Преподобный Уилтон Томпкинс Эванс, бывший уголовник и радиопроповедник. Пастор еженедельной пропагандистской радиопрограммы «Антикоммунистический крестовый поход», выходящей в коротковолновом диапазоне. Бывший парашютист-десантник; три судимости за совращение несовершеннолетних. Заметка Бэнистера: «Способный и жесткий человек, но, возможно, слишком антикатолик, чтобы работать с кубинцами. Из него выйдет отличный инструктор; к тому же он не против переезда, так как может транслировать свою радиопрограмму откуда угодно. Близкий друг Чака Роджерса.

Удивительное дело случилось с Буниным. Он и родился, в сущности, эмигрантом, родился человеком, для которого странничество – не только естественное состояние, но и, пожалуй, наиболее органичная цель. Цель, которой он обязан достигнуть, чтобы его мировоззрение, его художественный результат пришли наконец в соответствие с биографией.

Дуглас Фрэнк Локхарт, информатор ФБР и ку-клукс-клановец. Бывший сержант-танкист; бывший далласский коп; бывший поставщик оружия ультраправому диктатору Рафаэлю Трухильо. Оценка Бэнистера: «Наверное, первый ку-клукс-клановский информатор на Юге и фанатичный приверженец идей Ку-клукс-клана. Жесткий и смелый, но легковерный и вспыльчивый. Кажется, спокойно относится к латиноамериканцам, особенно к приверженцам антикоммунистических убеждений».

Для нас Бунин был источником слишком экзотических сюжетов и слишком ярких описаний, слишком удивительных женских образов – и мы в свои семнадцать (или в пятнадцать, или в шестнадцать) лет совершенно не задумывались о том, как это беспомощно с литературной точки зрения. Тем более что написано это нобелевским лауреатом и признано мировым сообществом.

Генри Дэвид Хадспет, первый поставщик антикоммунистической пропаганды на Юге. Бегло говорит по-испански, владеет айкидо. Боец-ас, отличился во время Второй мировой — тринадцать убитых на Тихоокеанском театре военных действий. Комментарий Бэнистера: «Хэнк мне нравится, но он может быть упрямым и неуместно саркастичным. В настоящее время он работает на меня — связным между подконтрольным мне лагерем беженцев на озере Понтшартрен и расположенной неподалеку ячейкой Клана, руководимой Дуги Фрэнком Локхартом. (Земли, на которых расположено и то и другое, принадлежат мне.) Хэнк — хороший человек, но, наверное, еще одна миссия среди латиносов — не для него».

Бунин поразителен тем редким в русской литературе сочетанием, которое Толстой отмечал применительно к Тургеневу. Он говорил: «Одно, в чем он такой мастер, что руки опускаются писать после него, – это пейзажи. А как подумаешь, какая глупость происходит среди этой природы!..» Вот, пожалуй, действительно: руки отнимаются писать после того, как увидишь прописанный Буниным антураж. Но представить себе, что происходит в этом антураже, в принципе невозможно. То есть ни одного нормального, классически развивающегося, хоть сколько-нибудь достоверного, хоть сколько-то психологически убедительного сюжета мы у Бунина почему-то не находим.

Все трое жил и недалеко друг от друга. У всех троих были грандиозные планы на вечер — куклуксклановцы планировали ритуальное сожжение креста возле лагеря Гая.

Пит попытался слегка вздремнуть перед «мероприятием». У него развился хронический недосып — последние три недели выдались бешеными и выматывающими.

Бойд украл со связанной с Управлением плантации опиумного мака немного морфина. Он привез его в Эл-Эй и преподнес его мистеру Хьюзу.

Когда читаешь «Чистый понедельник», все время задаешься вопросом: с какой же стати мы любим эту героиню и интересуемся ею? Ведь и все это ужасно напоминает нам что-то уже читанное, но мы боимся себе в этом признаться. Ах, господи, да это же «Володя большой и Володя маленький» – чеховский рассказ о женщине, которая металась между мужем и любовником и всякий раз, согрешивши, ехала в монастырь, будила там монахов и требовала, чтобы они вместе с ней замаливали ее грехи. Бред? Разумеется. Отвратительная, пошлая московская бабенка, которая вот здесь, в этом бунинском рассказе, возвышается до каких-то непостижимых высот. Тем не менее нас почему-то вот эта безумная иррациональность поведения бунинских героев не то что не раздражает – она как-то сглаживается на фоне блистательно описанных событий с огромными вечными цепочками однородных определений, с огромными цепочками точнейших наблюдений. Эти декорации отвлекают наше внимание от абсолютной недостоверности происходящего в них.

Мистер Хьюз подношение оценил. Мистер Хьюз сказал ему: возвращайся в Майами с моими наилучшими пожеланиями.

Он не стал говорить ему: теперь я — антикоммунистический крестоносец. В вечную собственность которого перейдут 5 % от прибыли двух казино — если Куба предпочтет красный красно-бело-синему.

И вот, пожалуй, тот единственный фактор, который и доказывает, что Бунин – безусловный гений. Все его минусы блистательно обращаются в плюсы. Он с помощью вот этих сочетаний несочетаемого создает то поразительное впечатление, которым заканчивается всякая жизнь. Господи, как все неправильно и при этом, Господи, как все хорошо! Вот, собственно говоря, почему Бунин и является по преимуществу поэтом. Ведь он считал себя всю жизнь прежде всего поэтом. И это справедливо, потому что стихи его (я думаю, здесь Набоков абсолютно прав) не только не уступают прозе, а иногда и превосходят ее. Но дело в том, что бунинская проза была сенсационной именно своей откровенностью, и поэтому его поэзия оказалась навеки в тени этих удивительных поздних текстов. Тем не менее поэт он по преимуществу потому, что, как ни ужасно это звучит, мы толком не знаем разницу между поэзией и прозой. Это сформулировать внятно невозможно.

Бойд продал сделку Траффиканте. Марчелло, Джианкана и Росселли согласились, — Бойд прикинул, что они могут заработать по пятнадцать миллионов в год на каждого.

Он приказал Ленни наводнить «Строго секретно» пропагандистскими статьями, содержащими резкую критику режима Кастро, и забросить смачные статейки про половую жизнь звезд, которых жаждали мистер Хьюз и мистер Гувер.

В прозе эффект достигается хоть сколько-нибудь рациональными средствами, по крайней мере, он как-то мотивирован. В поэзии – чем иррациональнее эти средства, тем лучше. И в этом смысле бунинская проза с ее изумительной достоверностью деталей и абсолютной недостоверностью психологии героев создает ровно то ощущение, которое Бунин тщится передать, – ощущение роковой изначальной неправильности жизни. Вот с этим ощущением он живет, и это ощущение после эмиграции окончательно в нем укрепляется.

Эл-Эй был каторгой. Майами — курортом.

Он быстренько вернулся обратно в Майами. Бойд устроил так, чтобы та самая мексиканская ферма, на которой выращивался опиумный мак, стала основным поставщиком наркотика для подразделения. На своем самолетике Чак привез уже имеющиеся шесть кило героина для разбавления и увез обратно в шесть приемов. Траффиканте выделил приличную сумму всем участникам подразделения. Он выдал всем по обрезу и по «магнуму». А также пуленепробиваемые жилеты; и еще — снабдил автомобилями для торговли с колес.

Бунин сегодня самый наш писатель, потому что все мы эмигранты. Только так получилось, что не мы уехали из страны, а страна из-под нас уехала вследствие разных довольно сложных перипетий. Как замечал когда-то Ленин (у Надежды Мандельштам в этой цитате «как писал один известный публицист»), наследникам, последним представителям обреченных классов, всегда присуще катастрофическое мировоззрение. Может быть, потому, что эта катастрофа с ними случилась в их личной жизни и им хотелось бы как-то распространить ее на весь окружающий мир. Отсюда это бунинское ощущение изначального катастрофизма мира, ощущение, которое заставляло его ко всем своим рассказам об идеальной любви непременно приписывать идиотский, чаще всего немотивированный, внезапный трагический финал.

Фуло выбрал новенький «эльдорадо». Чак — славный «форд-викки». Дельсол, Обрегон, Паэс и Гутьерес — по «шеви». Латиносы, что с них взять — они «прокачали» свои авто везде, где это было возможно.

Он познакомился с ними и узнал их получше.

Гутьерес был спокойным и серьезным. Дельсол — расчетливым и сообразительным. Обрегон показался ему самым ненадежным — Бойд начал думать, что он может струсить.

Возьмем «Русю», лучший, во всяком случае, самый пронзительный, самый невыносимый рассказ цикла «Темные аллеи». Перед автором «Темных аллей» стоит довольно простая задача: написать тридцать новелл о катастрофически заканчивающейся любви, потому что сам он только что пережил такую же с Галиной Кузнецовой, закончившуюся не только трагически, но и трагифарсово и абсурдно. Так вот, задача Бунина – любой ценой уничтожить намечающееся счастье. Вот в «Русе» взаимная, гармоническая любовь двух умных, ранимых, ироничных подростков. Нервных, замечательных, мучающихся к тому же творческими комплексами. Невероятная какая-то глупость обрывает течение их романа: вбегает сумасшедшая мамаша с незаряженным пистолетом или заряженным холостыми, стреляет этими холостыми патронами, кричит: «Марья Викторовна, выбирайте: мать или он!» Руся, конечно, лепечет: «Вы, вы, мама…» И роман, который начался так бурно, так страстно, заканчивается абсолютно ничем. Я уверен, что этого быть не могло, уж как-нибудь он бы Русю нашел, отстоял бы, встретил бы ее в Москве, – это получило бы какое-то продолжение. Нет, везде рисуется этот страшный обрыв.

Санто-младший пересмотрел свой наркобизнес в Майами. Теперь торговлю героином среди чернокожего населения осуществляли исключительно солдаты «подразделения».

Бойд потребовал раздать всем местным торчкам по бесплатной дозе — на пробу. Ребята из подразделения раздали порядочное количество зелья — абсолютно бесплатно. Чак переименовал Нигтертаун в «Седьмое небо».

Возьмем рассказ «Муза», в котором тоже ничто не предвещает горя. Муза Граф, консерваторка, влюблена в героя, тот обучается живописи, все прекрасно, все взаимно. Вдруг она влюбляется в абсолютное ничтожество и, будучи девушкой умной и тонкой, почему-то не разочаровывается в этом ничтожестве, а надолго и накрепко с ним остается.

От филантропии они перешли к бизнесу. Они ездили по городу и продавали гадость, по двое в автомобиле — нося оружие в открытую. Какой-то торчок пытался, было, ограбить Рамона Гугьереса — Тео Паэс уложил его зарядом крупной дроби, смоченной в крысином яде.

Пока Санто-младшему нравилось все. Санто придумал заповедь № 1: нельзя рекламировать товары, раздавая бесплатные образцы. Пит предложил заповедь № 2: если кто-то из вас сам станет употреблять героин, он будет убит.

Я уж не говорю о более ранней «Митиной любви», в которой Митя стреляется от тех вещей, которые любой подросток переживает несколько раз, переживает спокойно и под конец даже не без удовольствия, поскольку это хоть как-то разнообразит уже более-менее устоявшуюся жизнь.

Майами был Криминальным Раем. Блессингтон — Жемчужными Райскими Вратами.

Лагерь занимал площадь в пять с половиной гектаров. Военные сооружения включали в себя два казарменных барака, оружейный склад, оперативный штаб, поле для учений и взлетно-посадочную полосу. Пристань и гараж для моторных катеров все еще были в процессе возведения.

Любой ценой уничтожить счастье героев, желание любой ценой произвести мрачный и роковой финал, разумеется, лежит в мироощущении человека, изначально видящего жизнь как катастрофу, мыслящего ее как катастрофу и принадлежащего к обреченному классу. В нашем случае эта обреченность простирается еще дальше. Потому что, глядя на усиливающийся и сгущающийся буквально с каждым днем абсурд происходящего, мы понимаем, что заканчивается не советская и не наша с вами жизнь, не наш класс – заканчивается определенная цивилизация. И в этом смысле Бунин «Окаянных дней» и, более того, Бунин «Господина из Сан-Франциско» нам понятен абсолютно. Нам вместе с ним внятно ощущение антропологической катастрофы. И вот за это ощущение антропологической катастрофы, караулящей на каждом углу, мы готовы простить ему натянутость сюжетов, повышенное и явно патологическое (здесь можно, пожалуй, согласиться с Набоковым) внимание к патологическим же типам. К женщинам, не знающим, чего они хотят, к мужчинам, не могущим никак взять свою жизнь в руки. Мы прощаем ему эту вечную атмосферу с одной стороны праздника, а с другой – похорон, с этим непременным сочетанием. Прощаем даже невероятную стилистическую избыточность.

Вербовщики для подразделения уже сейчас, когда в общем-то было рановато, прислали в лагерь несколько потенциальных новобранцев. Местной бедноте не особо понравилось вторжение на их территорию латиносов. Пит нанял несколько безработных куклуксклановцев на работу — строить пристань. Это помогло установить временное перемирие — ведь новобранцы вместе трудились на тяжелой работе.

Теперь на территории лагеря проживало четырнадцать новобранцев. В США прибывали все новые и новые кубинские политические эмигранты. ЦРУ планировало устроить новые тренировочные лагеря для наемников — к середине 1960 года предполагалось довести их число до сорока с небольшим.

Кастро будет жить — столько, сколько нужно для того, чтобы они с Бойдом стали богачами.

Когда мне приходится читать «Господина из Сан- Франциско» (1915), я испытываю определенную неловкость не только от великолепной избыточной инструментовки этого рассказа, не только от его абсолютно серебряновековой пряной пошлости многословия, библейских аллюзий, библейского же музыкального слога, но испытываю неловкость прежде всего от того, что автор гробит своего героя абсолютно ни за что. Этот американец, который всю жизнь трудился, копил и теперь должен почему-то в рамках бунинского эсхатологизма за это расплатиться, не вызывает у меня ничего, кроме сострадания. Более того, в эпиграфе «Горе тебе, Вавилон, город крепкий», в описании парохода, который вот-вот потонет, в постоянном подчеркивании слова «крепкий», когда заходит речь о голове американца, о напитке, о ветре (то есть все крепкое должно погибнуть), – в этом видится некоторая отсылка к ненавидимому Буниным, но все-таки его современнику Блоку, который после гибели «Титаника» записал в дневнике ни много ни мало: «Слава богу, есть еще океан». Я вижу здесь некоторое смутное злорадство человека, чья внутренняя постоянная обреченность срезонировала наконец с чьей- то чужой гибелью. Так и Бунин – он потому так ценит катастрофы в мире и так любит описывать катастрофически завершающуюся любовь, что это гармонирует с его ощущением человека, чья усадьба распалась, чья семья обнищала, чья работа оказалась не нужна и, наконец, чья страна гибнет на глазах.



Огромный крест горел ослепительным пламенем. Пит различил его свет за километр.

От шоссе поворачивала грунтовая дорога. Вдоль нее стояли указатели: «Ниггерам хода нет!», «Ку-клукс-клан — белые люди, объединяйтесь!».

В этом смысле Бунин – наш родной писатель еще и потому, что он первый, кто почувствовал в упадке не столько ужас, сколько повод для речей, утешения и пиршества. Его главная поэма «Листопад», которая удостоилась Пушкинской премии (впоследствии он ее же получил за «Песнь о Гайавате»), – это удивительное свидетельство того, что увядание для Бунина и трагедия для Бунина не столько повод отчаяться, сколько повод сделать из этого некое почти пиршество. Ведь этот «Лес, словно терем расписной, / Лиловый, золотой, багряный» – самые зацитированные две бунинские строчки – это мощный символ умирания, символ гибели. И это праздничное умирание, эта гибель и есть главная бунинская тема. Посмотрите, с каким восторгом, с каким, страшно сказать, аппетитом описывает он корабль, тяжко преодолевающий ночь, мрак, бурю! Посмотрите, какие роскошные предметы обстановки, какие хрустальные висюльки, какие рубашки с пластроном! Как Бунину ужасно нравится все это, обреченное гибели вот сейчас! Более того, какой-то уже почти неприкрытой некроманией веет от того, как он убивает разнообразными способами все любящее и цветущее. В этом видится не столько патология, сколько месть за собственную жизнь, с самого начала поруганную.

Через воздухозаборник его автомобиля в салон набилась туча насекомых. Питу то и дело приходилось прихлопывать их ладонью. Вскоре он увидел забор из колючей проволоки и куклуксклановцев в парадной форме.

Каковая включала в себя белые накидки и остроконечные капюшоны с пурпурным кантом. С ними были четвероногие, так сказать, друзья — доберман-пинчеры, на каждого из которых тоже умудрились напялить маленькую простынку.

Пит показал выданный ему Бэнистером пропуск. Остроконечные капюшоны проверили его и махнули — мол, проходи.

Если бы меня спросили, кто сегодня самый близкий Бунину писатель, я бы ответил – Петрушевская. Петрушевская, будучи, по-моему, единственным гениальным прозаиком сегодня, непосредственно наследует Бунину в очень важной интенции, и интенция эта – страшное желание предъявить счет за собственную поруганную жизнь и удвоенное отчаяние от того, что предъявить этот счет некому. У Петрушевской это особенно отчетливо слышится в блестящем рассказе «Кто ответит?». Это же, собственно говоря, особенно видно и у Бунина.

Он припарковал машину возле каких-то грузовиков и стал прогуливаться. Горящий крест осветил вырубку среди соснового леса., разделенную на две части.

На одной толклись кубинцы. На другой — белые англосаксы. Разделяли их выставленные в ряд трейлеры с замазанными краской номерными знаками.

Бунин, как никто другой из русских прозаиков, жаждет диалога с Богом. И как никто другой из русских поэтов, понимает, что этого диалога нет, что не будет ответа, что не к кому обратиться. И тогда поневоле возникает вопрос: каковы же ценности этого бунинского мира? Еще с «Антоновских яблок», первого его рассказа, обратившего на него внимание прессы, мы замечаем, как вырождается дворянство, как вырождается прелестный усадебный мир, который, может, и не был никогда особенно хорош, но теперь, среди этой грозной прелести, осенней прелести увядания, он действительно обретает какие-то прекрасные, почти титанические черты. Вырождается Россия, вырождается на глазах. Что происходит с общиной, Бунин рассказал в «Деревне». И рассказал так, что после этого у всех, читавших Чехова, последние иллюзии развеялись окончательно.

Налево: благотворительная распродажа домашней выпечки, стрельбище и ярмарка ку-клукс-клановских причиндалов. Направо: копия блессингтонского лагеря.

Пит принялся бродить по половине белых работяг. В его сторону оборачивались остроконечные капюшоны: эй, большой человек, а где твоя белая простыня?

Горящий крест бомбардировали армады насекомых. Стоял треск и гул от выстрелов и звяканья пораженных мишеней. Относительная влажность достигала почти 100%.

С любовью происходит та же самая история, потому что единственная доступная бунинским героям любовь – это «Солнечный удар»: встретились, все стремительно произошло, расстались навеки, а хорошо бы еще и застрелились оба, но это не всегда получается. Вот в «Деле корнета Елагина» вышло, а в «Солнечном ударе» просто постарели на десять лет. Всё абсолютно обманывает и гибнет. Что же остается спасительной ценностью?

Нарукавные повязки с нацистской символикой уходили за два бакса девяносто девять центов. За кукол вуду, изображавших раввинов, сдирали от трех до пяти баксов.

Пит прошел мимо трейлеров. Он увидел щит из ДСП-шной плиты типа «сэндвич», приставленный к старенькому «эйрстриму». Надпись на щите гласила: «WKKK — «Радио «Антикоммунистический крестовый поход»» преподобного Эванса».

К оси был привинчен громкоговоритель. Оттуда доносилась какая-то тирада — бред чистой воды.

И вот здесь, наверное, один из самых удивительных парадоксов Бунина. Бунин умер непримиренным. Бунин ушел, страшно боясь смерти, ненавидя смерть; его вдова, Вера Муромцева, вспоминала, что «на лице его был ужас человека, поглощаемого в ничто, как говорил он сам о смерти брата». Тем не менее на кровати его осталась раскрытая книга Толстого, и это было «Воскресение». Пожалуй, более символического конца нет в русской литературе. Человек, так боявшийся смерти, умер с таким явным знаком воскресения. Получается, что единственной абсолютной ценностью в бунинском мире – в страшном мире, который постоянно гибнет, чтобы никогда не возродиться, – единственной ценностью оказывается слово, а единственной задачей – постоянное, ни на секунду не прекращающееся, мучительное и счастливое творение этого мира заново. Единственная доступная радость, единственная доступная опора в бунинском мире – это воссоздание мира в максимальной точности и полноте с помощью слова.

Он заглянул в окно. И увидел двадцать с чем-то ссущих, срущих и трахающихся котов и кошек. Посреди всего этого вещал в микрофон какой-то долговязый тип. Один кошак игрался с проводами коротковолнового передатчика, намереваясь, видимо, уйти на тот свет, в виде французского жаркого.

Пит вычеркнул из списка одного кандидата и продолжил путь. Все белые мужчины были в капюшонах с прорезями для глаз — никакой возможности опознать Хадспета или Локхарта по фотографии.

— Бондюран! Сюда!

Вспомним, как в «Жизни Арсеньева» герой, который переживает тяжелую любовную драму (а он там, собственно, ничего другого и не переживает), в пятой части, в знаменитой отдельно печатавшейся «Лике», вдруг испытывает внезапный приступ счастья. Ему удалось заметить, что в трактире крышечка чайника крепится на измочаленной мокрой веревочке, а у селедки, подаваемой в том же трактире, перламутровые щеки. И вот в эту секунду он ощущает какую-то внезапную остроту счастья, большую даже, чем любовное блаженство. Он почувствовал на секунду, что мир подчиняется ему, что можно с помощью этой мокрой веревочки и этого перламутрового существа воссоздать, удержать стремительно распадающееся, постоянно гибнущее – и на этом как-то удержаться.

Это был голос Гая Бэнистера — исходивший откуда-то из-под земли.

Прямо из грязи поднялась крышка люка. Оттуда вылезла и заерзала какая-то длинная изогнутая хреновина, похожая на перископ.

Гай, блин, устроил себе нехилое бомбоубежище.

Получается парадоксальный вывод: Бунин, которого мы привыкли числить по разряду усадебной прозы, привыкли считать наследником Чехова, Толстого, Тургенева, Достоевского, на самом деле не просто самый отъявленный модернист, но самый брутальный эстет в русской литературе. Для него никаких ценностей, кроме словесного искусства, не существует вообще. И если мы действительно возьмем вот эту жесточайшую поверку, которой Бунин подверг мир, мы узнаем, что уцелело от всего только одно:

Пит нырнул туда. Бэнистер закрыл за ним крышку люка.

Квадратное помещеньице четыре на четыре метра. На стенах — плакаты с красотками из «Плейбоя». Гай основательно запасся консервированной свининой с бобами и бурбоном.

Тебе сердца любивших скажут:«В преданьях сладостно живи».И внукам, правнукам покажутСию грамматику любви.

Бэнистер втянул трубу телескопа.

— У тебя был одинокий вид — без простыни-то.

Уцелели четыре строчки, написанные на форзаце книги. Это все, что осталось от страстной любви барина к крепостной.

Пит потянулся. Его затылок задел потолок.

— Мило тут у тебя, Гай.

— Я знал, что тебе понравится.

Лучший бунинский рассказ, мне кажется, – хотя, думаю, со мной мало кто согласится, – рассказ «Холодная осень», в котором совсем нет традиционной бунинской эротики, нет традиционной бунинской трагической любви, а есть просто элегическая скорбь. Это, кстати, единственный рассказ у Бунина, где появляется советский мир, где после революции героиня живет в подвале у торговки со Смоленского рынка, которая все время издевательски ее спрашивает: «Ну, ваше сиятельство, как ваши обстоятельства?» Бунинская «Холодная осень» еще нагляднее демонстрирует главную ценность его мира – страшный, я бы сказал, сардонический финал. Помните, когда героиня вспоминает последние слова жениха: «Ты поживи, порадуйся на свете, потом приходи ко мне…» «Я пожила, порадовалась, теперь уже скоро приду». Последнее, что осталось от жизни, – это четыре строчки:

— Кто за это платит?

— Да все вместе.

Какая холодная осень!Надень свою шаль и капот…Смотри – меж чернеющих сосенКак будто пожар восстает…

— Как это?

— А так: земля принадлежит мне, сооружения строит Управление, Карлос Марчелло выделил триста тысяч на оружие, а Сэм Джианкана подкупил полицию штата. Клановцы платят за вход и торгуют своим товаром, а беженцы четыре часа в день заняты на дорожных работах и половину заработка отчисляют в пользу подразделения.

Пожалуй, никто радикальнее Бунина не подверг критике все иллюзии обобщения: от социальных до эротических, от философских до собственно экзистенциальных, потому что даже экзистенциализм Бунина не утешает. Он честно попытался читать своих великих французов-современников и понял, что это не говорит ни уму, ни сердцу ровно ничего. Остается какая-то случайно сказанная прелестная строчка. А в этой прелестной строчке сконцентрированы, как правило, ровно две вещи – прелесть и ужас.

Жужжал включенный на полную мощность кондиционер. Температура в бункере была — что в твоем иглу.

Пит поежился:

— Ты сказал, что Хадспет и Локхарт будут здесь.

Ты одна, ты одна, страшной сказки осенней Коза![7]

— Хадспет был арестован этим утром за угон; это его третий привод, так что никакого залога. Хотя Эванс здесь. А он неплохой парень, если отбросить религию.

Пит сказал:

— Похоже, он — настоящий психопат. А нам с Бойдом психопаты не нужны.

Вот здесь, в этом образе, который Катаев совершенно справедливо назвал автобиографическим, вот это козье страшное сухое лицо Бунина с вечно вытаращенными розовыми воспаленными глазами, – вот этот страшный автобиографический образ оказывается самым исчерпывающе точным. Это сочетание ужаса и восторга каким-то невероятным образом оказывается единственным, что ценно в жизни. И за это в конце концов мы прощаем Бунину и недостоверность, и навязчивость старческого эротизма, как назвал это Набоков, и полное неверие в человеческую природу.

— Скажем так: вам нужны более презентабельные психопаты.

— Понимай как знаешь. Поскольку Локхарт пока блистал лишь отсутствием, мне бы хотелось побыть с ним здесь пару минут наедине.

Надежда Тэффи

— Зачем?

— Любой тип, который разгуливает в белой простыне и капюшоне, должен доказать мне, что он умеет четко разграничивать свои полномочия.

— Дюже сложная фраза для такого, как ты, Пит.

Ангел русской литературы

— Не ты первый заметил.

— Это, наверное, оттого, что ты теперь — контрактный агент ЦРУ и общаешься людьми высшего сорта.

— Вроде Эванса?

Когда Николая II спросили, каких авторов пригласить на трехсотлетие дома Романовых и каких писателей позвать в юбилейный сборник, он сказал: «Одну Тэффи. И не надо больше никого».

— Уел. Но навскидку могу сказать, что у этого человека больше заслуг в борьбе с коммунизмом, чем у тебя.

— Коммунизм — помеха для бизнеса. И не стоит притворяться, что он — нечто большее.

Пожалуй, это симптоматично в стране, в которой одновременно в этот момент работали Блок, Сологуб, Андрей Белый, Гумилев, Ахматова, уже печаталась Цветаева. И за один этот выбор я простил бы ему многое.

Бэнистер сунул за ремень большие пальцы рук:

— Если ты полагаешь, что сказал мудрую вещь, — ты, к сожалению, ошибаешься.

— Да ну?

Надежда Александровна Лохвицкая, или, как говорил Северянин, Ло́хвицкая, впоследствии Бучинская, впоследствии Тэффи, прожила долгую, почти восьмидесятилетнюю жизнь. Печататься начала, для русской литературы, с серьезным запозданием. Бунин впервые увидел свой «Ландыш» изданным в семнадцатилетнем возрасте, большинство поэтов-символистов первые книги выпустили к своим двадцати годам. Тэффи начала печататься, когда ей было двадцать девять лет. И нужно сказать, ее литературная, да и человеческая судьба этим фактом переломлена практически надвое, поскольку всю свою прежнюю жизнь она оставила в прошлом. Надежда не могла и не хотела печататься под собственной фамилией, поскольку ее сестра, прославленная поэтесса Мирра Лохвицкая, стихи которой она терпеть не могла и жестоко высмеивала, дебютировала на десять лет раньше и была одной из самых известных молодых декаденток. Во всяком случае, от Мирры уцелели две красноречивые строки, которые знает всякий, даже самый малообразованный любитель русской литературы: «Я жажду наслаждений знойных / Во тьме потушенных свечей».

Бэнистер улыбнулся самодовольной улыбкой:

— Принятие коммунизма равнозначно сочувствию коммунистам. Твой старинный враг Уорд Литтел принимает коммунизм, и один мой друг из Чикаго рассказал мне, что мистер Гувер собирает на него досье, как на сторонника коммунизма. Видишь, до чего может довести такое принятие коммунизма?

Пит защелкал суставами пальцев.

Тэффи желала всячески отмежеваться от литературной славы сестры, как и от своего десятилетнего неудачного замужества. Вот здесь, кстати, странная история. У Тэффи было трое детей, но мы совершенно не воспринимаем ее как мать. Более того, мы и как жену ее не воспринимаем. Тэффи – существо, абсолютно лишенное возраста, биографии и в каком-то смысле даже пола – чистая ангельская сущность. Ведь Тэффи – слово без конкретного рода.

— Пойди приведи Локхарта. Ты знаешь, чего хочет Бойд, — так объясни ему это. И с этого момента попрошу тебя — к черту лекции, ладно?

Бэнистер скривился. Бэнистер открыл, было, рот.

Ни для кого не секрет, что дети Тэффи остались с первым ее мужем. Она, разумеется, продолжала общение с ними, но как-то весьма необязательно. Более того, мы много знаем о ее влюбленностях, о гражданских браках, мы знаем, что она была на редкость хороша собой. Бунин говорил: «Какие ямочки! Ни у кого нет таких ямочек!» И действительно, очаровательная, и в сорок лет очаровательная, и в шестьдесят. Но бесконечными таинственными романами, дружбами, связями, участием в «Сатириконе», эмиграцией Тэффи как мать совершенно заслонилась. Она настолько отринула свою семейную жизнь, в которой была просто Надеждой Александровной, что мы ничего не знаем о ее детях, мы почти ничего не знаем о ее детских сочинениях, которых очень мало, и все они писались не для своих детей.

Пит сделал шутливый выпад — как пугают ребенка.

Бэнистер с удвоенной скоростью открыл люк и выбрался наружу.

Тишина и холодок — это было прекрасно. Консервы и выпивка — еще лучше. Да и девочки на стенах были хороши, особенно Мисс Июль.

В общем, Тэффи удивительным образом переродилась. В 1902 году, когда она впервые напечаталась, началась жизнь совершенно другого человека. Действительно другого. Без пола, без возраста – нового существа, которое, хоть и сохранило все свои прежние связи (она вообще так была устроена, что не умела рвать ни с кем отношения и была очень деликатна в дружеском общении), тем не менее ничего общего не имело с той Надеждой Александровной, двадцативосьмилетней держательницей салона, которую знали и любили знакомые.

Если, скажем, русские сбросят атомную бомбу. И ты здесь спрячешься. Могут начаться клаустрофобия и галлюцинации — и покажется, что женщины — настоящие.

Локхарт открыл крышку люка. На нем была испачканная сажей простыня, схваченная поясной кобурой с двумя револьверами.

У нее резко изменился круг общения – она стала общаться преимущественно с литераторами. Она практически полностью исключила из своего быта любой быт, простите за тавтологию, потому что нет ничего более отвратительного для Тэффи, чем такие понятия, как дача, ремонт. Все это для нее как бы не существует. И самое главное, Тэффи очень изменилась по-человечески. Изменилась прежде всего потому, что дала себе волю.

У него были ярко-рыжие волосы и веснушки. И тягучий выговор уроженца Миссисипи.

— Бабки меня устраивают, и переехать во Флориду я тоже готов. Но вот запрет на линчевание можете засунуть себе в задницу.

Что же новое пришло с этой женщиной, которую обожали решительно все, не только Николай II, но и Аркадий Аверченко, говоривший, что у нас не было женской прозы, а тут Господь послал нам Тэффи. И Саша Черный, который называл ее любимым писателем, хотя не любил никого. Я уже не говорю о Бунине, который всех терпеть не мог, она одна умела развеять его дурное настроение, и ей одной он мог написать в письме: «Целую Ваши ручки, штучки, дрючки». На что она отвечала ему ласково в другом письме: «Если ручки мне иногда еще целуют, то штучки, а тем более дрючки никто уже лет сорок не целовал».

Пит двинул ему левой. Дуги Фрэнк устоял на ногах — умение сохранять равновесие на пять с плюсом.

— Да я убивал белых ублюдков вроде тебя быстрей, чем ты только что мне врезал!

Тэффи – человек, казалось бы, достаточно замкнутый, достаточно холодный, почти всегда одинокий, но так безмерно любимый всеми. Вот это и есть самый удивительный ее парадокс.

Дурацкая бравада: три с минусом.

Пит снова его ударил. Локхарт вытащил револьвер под правой рукой — но курок взводить не стал.

Многие, читая сегодня ее прозу, сетуют на то, что в ней не названо напрямую то страшное, что определило русский двадцатый век. Тем не менее мы получаем самое полное представление о кошмарах 1918–1920 годов именно из воспоминаний Тэффи, таких смешных, таких убийственно веселых. Именно из таких ее рассказов, как «Городок», как «Тонкие письма», мы примерно представляем себе атмосферу Совдепии, как она советскую Россию называла, и эмиграции. А ведь ничто не названо, все спрятано куда-то очень глубоко, загнано в подтекст. И вот это-то и определяет для нас и псевдоним Тэффи, и проблему его происхождения, и проблему ее стиля. Тэффи – единственная англичанка в русской литературе.

Нервы: пять с плюсом. Осторожность — на четыре с минусом.

Локхарт отер кровь с подбородка.

Хорошая немецкая прививка в разное время делалась русской литературе, вспомним Гофмана и Гоголя. О влиянии французов нечего и говорить. А вот с англичанами в России трудно. Английская прививка в России почему-то не берется. Англоманы российские, такие как Набоков например, выглядят в ней чужаками.

— Кубинцы мне нравятся. И я могу распространить понятие «превосходства белой расы» и принять вас и ваших парней в мой клан.

Чувство юмора: пять с плюсом.

Локхарт выплюнул выбитый зуб.

Для английской традиции, многажды оклеветанной в русской литературе, характерна не только закрытость, не только воспитанность; характерны для нее три вещи, которые создали блестящую англоязычную плеяду, определившую во многом судьбы мира. Первое: глубокая религиозность, врожденное, подспудное, всосанное с молоком матери понимание того, что мир устроен цельно, разумно, что в нем есть твердые законы. Второе: помимо интереса к метафизике, тоже очень глубокое, глубоко понятое почти спартанское представление о кодексе чести, воспитанности, закрытости как добродетели, прохладности как добродетели, умение держать прямую спину и вести честную игру. Эта воспитанность в высочайшем смысле, в смысле традиционнейшем, аристократичнейшем, которая есть в британской прозе, есть у Тэффи. И третье – это удивительная особенность английского юмора.

— Скажите мне что-нибудь хорошее. Чтобы я поверил, что меня позвали сюда не только затем, чтобы сделать из меня боксерскую грушу.

Пит подмигнул:

Мы можем многое говорить о том, что, собственно, есть английский юмор, но пока еще ни одного внятного определения ему дано не было. Я воспользуюсь определением Сью Таунсенд, одной из величайших английских юмористок сегодня, которое она дала в разговоре со мной. Я не боюсь здесь сослаться на себя, потому что все-таки это не моя цитата: «Английский юмор – это умение хорошо себя вести, когда тебе очень плохо». В сущности, английский юмор – это и есть именно форма деликатности, это улыбка в тот момент, когда весь мир отдавил тебе ногу, и хорошо, если ногу, хорошо, если не жизнь. Вот это самое, пожалуй, точное.

— Мистер Бойд и я можем — чисто в качестве бонуса — поспособствовать тому, чтобы Управление подарило тебе собственный клан.

Локхарт живо расшаркался а-ля Степин Фетчит[31]:

И у Тэффи действительно самый своеобразный, самый странный юмор в русской литературе. Это не юмор абсурдистов, не юмор Эдварда Лира, не юмор Хармса, не юмор Чехова, в значительной степени абсурдистский, онтологический. Но юмор Тэффи другой, у Тэффи нет того надчеловеческого взгляда, который есть у Хармса или Чехова. У Тэффи совершенно нет абсурда, и более того, нет ничего более чуждого абсурду, чем логичная, внятная, уютная проза Тэффи.

— Спасибо, масса! Если бы вы были верны клану, как настоящий белый человек, я бы поцеловал подол вашей простыни!

Пит дал ему по яйцам.

Тот согнулся, но не взвизгнул и не захныкал. Взвел курок своего револьвера — но стрелять не стал.

Юмор Тэффи – это юмор человека, которому все время очень больно в силу его огромной восприимчивости, но он не может позволить себе стонать и поэтому непрерывно усмехается. Усмехается, что само по себе довольно смешно, но еще и иронизирует над этой своей позой. Английское, глубоко английское серьезное осознание изначального трагизма бытия заставляет Тэффи быть тем шутом, которого Шекспир просто ради сострадания к герою и читателю вводит в английскую трагедию.

Словом, прошел по оценкам.

34.

Самый наглядный пример – дивный первый рассказ Тэффи, который обратил на себя всеобщее внимание, «Проворство рук». Изумительное сочинение о страданиях человека, который боится, что на его вечер не придут. И вот «Из бокового окошечка выглядывала печальная голова и продавала билеты» – классический пример юмора Тэффи – на представление «грандиознейшего факира из черной и белой магии», афиша обещает: «Платка на глазах <…> и прочее вопреки природе». Маленький печальный фокусник смотрит на эту афишу, не в силах от нее оторваться, и говорит: «Чего им еще надо? <…> Я бы сам валил толпой на такую программу». Билетов продано на три рубля. Бесплатный билет послан сыну городского головы. На стоячие места пришла в основном прислуга. Пьяные стоят, ругаются и требуют вернуть билеты.

(Нью-Йорк, 29 сентября 1959 года)

Такси не спеша плелось в центр. Кемпер разложил на своем дипломате кое-какие документы.

На схеме были изображены поделенные на округа штаты первичных выборов. В поперечных колонках значились имена его знакомых представителей местных правоохранительных структур.

Маленький фокусник, перекрестившись, надевает фрак, который становится шире и растянутее с каждой гастролью, смотрит в мутное серое небо, шепчет: «В Обояни прогар, в Курске прогар… А где не прогар? Где, я спрашиваю, не прогар?» Выходит на авансцену и говорит почтеннейшей публике: «Сейчас вы увидите необычайное появление крутого яйца в совершенно пустом платке». Он извлекает из волшебных принадлежностей большой пестрый носовой платок, долго вертит его в руках, говорит: «Можете убедиться, никакого яйца нет». – «Вре-ешь, – кричат из публики. – Вот яйцо!» – «Где?!» – «А к платку на веревочке привязал». «Эх ты! – заговорил кто-то уже дружелюбно. – Тебе за свечку зайти, вот и незаметно бы было. А ты вперед залез! Так, братец, нельзя». Фокусник дрожащими руками прячет платок. Теперь, говорит, превращение платка в волшебный, и просит платок у кого-нибудь из публики. Публика вынимает платки, долго их рассматривает и смущенно прячет. Тогда фокусник напрямую обращается к сыну городского головы, тот извлекает безупречный платок, фокусник сворачивает его, подносит угол к свече. «А теперь я сосчитаю до трех и – платок будет опять цельным», – разворачивает – посреди платка зияет огромная паленая дыра. «Однако! – сказал Головин сын и засопел носом». Великолепная, чисто тэффиевская реплика! И тут фокусник заплакал: «Господа! Почтеннейшая пу… Сбору никакого!.. Дождь с утра… не ел… не ел – на булку копейка!» Из зала кричат: «Да полно тебе! О Господи! Душу выворотил!»

Перед теми из них, кого он полагал сторонниками демократов, он ставил галочку. А закоренелых приверженцев великой старой партии, то есть республиканцев, напротив, вычеркивал.

Это было скучнейшее занятие. Джо мог попросту купить Джеку Белый дом.

Публика расходится, сочувственно вздыхая, и вдруг один из пьяных в толпе кричит:

Уличное движение было до безобразия медленным. Его таксист то и дело кому-то сигналил. Кемпер снова играл сам с собой в «адвоката дьявола» — попрактиковаться в конспирологии никогда не повредит.

Бобби постоянно расспрашивал его о постоянных поездках во Флориду. В его ответах звучало почти негодование.

— Я же отвечаю за передачу в правоохранительные органы материалов комитета, так? А дело Солнечной долины застряло у меня в горле, и, потом, по закону штата Флорида Джек должен победить на общих выборах. И мне надо будет пообщаться с недовольными политикой профсоюза водителями грузовиков.

– А что я вам скажу! Ведь подлец народ нонеча пошел. Он с тебя деньги сдерет, он у тебя и душу выворотит. А?
– Вздуть! – ухнул кто-то во мгле.
– Именно что вздуть. Айда! Кто с нами? Раз, два… Ну, марш! Безо всякой совести народ… Я тоже деньги платил некрадены… Ну, мы ж те покажем! Жжива.


Такси проезжало трущобы. Он вспомнил об Уорде Литтеле.

Почти месяц они не переписывались и не говорили по телефону. Убийство Д’Онофрио облетело СМИ и осталось нераскрытым. Уорд не позвонил, не написал — словом, никак не прокомментировал произошедшее.

Нужно связаться с Уордом. Нужно установить, стала ли гибель Безумного Сэла следствием того, что он был информатором Уорда.

На этом заканчивается пронзительный, невыносимо томительный этот рассказ, в котором удивительно, как всегда у Тэффи, сочетаются обостренная женская сентиментальность и абсолютно неженская железная воспитанность. Можно себе представить, что сделал бы из этого рассказа любой сентиментальный автор. Можно представить себе, что сделал бы из него любой юморист, какая это была бы дешевка. Но Тэффи, все время балансируя на грани между отчаянием и воспитанностью, которая, собственно, и есть основа ее рассказов, умудряется сделать произведение совершенно нового жанра. Произведение, в котором главная правда о русской жизни сказана, но не названа. Сочетание сентиментальности и зверства присутствует, но ни разу не называется вслух.

Водитель остановился у «Сент-Реджиса». Кемпер заплатил по счетчику и быстро направился к стойке.

Его встретил портье. Кемпер сказал:

При этом наивно было бы думать, что Тэффи – писатель исключительно комических ситуаций. Тэффи – писатель довольно глубокого подтекста. Вот возьмем обычный чеховский рассказ «Размазня» – о барышне, которая дает уроки и которую нарочно грубо обсчитали, чтобы проверить границы ее терпения. После этого глава семейства прочел ей лекцию о чувстве собственного достоинства, вернул все деньги, она замерсикала жалобно и с красным носиком удалилась. Это замечательная чеховская юмореска.

— Пожалуйста, позвоните в мой номер и попросите мисс Хьюз спуститься ко мне.

Тот надел наушники и защелкал кнопками. Кемпер посмотрел на часы — они порядком опаздывали на ужин.

Рассказ Тэффи на ту же тему поражает замечательным использованием многоступенчатого сложного подтекста. Он так и называется – «Репетитор».

— Занято, мистер Бойд. Она разговаривает по телефону.

Кемпер улыбнулся:

— Должно быть, с моей дочерью Клер. Вечно часами болтают по телефону за счет отеля.

Есть мальчик Коля, гимназист восьмого класса. Начинается этот рассказ прелестной фразой:

— Вообще-то мисс Хьюз разговаривает с мужчиной.

Кемпер ощутил, как все внутри него сжалось.

— Дайте-ка мне наушники, а?

— Вообще-то-о-о…

Кемпер сунул ему десять долларов.

— Ну-у-у-у-у…

Кемпер добавил еще сорок. Портье накрыл деньги ладонью и вручил ему наушники.

Кемпер натянул их. И услышал голос Ленни Сэндса — пронзительный и обреченный:

Когда у Коли Факелова отлетела подметка и на втором сапоге, он заложил теткину солонку и составил объявление: «Гимназист 8-го класса готовит по всем предметам теоретически и практически, расстоянием не стесняется. Знаменская, 5. Н. Ф.»


— …какой бы он плохой ни был, он мертв, и он тоже, как и я, работал на пьяницу. Просто живет на свете пьяница и садист, и теперь этот садист заставляет меня писать возмутительные статьи про Кубу. Я не могу называть имен, но, боже, Лора…

— Но ведь ты говоришь не о моем друге Кемпере Бойде?

— Нет, это не его я боюсь больше всего. А пьяницы и садиста. Никогда нельзя сказать заранее, что выкинет пьяница, я вообще с ним не общался с тех пор, как убили Сэла, и это меня страшно…

Чтобы напечатать объявление полностью, у него не хватило денег, пришлось слова сокращать: «Пр. и др.». Но этого, как ни странно, оказалось достаточно, чтобы его позвали преподавать к одной мещанке, и на протяжении месяца Коля пытается мальчику-гимназисту, получившему кол по французскому, объяснить, что такое плюс- квамперфект. Он объясняет: «…“я пришел”, это будет импарфе. Понимаете? “Я пришел”. А если я совсем пришел, так уж это будет плюскепарфе». После этого к занятиям подключается хозяйкина дочка, потом самую младшую дочку, вечно чумазую, надо кормить супом с ложки, потом его отправляют на рынок, на следующий день – за крупой и булками, через неделю пристраиваются еще двое соседских мальчиков. Месяц он работает. Ему не платят, его утешают тем, что хозяин, который занимается гусями, через месяц вернется непременно и тогда заплатит. Через месяц хозяин возвращается и кричит: «В семью втерся, детей супом кормит, а мы же еще ему и плати!»

Это была локальная турбулентность. И скоро она захватит их всех.

34.

И дальше Коля, пролетев несколько улиц подряд и «прямо в лицо хозяину», который находился от него за три улицы, крикнул: «Вы – невежа, вот вы кто!» – но при этом понимал, «что ушел он окончательно, совсем ушел – плюскепарфе!».

(Нью-Йорк, 29 сентября 1959 года)

Волны прибивали к берегу мусор. У его ног валялись раскисшие бумажные стаканчики и обрывки программок, какие раздают на круизных теплоходах.

Вот этой фразой заканчивается рассказ, и мы понимаем, что этот плюскепарфе лег теперь на всю Колину жизнь. Что бы он теперь ни делал – окончательный приговор уже произнесен. Его пнули, он улетел, он не смог ничего ответить. Им так всегда и будут пользоваться. «Плюскепарфе», как мог бы называться рассказ, если бы Тэффи была чуть более откровенна в своих приемах. Но Тэффи нигде не говорит об этом прямо. Она пользуется единственным словечком, которое, как лейтмотив, прошивает всю историю. И все нам с вами понятно – и про прошлое Коли, и про его настоящее, и, что самое страшное, про его будущее.

Литтел отпихнул их носком ботинка. Он поискал глазами то место, куда свалил барахло из квартиры Монтроуза.

Что тогда куча мусора, что сейчас.

Теперь ему приходилось зажигать три свечки за упокой. Джек Руби вроде как был цел — раз в неделю он звонил в «Карусель», чтобы услышать его голос.

Тэффи – прямая наследница той замечательной английской плеяды – Киплинг, Честертон, Уайльд, Стивенсон и Моэм. Следовало бы подключить еще и Шоу, величайшего парадоксалиста, с которым у Тэффи тоже немало общего. Во всяком случае, пьесы она всегда строит по его лекалам: действия мало, язвительных разговоров очень много, и тем не менее в конце возникает удивительное ощущение и родства, и жалости.

Сэл не сдался под пытками. Сэл не назвал ни Литтела, ни Руби. Кабикофф же знал его только как копа в лыжной маске.

«Безумный Сэл» и «Сид-жид» — когда-то эти прозвища его смешили. Говорят, Бобби Кеннеди тоже любит мафиозные клички.

Так вот, эта пятерка в русской литературе не представлена почти никем. При том что русская литература всегда молилась на английскую, очень ее любила, но почему-то не могла усвоить ее уроки. А не могла по очень понятной причине. И вот эта причина, пожалуй, для Тэффи становится главной проблемой. В одном из своих фельетонов она пишет, что русский человек удивительно послушен. Он не умеет сопротивляться. Что ему скажут на митинге, то он и сделает. Внутри у него закона нет.

Он давно уже забил на Призрака и его отчеты. Равно как и почти перестал наблюдать за коммунистами. А Чику Лиги сообщил, что Бог-Отец и Иисус Христос были «левыми».

Визиты Хелен ограничились одним разом в неделю. Ленни Сэндсу — и тому звонить перестал. У него было лишь два постоянных друга — ржаной кентуккийский виски «Олд оверхолт» и пиво «Пабст блю риббон».

К берегу прибило размокший журнал. Он увидел на его страницах фото Джека и Джеки.

И вот здесь сформулировано главное отличие русской жизни от английской, русской прозы от английской. Потому что английская жизнь и английская литература (как и проза Тэффи, кстати сказать) основаны на ощущении внутреннего закона, на границах, которые нельзя переходить. Может быть, отсюда ангелическая, ангелоподобная, жизнерадостная природа Тэффи. Это конечная убежденность в том, что мир построен на здравых законах, что Господь всегда наблюдает доброжелательно, что, как бы ни развивались события, есть некий заранее предугаданный человеколюбивый, счастливый сюжет.

Кемпер говорил, что сенатор — жуткий бабник. Кемпер говорил, что Бобби свято хранит супружескую верность.

Толстяк Сид утверждал, что папаша братьев знаком с Джулиусом Шиффрином. Шиффрин являлся хранителем «подлинных» бухгалтерских книг пенсионного фонда — сколько бы он ни пил, этого он забыть не мог.

Даже у са́мой трагической Тэффи, у самой поздней, в таких ее сборниках предсмертных, как «Книга Июнь» или «Земная радуга», все равно присутствует это чувство блаженной упорядоченности, всегда есть какая-то правда. В русской литературе, наоборот, всегда присутствует ощущение, что человек есть бездна, в которой нет границ. Вероятно, это дает, как у Достоевского, великолепный художественный результат, но жить с этим совершенно невозможно. Может быть, отсюда и проистекает убежденность Тэффи в том, что русская жизнь есть по преимуществу недоброжелательство, желание всех доминировать над всеми.

Литтел свернул на Лейк-Шор-драйв. Ныли от усталости ноги, а из манжет брюк сыпался песок.

Смеркалось. Он шел в южном направлении уже несколько часов.

Внезапно до него дошло, ГДЕ он находится. Дошло, что всего в трех кварталах от него есть знакомый адрес.

Вероятно, квинтэссенцией этой русской черты, этого русского врожденного недоброжелательства, этого русского презрения к закону была для Тэффи фигура Ленина. Тэффи знала двух великих современников: ей случилось несколько раз поговорить с Распутиным и несколько раз – с Лениным. Распутин все-таки проявил какие-то человеческие черты – он пожелал иметь с ней роман, вызвал ее к себе, несколько раз звонил, звонили от его имени. Тэффи не поехала. Распутин был, в общем, несмешной, с ним было неинтересно, по воспоминаниям ее видно, какая это, в сущности, плоская фигура. Ленин не проявил и этой чисто человеческой черты, он не почувствовал к ней ни малейшего мужского интереса, довольно близкий их контакт в 1905 году, во время издания «Новой жизни», закончился ничем. Кроме одного: Тэффи поняла, что он такое. В гениальном очерке 1917 года «Немножко о Ленине» Тэффи говорит, что долгая пауза Ленина перед въездом в Россию после февраля (ведь он приехал только в апреле) диктуется, вероятно, тем, что внутреннего компаса не было, который указал бы правильный ответ. У Энгельса на этот счет не содержалось никакого указания, как следует поступить, а Ленин «знал только то, чем был набит, – историю социализма». Вот это удивительно точное описание человека, у которого нет нравственного компаса, а есть только прислушивание к конъюнктуре.

Придя туда, он постучал в дверь Ленни Сэндса. Ленни открыл — да так и остался стоять.

Литтел сказал:

Вот он какой! Рост средний, цвет серый, нос «обыкновенный». Только лоб нехороший: очень выпуклый, упрямый, тяжелый, не вдохновляющий, не ищущий, не творческий – «набитый» лоб. <…> Набит туго весь, как кожаный мяч для футбола, скрипит и трещит по швам, но взлететь может только от удара ногой.


— Все. Больше я тебя ни о чем не попрошу.

Ленни шагнул к нему. И закричал — слова слились в один бесконечный поток.

Литтел услышал «дурак», «никчемушник» и «трус». Он просто стоял и глядел Ленни в глаза, пока тот не охрип от своих воплей.

Вот это замечательное сравнение ленинской головы с набитым футбольным мячом, набитым чем угодно, но не принципами и правилами, – это Тэффи и поймала. И это для нее как персонификация русского беззакония, русского прислушивания к обстоятельствам вместо твердых нравственных основ.

34.

(Нью-Йорк, 29 сентября 1959 года)

Кемпер вскрыл замок своей карточкой «Дайнерс клаб». Ленни так и не понял, что достаточно поставить надежный замок, чтобы уберечься от ночных визитов «плохих копов».

Это отсутствие нравственных основ становится для Тэффи, что вполне естественно, самым главным, и потому у нее совершенно нет восторга перед народом-богоносцем, более того, нет никакого умиления. В одном из ее немногих стихотворных фельетонов она пишет:

Литтел тоже кое-чего не усвоил: ИНФОРМАТОРЫ НЕ УХОДЯТ В ОТСТАВКУ. Он наблюдал за давешним спектаклем с улицы — и видел, что Уорд, как настоящий мазохист, поглощал изливавшийся на него поток брани.

Кемпер закрыл дверь и стал в темноте. Ленни минут десять назад отправился за покупками — значит, где-то в течение часа должен был вернуться.

Лора научилась не затрагивать неудобных тем. Она и словом не обмолвилась о том телефонном разговоре в отеле «Сент-Реджис».

Я сегодня с утра несчастна:Прождала почты напрасно,Пролила духов целый флаконИ не могла дописать фельетон.От сего моя ностальгия приняла новую формуИ утратила всякую норму,Et ma position est critique[8].Нужна мне и береза, и тверской мужик,И мечтаю я о Лобном месте —И всего этого хочу я вместе!Нужно, чтоб утолить мою тоску,Этому самому мужику,На этом самом Лобном местеДа этой самой березойВсыпать, не жалея доброй дозы,Порцию этак штук в двести…Вот. Хочу всего вместе!

Кемпер услышал шаги и позвякивание ключей. Он двинулся к выключателю и закрепил глушитель.

Вошел Ленни. Кемпер сказал:

— Еще не все кончено.

Преклонение перед народом-богоносцем, которое отравило значительную часть русской литературы, ведь прежде всего безвкусно. Тэффи ничего подобного к русскому человеку не чувствует, она знает, что у русского человека внутри хаос и готовность ко всему, а хаоса она не понимает. И не случайно главная черта русского эмигранта для нее, во-первых, его погруженность в прошлое, неспособность жить настоящим, а во-вторых, его страшная, патологическая растерянность. И вот знаменитая фраза Тэффи, подслушанная у генерала, который смотрит на парижский пейзаж и говорит: «Все это, конечно, хорошо, господа. Очень даже все это хорошо. А вот… ке фер?[9] Фер-то ке?» – это «фер-то ке?» стало лейтмотивом жизни русской эмиграции. Ее неумение, неспособность увидеть внешний мир, почувствовать другого, понять другого замечательно воплотились в новелле «Городок» (1927). Городок – это внутренний мир эмиграции. Городок стоял на Сене – реке неприятной, нелюбимой («речке», говорят жители, «ихней Невке»). Городок жил бедно, жалкими новостишками. И жители его друг друга не любили, а встречаясь, говорили: «Живем, как собаки на Сене – худо!» А рядом Париж, «улицы самой блестящей столицы мира, с чудесными музеями, галереями, театрами». Одинокий, замкнутый, никого не желающий признавать городок на Сене гибнет прежде всего от некоммуникабельности.

Пакет с покупками шлепнулся на пол. Зазвенело разбитое стекло.

— Ты больше не разговариваешь ни с Лорой, ни с Литтелом. Будешь писать в «Строго секретно», что велит тебе Пит. Будешь искать информацию о бухгалтерских книгах фонда, и передавать ее лично мне.

Ленни сказал:

Однако Тэффи не была бы добрым ангелом русской литературы, если бы не перевела эту страшную, в общем, черту в разряд смешного.

— Нет.

Кемпер щелкнул кнопкой выключателя. В гостиной зажегся свет — комната была заставлена раритетной мебелью и очень, очень впечатляла.

Начинается все с довольно невинных вещей – с юморески «Тонкие письма» (1920), в которых она описывает зашифрованные письма, приходящие из Советской России. Писать прямо опасно, поэтому люди прибегают к тонким шифрам. Пишут, в частности:

Ленни сморгнул. Кемпер отстрелил ножки у стеклянного шкафа. Зазвенели осколки китайского фарфора и хрусталя.

Несколько выстрелов — и книжный шкаф лишился ножек. Еще несколько — и диванчик эпохи Людовика XIV превратился в щепки и комки набивки. Еще — и разлетелся в щепы расписанный вручную чиппендейловский платяной шкаф.

В комнате стало не продохнуть от опилок и порохового дыма. Кемпер перезарядил револьвер.

Анюта умерла от сильного аппетита… <…> Петр Иваныч вот уже четыре месяца как ведет замкнутый образ жизни. Коромыслов завел замкнутый образ жизни уже одиннадцать месяцев тому назад. Судьба его неизвестна. Миша Петров вел замкнутый образ жизни всего два дня, потом было неосторожное обращение с оружием, перед которым он случайно стоял. Все ужасно рады.


Ленни сказал:

— Согласен.

Все это, конечно, ужасно, если вдуматься, но вместе с тем в мягкой интерпретации Тэффи очень смешно.

Потом приходит адвокат, поясняет, что письма в Россию надо писать только зашифрованными. Вот что вы пишете: «Всем вам сердечный привет. Тэффи»? За это их могут расстрелять. Немедленно напишите: «Всех вас к черту. Тэффи».


Вставка: документ.
8.10.59.
Журнал «Строго секретно», статья. Автор — Ленни Сэндс под псевдонимом «Непревзойденный знаток политической жизни».
КАНЦЕРОГЕННЫЙ КАСТРО КРУШИТ КУБУ, ТОГДА КАК ПЛАМЕННЫЕ ПАТРИОТЫ РАТУЮТ ЗА РОДИНУ!

Он успел пробыть у власти всего десять месяцев, но весь свободный мир уже понял, что такое сыплющий слоганами и смердящий сигарами команданте Кастро!
В прошлый Новый год Кастро изгнал из страны демократически избранного, антикоммунистически настроенного премьера Фульхенсио Батисту. Бравый бородатый бард-битник все пел народу песенки о земельной реформе, социальной справедливости и корнишонах на каждом столе — словом, стандартные скудельные слоганы коммунистического комиссара. Он захватил маленький бастион свободы в полтораста километрах от американских берегов, обманом обчистил карманы патриотичных патриархов, нагло национализировал принадлежащие США отели-казино, самодовольно спалил душистые плантации сахарного тростника дружественной компании «Юнайтед фрут» и в итоге сбежал с колоссальными количествами той магической субстанции, с помощью которой Америка потворствует пеонам и козыряет перед коммуняками: денег!
Да-да, дорогой мой читатель — все дело сводится к благословенным баксам, заманчивым зелененьким банкнотам — долларам США, с портретами президентов с меланхолично-мужественными лицами, захватывающими и завораживающими своей абсолютной антипатией к коммунизму!!!
Врезка: одураченные и осажденные бардом-битником коридорные когда-то шикарных гаванских отелей «Насиональ» и «Капри» нагло национализировали свои чаевые и уступили место целому полку грубых крепких кривоногих коммуняк — безмозглых бандитов, по совместительству курьезно коррумпированных крупье!
Врезка: предательски поджарены плантации фруктов! Пеоны, которых заботливо защищала альтруистическая американская экономика равноправия, оказались подавленными, перебивающимися на пособие, обреченными на обнищание и обобранными, рабами в ожидании подачек от коммунистов!
Врезка: Рауль «Пешка» Кастро наглым образом наводнил Флориду гигантскими грудами губительного героина, адского зелья, ради коего одурманенные оным пойдут на что угодно, чтобы заполучить смертоносное снадобье! Он опирается на здешних рабов иглы: кубинских эмигрантов, готовых распространять канцерогенное кредо Кастро среди затерянных, заблудших зомби, променявших трезвость и терпение на затуманенность и задурманенность!
Врезка: растет количество кубинских беженцев и местных патриотов, которые составляют очевидное исключение из тех, что пассивно поддались подвоху бородатого барда-битника. И вот сейчас в Майами и по всей Флориде они вербуют сторонников в свои ряды. Эти люди — тренированные терпеливые тигры, которые заработали свои черные и оранжевые — но не красные! — полосы в джунглях переполненных кутузок Кастро! День за днем все больше и больше подобных людей прибывает на американский берег, и они жаждут как можно скорее на законных основаниях подхватить вслед за всеми медоточивую мелодию нашего национального гимна.
Ваш корреспондент беседовал с американцем по имени Большой Пит, убежденным антикоммунистом, который в настоящее время тренирует кубинских боевиков, готовых в дальнейшем бороться против Кастро. «Все дело в патриотизме, — заявил Большой Пит в интервью нашему корреспонденту, — неужели вы хотите, чтобы в полутораста километрах от вашего побережья правил коммунистический диктатор? Лично я — нет, так что я стал членом Армии освобождения Кубы. И мне бы хотелось сообщить, что приглашение вступить в наши ряды распространяется на всех кубинских беженцев и граждан Америки кубинского происхождения. Вступайте в наши ряды! Если будете в Майами — наводите справки. Местные кубинцы вам живо все растолкуют».
Если такие, как Большой Пит, берутся за дело, то Кастро пора подыскивать другую работу. Эй! Я знаю пару кофеен в Венисе, которые не прочь взять на пол-ставки бородатого барда-битника — развлекать кайфующих кофеманов. Что, Фидель, — как тебе идейка? Нравится?
Помни, дорогой читатель — ты узнаешь это первым: конфиденциально, без протокола, строго секретно.


Русская коммуникация всегда осложнена. Не только внешними причинами, не только необходимостью шифроваться от цензуры.


Вставка: документ.
19.10.59.
Личная записка: Эдгар Гувер — Говарду Хьюзу.

Дорогой Говард,
мне весьма понравилась статья «Непревзойденного знатока политической жизни» в номере от пятого октября. Конечно, кое-что там притянуто за уши, но если отбросить бульварщину, статья обретает видимую политическую значимость.
Ленни Сэндсу удалось в полной мере овладеть спецификой стиля «Строго секретно». Да и пропагандист из него вышел весьма многообещающий. Я нахожу подсознательные намеки на контору «Тигр» славным дополнением для посвященных; особенно же меня порадовала высокая оценка деятельности нашего прагматичного друга Пьера Бондюрана.
В общем и целом, номер получился отличным.
С наилучшими пожеланиями.
Эдгар


В одной из ранних новелл «Разговоры» (1911) Тэффи пишет, как чудесно, когда есть балерины-босоножки вроде Айседоры Дункан, которые умеют разговаривать ногами: русским людям это дар судьбы, они ведь совершенно не умеют разговаривать словами. И тут же рассказывает, что недавно слышала, как в поезде пожилой офицер разговаривал с барышней. И разговаривал он с ней только о том, что на дачах не бывает хорошего молока, а привозят из Петербурга. А хотел он ей сказать, что нынешние барышни глухи, черствы и испорченны, а она ему – что она одинока и ей страшно, но сказать это впрямую они не могли и только обменивались дурацкими, ни к чему не ведущими спорными репликами. Полная разобщенность. Полная неспособность коммуницировать, полное нежелание услышать собеседника – это одна из ключевых тем Тэффи что в России, что в эмиграции.


Вставка: документ.
30.10.59.
Отчетный доклад: Джон Стэнтон — Кемперу Бойду.
С пометкой: ПЕРЕДАТЬ ЛИЧНО В РУКИ.

Дорогой Кемпер,
вкратце информирую о кое-каких недавних политических решениях. Тебя по-прежнему невозможно поймать, засим отправляю это с нарочным.
В первую очередь сообщаю, что высшие чины нашего ведомства теперь убеждены в том, что масштабы кубинской проблемы отныне будут лишь возрастать. Хотя недавние президентские ассигнования были невелики, есть большая надежда на то, что последовательность политики Кастро заставит-таки Белый дом увеличить расходы на ее решение. Если перефразировать нашего большого друга Непревзойденного Знатока: «никто не хочет, чтобы в полутораста километрах от вашего побережья правил коммунистический диктатор». (Мне бы так доклады писать, как он пишет статьи в «Строго секретно».)
Мистер Даллес, замдиректора Бисселл и избранные эксперты в области кубинской политики начинают разрабатывать план вторжения на территорию Кубы либо в конце 1960-го, либо в самом начале 1961 года. Предполагается, что к тому времени Управление будет обладать армией отборных, тренированных, базирующихся на территории США кубинских эмигрантов и наемников и что общественное мнение будет на нашей стороне. Общая идея такова: высадить на побережье морской десант при поддержке с воздуха, с баз ВВС, расположенных на побережье Мексиканского залива. Я буду держать тебя в курсе дальнейших разработок данного плана. А ты меня — в курсе дел нашего друга Джека. Если эти планы останутся в силе до 20 января 1961 года, есть шанс, что именно ему и предстоит их одобрить либо зарубить.
Со дня нашего последнего разговора к берегам Флориды и Луизианы прибыли еще одиннадцать барж с кубинскими беженцами. Наши сотрудники на местах занимаются этими людьми и распределяют их по различным тренировочным лагерям. Многие из тех, кто отказался от помощи Управления, скоро прибудут в Майами. Мне будет интересно узнать, выйдут ли на кого из них сотрудники нашего подразделения. Как тебе, конечно, известно, блессингтонский лагерь формально готов принять новобранцев. Я одобрил решение о принятии Дуги Фрэнка Локхарта на должность управляющего лагерем, и мне кажется, самое время сместить ось деятельности нашего подразделения на тренировки в Блессингтоне и бизнес в Майами. Немедленно накажи Чаку Роджерсу и Питу Бондюрану, чтобы занялись этим, и пусть Пит Бондюран отправит мне с курьером отчет в течение шести недель.