже не было?

– Вот и я удивляюсь. Но вы ученый человек, вам, конечно, виднее. Может, этот полковник газырь в казарме украл. Реза-хан рассердился на нас, а мы его газырь в глаза не видели. Он в тот вечер спокойно помылся и очень довольный ушел. Только на следующее утро такой сердитый прибежал. Нет чтобы сердиться, что его командира убили, а он из-за газыря. Пусть уж теперь Шахруз с вашими анализами посидит. И сразу, как пойдете одеваться, все анализы и проверьте. Нам наше честное имя даже султанских анализов дороже. Двадцать лет работаю, а такого позора никогда не терпел.

Не снимая лонг, Александр лег на чистый мраморный пол, и банщик жесткой рукавицей принялся натирать ему спину. Александр любил ритуал персидской бани, но на этот раз постанывал от боли: расстроенный происшествием Рустем усердствовал так, словно намеревался содрать с русского кафира всю кожу.

Если Реза-хан объявил о пропаже газыря только на следующее утро после убийства, вопрос о его вине оставался отрытым. Сертип мог говорить правду, но мог и заявить, что газырь у него украли, когда обнаружил, что потерял улику на месте преступления.

Несколько усатых персов, каждый со своим тазиком, исподтишка рассматривали худого белокожего иноземца. Похоже, здесь все постоянно на виду, никто чужой не остался бы незамеченным. Если газырь украли в хаммаме, тогда это кто-то из постоянных посетителей.

Банщик продолжал развлекать нового клиента:

– Когда русские в Персии были, хорошие времена были. Торговля была, порядок был, работа была, клиенты были. А теперь что? Рихтер-ага уверяет, что вот-вот и у нас большевистская революция начнется.

– А Карл Рихтер тоже ваш клиент?

– Конечно. Он хоть и превратился из почтенного господина в товарища, – банщик с насмешкой выговорил русское слово, – а мыться любит по-прежнему. Но нам большевики ни к чему. Иран на вере в Аллаха стоит, на чести и на торговле. Нам только порядок нужен. Сильный шах нам нужен, а не коммунистическая революция.

– А позавчера Рихтер здесь был?

Рустем-ага равнодушно покачал головой:

– Нет, давно не было. Последний раз неделю назад был. Небось заболел или уехал куда.

Третий раз уже подтверждается непричастность Рихтера. Хотя если бы убийцу можно было выбирать, Александр выбрал бы Карла. После него и Реза-хана остается только один возможный подозреваемый, который и в список-то был включен только из-за того, что неравнодушен к Елене Васильевне и говорит по-русски.

– А других русских клиентов у вас нет? Петр Шестов к вам не ходит?

– Такого вроде не припомню. А как этот Петр выглядит?

– Выше меня, тоже худой, волосы темные, бородатый, усатый, в очках.

– Не обижайтесь, господин Воронин, но для нас все вы, русские кафиры, на одно лицо. Красивые, но похожие. Вот только что вы не усатый и не в очках. Нет, у нас такой только Рихтер-ага. Очень почтенный человек, хоть и товарищ.

Похоже, и Петр здесь ни при чем.

Банщик соскреб с Воронина остатки его кожи, облил водой из шайки и повел по длинному коридору в парную, гарм-хане. Здесь от жара нечем было дышать и казалось, что кровь испаряется через поры. Александр влез в обжигающую воду бассейна, невольно охнул: в такой человека можно было живьем сварить. Голос банщика продолжал гулко гудеть под затуманенными сводами:

– Последние времена настали. В хаммаме воруют, на базаре воруют, того и гляди у мечети страшно будет обувь оставить.

– На базаре-то всегда воровали, нет?

Даллак отвинтил кран, подлил еще немного кипятка:

– Воровали всегда, но раньше нормальные воры что крали? Курицу. Украшения. Платья. А нынче ружья, и те воруют.

Из скрытого паром угла кто-то окликнул банщика:

– Пардон, Рустем-ага, нельзя ли мне кровь пустить? Что-то кровь у меня загустела – когда в гору иду, прямо задыхаюсь.

– Простите, огаи-Шейбани, сегодня некому кровь пустить. Брадобрей наш пораньше ушел. У него в семье свадьба. Вот разве что глубокоуважаемый доктор согласится вам помочь.

– С удовольствием пустил бы вам кровь, уважаемый, – вежливо ответил Александр в туман, – но у меня с собой ни ланцета, ни иглы.

– Ничего страшного, дженаб а-доктор, мерси. Мне завтра наш Абдулла пустит.

Банщик повел Александра обратно в раздевалку, предложил чай. Сел напротив, оглянулся на занятых своими делами посетителей, понизил голос, прошептал:

– Дженаб а-доктор, пустить кровь всегда найдется кому, а вот нельзя ли к вам обратиться, если понадобится маленькая операция? За плату, разумеется, за хорошую плату.

– Да зачем вам я? Если деньги не проблема, то докторов много.

Рустем-ага завел глаза вверх, зацокал:

– В таких операциях, понимаете, еще и деликатность нужна. Иногда неловко в больницу и врач нужен умелый. А то вот недавно прислуга товарища Рихтера умерла…

– Отчего умерла?

– Воля Аллаха, значит. Умерла, бедняжка. Красивая была, молодая, веселая. От этого и умерла. А был бы врач более искусный, жила бы и дальше, иншалла.

Банщик пошел за полотенцами. Когда он вернулся, Воронин был погружен в собственные мысли. Уже вытирая волосы, спросил:

– Сдается, Рустем-ага, вы правильный человек достать в Тегеране что угодно. Если мне, допустим, оружие понадобится, где я его могу достать, не подскажете?

– Конечно, подскажу. Вы же теперь наш клиент, уважаемый доктор. На Большом базаре, конечно. Неподалеку от Джума-мечети найдете лавку оружейника Наиба Мансура. Хороший человек, почтенный человек. Тоже наш постоянный клиент. Сошлитесь на меня, он сделает что может. Так можно к вам обратиться, если понадобится врач?

– Спасибо за ваше предложение, почтенный, но днем я обязан быть во дворце, а по вечерам я в русской богадельне, там, кроме меня, некому.

– Но если надумаете, скажите. Люди платят большие деньги за умелую операцию, а еще большие – за молчание. Ложитесь сюда, доктор, на подстилку, сейчас моштмальчи придет, массаж сделает.

Из хаммама Александр шел, не чуя под собой ног. Тело словно парило. Полегчало и душе, как будто горячая вода, растирания и массаж выпарили, смыли и унесли часть боли. Мысли тоже стали невесомыми. Было что-то важное, какие-то твердые горошины смысла, выуженного из болтовни банщика, но сосредоточиться и нащупать их Александру никак не удавалось.

Лос-Анджелес, 2017 год

В семь утра в операционной меня уже ждал огромный, черный, с ног до головы украшенный татуировками пациент с черепной травмой. Черепной травмой должен был заниматься нейрохирург, но все нейрохирурги оказались заняты на других операциях, а парень мог не дожить до того момента, пока кто-нибудь из них освободится. Он был без сознания, но его руки все-таки были в наручниках, и от них шла цепь к скованным ногам. Я отвел душу, потребовав, чтобы с пациента сняли все это железо. Его сопровождали двое надзирателей, оба принялись спорить, напирая на то, что заключенный ведет себя агрессивно и может быть опасен.

Паркер нервничал. Будь его воля, он предпочел бы всех пациентов видеть связанными по рукам и по ногам. Но в моей операционной только я имел право вводить собственные порядки, а мне не улыбалось резать закованного человека.

В конце концов я стал врачом, а не военным, судьей или политиком потому, что хотел лечить людей, а не наказывать их. И не убивать, во всяком случае не намеренно. В детстве я, конечно, мечтал пойти по стопам отца. Виктор, похоже, крепко на это надеялся, именно к этому он меня и готовил, обеспечив мне жесткий тренировочный буткемп. Но во мне не хватало того, без чего нельзя быть хорошим оперативником, – безжалостности.

Виктор добился своего только отчасти: он научил меня преодолевать физические тяготы. Я полюбил физическое изнеможение. Но он не смог закалить меня так, чтобы я не испытывал неуместное сочувствие и жалость. И я раздумал идти в разведчики, потому что побоялся, что, если дело дойдет до того, что мне придется ради долга, принципа или приказа пожертвовать людьми, живыми, настоящими людьми, я окажусь слабаком. Поэтому я выбрал стезю прадеда и теперь имел полное право требовать, чтобы с моих пациентов сняли кандалы.

– Никто не опасен без сознания и с дырой в башке. Я не буду оперировать скованного по рукам и ногам человека. Если вам это не нравится, везите его в тюремную больницу. А здесь я справлюсь с ним и без наручников.

Сговорились на том, что больного раскуют, но до тех пор, пока он не окажется под наркозом, рядом со столом останется охранник. Второй караулил в коридоре, у дверей операционной. Громила смирно валялся в обмороке, но никогда еще доктор Паркер так не спешил с анестезией.

Резидент Дженнингс под моим наблюдением чистил место травмы. В операционную вошла Соболева.

– Кто-нибудь хочет ехать в Панаму? Международная медицинская помощь ищет добровольцев. Я уже записалась, но поездка не состоится, если не найдется еще хотя бы один желающий.

– Нырять?

– Нырять тоже. Но сначала на острова в составе группы врачей-добровольцев – лечить тамошних индейцев. На сайте пишут, что лагерь будет в джунглях и ночевать придется в палатках.

– У меня племянница замуж выходит, я не могу, – сокрушенно заявил Паркер.

У Паркера имелась армия преданных племянниц, каждая из которых немедленно выходила замуж, как только над дядюшкой нависала опасность оказывать неоплачиваемую врачебную помощь. А я, наоборот, заинтересовался:

– Когда поездка?

– Вот прямо в воскресенье вылетаем.

– И все еще есть вакансии?

– Есть. Там помимо билетов надо три тысячи уплатить за участие, видимо, это отпугнуло желающих.

Паркер ухмыльнулся. Наверняка мысленно похвалил себя, что экономия оказалась даже большей, чем он предполагал. Мне было все равно.

– Я взгляну на их сайт сегодня вечером. Дам вам знать, доктор Соболева.

Она ушла. Паркер подмигнул мне, как бы намекая, что мой мотив участвовать в миссии кажется ему вполне уважительным. В отместку я сообщил, что наш «Рейган» нанял еще пять медсестер-анестезисток. Паркер моментально забыл о Панаме и принялся сетовать на самонадеянность этих анестезисток, которые воображают, что после пары лет учебы могут составить конкуренцию настоящим врачам-анестезиологам.

Паркеру сильно полегчало, когда заключенного вывезли в реанимацию. Но сегодня ему не везло. Следующий пациент с огнестрельной раной тоже оказался не орхидеей.

– Вы видели его зубы? – Анестезиолог склонился над лицом чахлого юноши. – На осмотре он объяснил, что они у него испортились, потому что он их не чистил. Ему двадцать три года, а от зубов уже одни корешки, страшно интубировать.

– Ковбой небось, изжевал все зубы о щепочки. – Я сделал надрез, установил дренажную трубку.

– Не ковбой, но вроде того, фермер. Вдвоем с сестрой на ферме живут. Варганят там метамфетамин из удобрений. Уже второй раз прибывает к нам с огнестрельной раной. Заявил, что проверял пистолет сестры и по чистой случайности выстрелил себе в плечо.

– Не скучают братец с сестрицей.

В операционную снова зашла Соболева, на этот раз доложить о состоянии предыдущего пациента. Я как раз захватывал пулю пинцетом, когда в кармане моего халата затрещал телефон.

– Екатерина, сделайте одолжение, помогите ответить.

Она кивнула, выудила из кармана айфон, нажала на экран, приложила мобильник к моему уху.

– Доктор Воронин?

– Кто спрашивает?

В последнее время свирепствует настоящая эпидемия телемаркетологов. Наконец я вытащил пулю и отправил ее в миску.

– Самира у нас. Слышишь? Не отключайся.

– Кто вы?

– Самира за газырь. Указания последуют. Вмешаешь полицию – убьем и Самиру, и тебя, и твою мать.

– Это розыгрыш? Я немедленно звоню в полицию.

Послышался перепуганный, срывающийся голос Самиры:

– Алекс, газырь в коробке из-под дисков «Крестного отца». – Дальше что-то вроде удара и ее крик: – Спаси меня!..

И сразу гудки отбоя. Я потрясенно уставился на Екатерину. По ее судорожно сведенным бровям было ясно, что она слышала разговор. Ни слова не сказала, только нахмурилась. Паркер возмущенно загалдел, что давно пора пересажать всех этих наглых продавцов страховок, от которых нигде нет покоя. Я вытер о плечо мгновенно вспотевший лоб, подозвал резидента:

– Заканчивайте, доктор Дженнингс. Прочистите и зашивайте.

Содрал перчатки, выхватил айфон у Екатерины, выскочил в коридор, позвонил Самире. Ее телефон был отключен. Я все же послал ей эсэмэску: «Не волнуйся, все будет хорошо».

Поверить в реальность происходящего я все еще не мог. Это наверняка розыгрыш! Но я уже знал, что не розыгрыш. Я слышал ее голос. Не такая она великая актриса, чтобы так достоверно изобразить панику.

Я почти бежал по больничным коридорам. С чего она взяла, что газырь под «Крестным отцом»? Чушь. Не важно. Сейчас надо что-то делать. Надо спасать ее. Я снова и снова бил по кнопке вызова лифта. Влетел в свой офис, захлопнул дверь, позвонил Виктору:

– Виктор Андреевич, вы просили обратиться, если что. Я только что получил звонок вот с этого номера.

Продиктовал номер, пересказал разговор.

Виктор, как всегда, был собран и спокоен:

– Номер я проверю. Ты умеешь записывать беседы на айфоне? Ладно, сейчас некогда учиться. Постарайся все запомнить и сразу передать мне.

– Я слышал ее голос: ее действительно похитили. Ее телефон отключен. Я идиот! Был уверен, что она сама охотится за газырем. Она лазила повсюду, копалась в вещах, выспрашивала о моей семье. Я не мешал, думал: так даже лучше, пусть наконец-то убедятся, что в доме ничего нет.

– У тебя есть какие-то предположения – на кого она могла работать?

– Нет. Я надеялся, вы это выясните. Я вообще не уверен, что ее кто-то послал. Она девка отчаянная, без тормозов – прослышала о газыре, могла и сама попытаться. Но по телефону она была по-настоящему смертельно напугана. Я не знаю, что думать.

– Еще когда ты впервые упомянул ее, я навел о ней справки. Никаких связей между ней и иранскими спецслужбами мы не обнаружили, но это, конечно, не значит, что их нет. Может, она заодно с их разведкой, а может, действует сама или ее подослал кто-то, кого мы не определили. Но придется исходить из худшего. Не исключено, что ее жизнь в опасности. И твоя жизнь, и жизнь Светланы. – Несмотря на страшный смысл его слов, его невозмутимость успокаивала. Как в детстве, мне казалось, что раз Виктор взял происшествие под свой контроль, все будет в порядке. – В любом случае мы воспользуемся этим похищением, чтобы напасть на их след, кем бы они ни были, профессионалами или дилетантами. Держи меня в курсе всех переговоров, всех требований похитителей. Газырь у тебя? Он должен быть наготове.

– Газырь у меня.

С той минуты как я обнаружил его в кармане блейзера, я не мог придумать, куда его спрятать. Оставить его дома я больше не решался, но и в больнице не нашел достаточно надежного места. Шкафчик в душевой и офис были первыми местами, где его стали бы искать. В тот день, как всегда, я взял в переодевалке свежую смену синей операционной униформы и засунул газырь в карман штанов. Весь день натыкался на него, когда доставал телефон, и боялся забыть в больничных штанах. Этим маршрутом уже несколько телефонов отправились в свое последнее путешествие в прачечную. Надо было срочно найти такой тайник, куда никакой спецслужбе не пришло бы в голову заглянуть.

В тот день я работал в седьмой операционной. Там уже целую вечность ячейку на полке занимала стереоустановка. Ее никогда не вытаскивали, и никто за нее не заглядывал. Завернутый в салфетку газырь нашел за ней временное убежище. Конечно, я собирался перепрятать его в более надежное место, но никак не мог придумать куда. Даже банковский сейф больше не внушал доверия. Так газырь и остался за стереоустановкой. Зато теперь он был под рукой.

– Шен. – Если Виктор перешел на немецкий, значит, он тоже волновался. – Думаю, они скоро сообщат тебе свои требования. Будь готов. Как только с тобой свяжутся, дай мне знать. Я готовлю группу поддержки. Установи на айфоне приложение «Найти моих друзей» и дай мне допуск. Твой телефон будет показывать нам твое местонахождение.

– Я буду ее выручать?

Он хмыкнул:

– Нет, не волнуйся. Но раз они требуют за нее газырь, кто-то должен будет осуществить обмен. Сейчас я приеду и заберу его.

В его голосе мне почудилось снисхождение.

– Нет, не надо. Я ее подставил, значит, сам это сделаю. А если у меня заберут телефон?

– Вдобавок будет дрон, не волнуйся. Если тебе понадобится помощь, ты ее получишь. Я сейчас свяжусь с полицией. Обещаю тебе, что все будет под нашим контролем и никто не пострадает. Ты только точно следуй моим указаниям. Помни: никакой импровизации, это вопрос ее жизни и смерти. И держи меня в курсе.

Я выскочил из офиса и едва не столкнулся с Екатериной.

– Что вы здесь делаете?

– Доктор Воронин, я хочу помочь.

Мне было некогда.

– Не в чем помогать. Это несерьезно, всего лишь розыгрыш моей подруги.

Я обогнул ее и быстро пошел по коридору. Ей приходилось бежать, чтобы не отстать.

– Доктор Воронин, я все равно уже знаю, что никакой это не розыгрыш.

Я даже не остановился. В седьмой операционной было пусто, и я направился к стеллажу.

– От вас ведь газырь хотят, да?

Я повернулся к ней, все еще слепо шаря за стереоустановкой.

– Вы-то откуда это знаете?

Моя ладонь не пролезала в слишком узкую щель. Разозлившись, я резким движением вырвал из ниши всю установку. Соболева упавшим голоском прошелестела:

– Его там нет, не ищите.

Она была права: на пустой полке лежала только пыль. Я обалдело уставился на Екатерину, и она умоляюще сложила руки:

– Вы извините, я на эту штуку в пятницу случайно наткнулась, когда вы просили поставить «Лючию ди Ламмермур», а стереоустановка не работала. Я ее тогда тоже вытащила и за ней увидела что-то в салфетке. Это из-за той штуки провода отсоединились. Я положила ее в карман, чтобы не мешала. Простите, я ведь понятия не имела, что это за вещь и чья она. А когда вынула, подумала, что это что-то из электроники. Потом уже дома поискала в интернете и узнала, что это газырь. – Она тараторила, прижав руки к груди, и лицо у нее пошло красными пятнами. – А дальше ваша мама упомянула о странных ограблениях, и я подумала, что газырь мог быть ваш. А Самира ведь ваша девушка, правда?

– Так. Понятно.

С матерью потом разберусь, все потом. Соболева все лепетала:

– Я собиралась его сегодня положить обратно, но в операционной все время работали.

Мне хотелось биться головой о стену. Газырь, из-за которого разгорелся весь сыр-бор, беспрепятственно перекочевал в посторонние руки.

– Не важно. Давайте его!

– Вы же сказали, это похищение – розыгрыш.

– Какое вам дело?

– Если человека похитили, надо сообщить в полицию, а не уступать требованиям похитителей.

У меня от бешенства перехватило дыхание. Сперла чужой газырь, а теперь стоит с видом фрекен Бок и указывает, что делать!

– Не суйтесь, вот просто не суйтесь. Верните газырь немедленно.

– Верну, если вы обратитесь в полицию.

– Екатерина, вы даже не понимаете, во что ввязались. Поверьте, я сам разберусь. И вам, честно, лучше не быть в этом замешанной. Это опасно. Умоляю, верните газырь. От этого зависит жизнь человека.

– Это вы подвергаете жизнь Самиры опасности тем, что не звоните в полицию. Газырь я верну только им.

Стояла бледная, тоненькая – соплей перешибешь, но упертая:

– Я сама могу позвонить. – Она вытащила телефон.

– Подождите, – я метнулся к ней, – этим уже занимается ФБР.

Зазвонил мой телефон. Номер незнакомый, но местный. Мужской голос указывал торопливо и требовательно:

– Выезжай с газырем на своей машине, один, по направлению к шоссе номер два. Езжай по нему на север, пока не получишь новые указания. Запомни: ты в машине один, никому ни слова. Иначе полюбуешься на Ютубе, как Самире отрубают голову. Нам нужен только газырь. Отдашь газырь – иди с ней на все четыре стороны. Телефон держи при себе. Дальнейшие указания получишь в пути. Мы будем следить, чтобы ты был без сопровождения.

К горлу прилила кровь, в глазах потемнело. Трясущимися от бешенства руками я оперся о стену, заставил себя сосчитать до десяти. Считать пришлось трижды. Продышался, совладал с собой. Екатерина, кажется, испугалась: замолчала, только глазами хлопала. Прохрипел:

– Где газырь?

– У меня в сумке. В переодевалке в шкафчике.

– Принесите его к выходу из клиники. Поняли? Дорога каждая минута.

Она поколебалась, видно, хотела еще поспорить, но не решилась и убежала. Я позвонил ответственному за расписание, передал следующую операцию другому хирургу. Потом набрал Виктора. Его спокойствие снова помогло овладеть собой.

– Саша, все хорошо, не волнуйся. Мы полностью готовы. Выезжай.

– Сейчас, я жду…

– Что ты ждешь? Ты кому-то что-то сказал?

– Нет, надо газырь забрать. Вы выяснили, кто звонил?

– Первый звонок прошел через нескольких мобильных провайдеров и через сеть, мы еще ищем источник. Второй сделали из телефонного автомата в даунтауне, туда посланы наши люди, попробуют узнать, не видел ли кто звонившего. Ты можешь сказать что-нибудь о голосе? Иранский акцент? Что-нибудь характерное в словах?

– Нет. Обычный мужской голос, мне не знакомый. Английский, без акцента, без эмоций.

– Какой-нибудь шум на заднем плане?

– Вроде нет, не припомню.

– Не важно, они наверняка использовали маскиратор голоса. Выезжай немедленно. Мы будем следить за твоими перемещениями.

– А если они вас заметят?

– Не заметят. Помни: твое дело – только отдать газырь. Ты не споришь, не пытаешься самостоятельно ее освободить. Как только ты выведешь нас на них, мы сами с ними разберемся.

– А что, если они убьют ее, когда вы на них нападете?

– Если честно, я вообще не думаю, что ее кто-то собирается убивать. Ты же сам говорил, что это она охотилась за газырем. Вероятнее всего, все затеяно ее сообщниками.

– Нет, я слышал ее голос. Она была в настоящей панике.

– Может, она актриса лучше, чем ты думал. В любом случае ее шансы будут выше, если мы попытаемся освободить ее, а не оставим на милость похитителей. Есть отработанный метод действий в таких ситуациях. Мы будем следовать ему.

Разумно. У нас тоже существуют протоколы для экстремальных ситуаций. Я был готов исполнить все указания.

– Виктор Андреич, а ей ничего не грозит? В смысле судебного преследования?

– Зависит от ее роли.

Я не мог полностью исключить, что Самира участвовала в инсценировке похищения, но для меня это почти не меняло дела. Она могла работать на секретные иранские службы, а потом запросто оказаться их жертвой. Вариантов было множество.

– Виктор, для меня это жутко важно. Я виноват, я ее практически спровоцировал: пустил в свой дом, позволил ей беспрепятственно рыться повсюду. – Сейчас я торопился его убедить. – Да, я сам хотел, чтобы она вывела нас на своих сообщников.

– Вот она и вывела.

В голосе Виктора я снова уловил легкое пренебрежение к моей слабости. Но ему легко говорить – он не спал с ней, он не провел с ней пять недель. Я стоял на своем:

– Знаю, но я ее поощрял. Я не могу ее теперь бросить.

– Слушай, давай сначала спасем ее, о’кей? Когда она будет вне опасности, я лично допрошу ее. Для меня главное, чтобы она рассказала все, что знает. Если сможем, предложим ей статус свидетеля. Но ты должен точно следовать моим указаниям. Овер энд аут. – Он отключился.

К дверям уже бежала запыхавшаяся Соболева:

– Газырь у меня. Не езжайте один, это опасно. Возьмите Дениса.

– При чем здесь Денис? Мне нельзя никого с собой брать. Не вмешивайтесь.

– Тогда пусть Денис поедет вместо вас. Он бывший спецназовец. Он вооружен и умеет обращаться с оружием.

Что она себе вообразила? Обмен заложниками на мосту? Две банды ночью в районах складов? Я собирался точно следовать указаниям ФБР – отдать газырь и получить за это Самиру.

Чем меньше при этом будет неуправляемых помощников, тем лучше. Справлюсь не хуже ее спецназовца.

– Давайте газырь. Я уже должен быть в пути. – Глаза у нее были как у кошки, защищающей котят от собаки, но я терял драгоценное время. Скрипнул зубами: – Этим делом занимается ФБР, у меня от них точные инструкции. Газырь – или я сообщаю ФБР, что вы срываете операцию.

Она нехотя вытащила из кармана свернутую салфетку. Я сделал уступку:

– Если ничего не услышите от меня до полуночи, тогда звоните в полицию. Только в этом случае! Не вздумайте что-либо предпринимать до этого. Если вам хочется сделать доброе дело, поезжайте с Денисом к моей матери. Она одна.

Побежал на стоянку. На бегу развернул салфетку, убедился, что газырь внутри, сунул сверток в боковой карман, вскочил в машину.

Движение было убийственно медленным, «Питер-турбо» то и дело застревал в пробках. Я пытался определить, следуют ли за мной, но никого не заметил. Хотя зачем похитителям тащиться впритык? Гораздо проще приклеить к брюху машины GPS-маячок.

Кажется, целую вечность я продирался через заторы в пригородах. Всю дорогу думал о Самире, вспоминал, как она смеялась от любой глупости. Не могла пройти мимо зеркала, не улыбнувшись себе. Эти бесконечные селфи. Ненасытный шопинг. Ее безумные идеи – вдруг сорваться с места и ехать в аквариум, потому что она всегда мечтала погладить скатов. Охотница за газырем из нее была никакая. Небрежная и легкомысленная растяпа. Спохватился, что думаю о ней в прошедшем времени. Нет, все, конечно, будет в порядке. Я же отдам им газырь.

Отдам, и на этом между мной и ею все кончено. Самира – это попкорн, это чипс: ты попробовал один раз и не можешь остановиться, даже когда понимаешь, что это вредно.

Наконец шоссе СА-2 вывело меня за город. Очередной звонок ударил по нервам, как бормашина по корню зуба:

– Поезжай прямо, жди звонка.

Дорога шла в горы, кружила, взбиралась среди обрывистых скал. Движение осталось в городе, теперь встречные машины проносились изредка, а в моем направлении шоссе было абсолютно пустым, если не считать одинокого велосипедиста, которого я обогнал. За мной никто не следовал. Это хороший знак или плохой? Вдруг я уже давно проехал нужное место? Что делать? Остановиться? Наконец новый звонок, от которого обдало палящей волной:

– Остановись у указателя заповедника.

Доехал. Несколько секунд, и новый приказ:

– Езжай медленно по второй дороге тринадцать миль до звонка. Как только позвоним, встанешь на обочине.

Я поехал по хайвею Анджелес-Крест среди скал и ущелий, поросших соснами и густым кустарником. Вскоре справа появился обрыв. Звонок. Я резко нажал на тормоз. Впереди показалась крохотная смотровая площадка. Здесь можно было остановиться, не мешая движению.

– Теперь выходи. С собой берешь только телефон и газырь. Снаружи сразу подними руки, чтобы мы их видели.

Значит, они не только следили за моим местонахождением, но и видели меня. Стоило мне выйти, как из айфона раздался оклик:

– Руки вверх! Руки!

Действительно, видели. Я поднял руки: в левой – мобильник, в правой – салфетка с газырем.

– Иди вперед.

– Куда?

– Под площадкой есть канава для дождевой воды, спустись туда.

Место было выбрано хитро. Шоссе делало здесь крутой поворот, и этот участок дороги оказывался в поле зрения проезжающих всего на несколько секунд. С левой стороны дороги поднимался холм, поросший густым кустарником. Там могла скрываться целая банда гангстеров или рота специальных агентов ФБР, хоть я сомневался, что они успели бы сюда одновременно со мной. Справа обрыв резко уходил вниз.

В ветвях мирно свиристела какая-то пичужка, пищал суслик, ветер шевелил листья. Я пошел по пыльной, заросшей колючками обочине, стараясь шагать ровно и спокойно. Это нелегко, когда твоя голова у кого-то на прицеле. Но я не торопился. К чему сокращать последние, возможно, мгновения на этом свете? Незаметно окинул взглядом пропасть и горы за ней. С противоположного склона ущелья тоже можно было наблюдать за мной через бинокль.

Я был совершенно один, не считая тех, кто целился в меня. Еще должен был быть обещанный Виктором дрон. Дрон я не видел и не слышал, но надеялся, что он здесь и не теряет меня из вида. Больше надеяться было не на кого: если меня здесь застрелят и я скачусь в бездну, мое тело достанется орлам.

Спустился уровнем ниже. Из бетонного кювета пушечным дулом на меня уставился черный круг огромной трубы, проходящей под шоссе. Там вполне могла таиться засада. Но выхода не было, импровизировать я не решался и потому пошел прямо на темноту.

– Видишь в трубе камень? Положи под него газырь и медленно иди обратно к машине.

– А Самира?

– Когда мы убедимся, что все в порядке, мы освободим ее.