Я прилетел на Новый Марс, чтобы провести некоторые исследования для подготовки одной серьезной работы. Новый Марс — и это я могу вам сообщить без риска изменить будущие события — является прародиной белатринцев. Подобно моей расе, они привыкли пользоваться телами. Мне хотелось изучить их происхождение. Ваша жульническая игра, — за которую я никогда не смогу вас в достаточной степени отблагодарить — дала мне столько сведений о людях и их образе мыслей, что теперь я могу с точностью до 90 процентов предсказать исход войны между людьми и белатринцами и с точностью до 60 процентов — дату ее окончания. И теперь я крупно, очень крупно выиграю, причем, нечто намного более сложное, могущественное и прекрасное, чем деньги, но достаточно близкое к ним, чтобы вы смогли понять мой восторг.
ЖЕНИХ. Да?
С наилучшими пожеланиями,
ЛЕНА-РЕКЛАМЩИЦА. Да! У нас каждое утро — тренинг! Строимся все, агенты, — и хором рекламный текст, и еще кое-что — хором...
Сэмюэл Миллар.
ЖЕНИХ. Что?
Я обратился к властям. Сперва меня никто не хотел слушать — кто станет верить старому мошеннику? Но платиновый свиток и лужа слизи заставили их изменить первоначальное мнение.
ЛЕНА-РЕКЛАМЩИЦА. Это секрет!
Но где бы вы ни жили, вы, разумеется, все это видели в выпусках новостей. Как только меня ни называли — от архипредателя и идиота, которого облапошил неизвестно кто и неизвестно откуда, до спасителя, выявившего существование тайной (и наверняка зловещей) силы, заинтересованной в делах и судьбе человечества. Немало было также написано/передано/телепатировано на тему о том, что мы сможем узнать о белатринцах, если Новый Марс и в самом деле их родная планета.
ЛЮБА-РЕКЛАМЩИЦА. Да просто самовнушение, там, фразы такие, что у нас, типа, все получится, мы самые лучшие... А то, знаете, некоторые встанут поперек улицы и молчат, потом вечером приходят обратно с товаром и плачут... а потом кризис личности начинается...
ЛЕНА-РЕКЛАМЩИЦА. И даже на психосоматическом уровне проблемы...
Власти на Земле позволили мне оставить деньги себе, и это хорошо, потому что мне придется начинать новую жизнь на другой планете. Немало людей посходило с ума от отчаяния при мысли о том, что существует некто, уже знающий исход войны. Возникло несколько новых религий, трактующих этот факт или с абсолютным оптимизмом, или с абсолютным пессимизмом. Другие, решив, что Миллар был белатринским шпионом или пси-агентом, отдали все силы военным проблемам.
Невеста всхлипывает.
А что думаю я? Полагаю, Миллар был именно тем, кем назвался — очень и очень азартным игроком. Еще я считаю, что он немного смухлевал. А оставив для меня платиновый свиток, из-за которого поднялась вся суматоха, он, должно быть, что-то изменил в игре. Готов поспорить, что правила это запрещали, а его поступок был жестом, ускользнувшим от внимания крупье.
ЖЕНИХ. Ты чего?
Вот только… никак не могу понять, кому он подыграл — нам или белатринцам?
НЕВЕСТА. Представляешь — каково им — старушкам? Когда были молодыми — прокладок не было! А теперь они им и ни к чему! Целое поколение — потерянное! Они же с каждой рекламой вот этого всего — озлобляются! И все дальше и дальше... от нас!
Лес.
Перевел с английского Андрей НОВИКОВ
Тихая опушка. Ветер то и дело качает сосны. Ни души вокруг. Из-под самой верхушки ели выныривает девушка в красной пидарке. Из-под другой такой же высокой ели вылетает ей навстречу милиционер. Едва касаясь веток своими белыми носочками, они порхают от одного дерева к другому. Завязывается бой в небе.
Тридцать случаев майора Земана
Мой второй день в Сочи начался так же, как и первый, — с побега! На двери была приколота записка — «Дорогой мой муж! Не вижу тебя уже неделю! А ведь у нас отпуск! Неплохо было бы вместе позагорать, да и детям...» Дальше бумажка заканчивалась, как и сам текст. Что это: да и детям... может, это значит: дай детям. Я подошел к коечкам и дал детям по сто долларов каждому. Младшему — двести. Эти маркие бумажки я засунул ему в модельку «Порша» сочинского производства и с чистой совестью пошел зарабатывать другие такие же бумажки.
На второй день мне, наконец, сказали, как называется фильм. Так же, как и эта глава. Оказывается, вгиковцы затеяли римейк известного чешского сериала «30 случаев майора Земана». Я был его двадцать седьмым случаем, — милиционером-маньяком, которого в конце фильма майор Земан топит в море.
— А почему у чешского милиционера польская форма? — спросил я у пожилой женщины, которая подшивала плавочки в вагончике.
— А я ебу?.. — ответила мне старушка. — Вон, у нас Наташа костюмы утверждала, у нее и спроси.
Я вдруг решил докопаться до истины, нашел Наташу и спросил:
— Вот, ваша помощница не ебет, а мне интересно!
— Постыдились бы, молодой человек, женщине семьдесят лет, что она может?! Нашли у кого спрашивать!
Потом Наташа мне все объяснила, что если мне надо, спрашивать надо напрямую у нее и у Нинки, которая хлопает хлопушкой. А другие не особо могут мне в этом помочь! А если я костюмом недоволен, так они перешьют... за деньги.
— А вообще, чо ты паришься, думаешь, кто смотрит эти сериалы, они понимают разницу между польским милиционером и чешским?!
— Хотелось бы на это надеяться!..
— Руководство нашей кинокомпании уже ни на что не надеется, поэтому в следующем году мы планируем снимать машины на автостраде, замерять их скорость и высылать штрафы.
Я ушел в себя и стал готовиться к роли. По этой самой роли я не появлялся всю серию. Майор Земан, в которого, кстати, играл великий русский актер, выпускник ВГИКа, Артемий, видел только последствия бурных припадков моего персонажа. И только в конце фильма мы встречаемся с Артемием-майором-Земаном у моря, и он меня топит. Тут, конечно, была сложность, потому что я не умею плавать, а Тит умеет. Тит наверняка не заикался о дублере, а я решил заикнуться. Я вышел к съемочной площадке и ужаснулся. Площадка была пустая, и только одна женщина стояла и плакала. Как выяснилось, это была исполнительный продюсер, Стася. У Стаси было много причин плакать, я их не знал, а еще Стася сказала, что теперь она точно ответит жопой перед инвесторами, потому что второй день группа простаивает. Оказывается, режиссер картины, а вместе с ним и оператор, только-только оправившийся от недавней люли, позавтракали на радостях айраном в местном ресторане «Анчар». Стася рыдала, потому что думала, что теперь они точно не выживут, и кто будет доснимать и переснимать снятое, она не знает, потому что:
— Лето ведь! Ле-то-о-о-о!!! Какой хуй летом свободный?!! Все заняты!!!
Я успокоился, что мне, наверное, не придется тонуть, и побрел по берегу, как званый гость Садко, посмотреть товар приморский. У самой большой волны, на берегу, стоял великий русский актер, с которым я не должен был встречаться до самого последнего кадра. Он о чем-то говорил с морем, настраивался на роль, так, как учили его во ВГИКе.
— Артемий... расслабтесь, Артемий, режиссер с оператором никак просраться не могут, съемок сегодня не будет... — Я говорил громко, и нормальный человек меня точно бы услышал, но только не великий актер в период вживания в роль! Да! Сколько таких майоров Земанов мы пропустили за чашкой чая или за поздним ужином, включая телевизор как фон, как нечто второстепенное в нашей жизни. А ведь все эти майоры — актерища! Как упоенно они играют жизнь, непридуманную, высокую, — похожую на бестолковый шум моря... Я не стал дальше надоедать Артемию и решил, что и правда, лучше нам, как в кадре, нигде больше не встречаться.
У ларька с ракушками от сглаза на глаза мне попалась молодая актриса Зиночка. Так она мне представилась и сказала, что играет там же, где и я, — польскую проститутку, которая, проституируя в Праге, попадается на проституции в проституцком квартале Праги. Зиночка предложила мне съездить на дачу Сталина и посмотреть, как люди жили на даче давным-давно. Я согласился, ведь делать было нечего, завтра вечером домой, под Выборг, должны же быть у меня какие-то воспоминания о Сочи! На секунду я подумал о не своей жене и детях, но тут же опомнился и помчался с Зиночкой на автобусе по серпантину вверх за приключениями.
Михаил Тырин
На даче Сталина экскурсоводы, от чьих услуг мы отказались, попросили нас не шуметь, потому что на дачу иногда пускают отдыхать туристов, которым негде спать и купаться. И они как раз легли спать, когда мы с Зиночкой приехали. Мы бродили между кроватями и не шумели.
Истукан
Xлопоты-хлопоты…
— Да, красиво, — подумал я. — Только это очень неудобно, — ходить по своей даче и не шуметь!
Петр Алексеевич Жбанков отошел от окна кабинета и сел за стол.
— Хлопоты, — повторил он, но в голосе его несомненно звучало умиротворение.
— Какой ты забавный, Виталькин! Раньше тут никого не было, это сейчас здесь полно отдыхающих!
Помещик Дрожин, находившийся здесь же, усмехнулся, колыхнув животиком.
— Убей меня, Петр Алексеевич, не пойму я тебя, — сказал он. — Сдались тебе эти дали дальние, скажи пожалуйста! Мало тебе домашних забот?
Зиночка подтащила меня к большому окну, закрылась шторой и резко уронила меня на пол. В этот момент в комнату вошли какие-то китайские послы и официальные лица. Для них экскурсоводы не стеснялись говорить громко, все показывать и задевать спящих курортников. Курортники недовольно охали, но их заранее предупреждали, что дешевый отдых в историческом памятнике комфортным не будет! Я отбрыкнулся от Зиночки и вышел из-за шторы в зал. Экскурсия замолкла, — все посмотрели на меня. Я тоже посмотрел на себя. Мои одежда и лицо были ярко-рыжими от лака, которым, видимо, совсем недавно был покрыт пол.
— Да как сказать…
— А нечего и говорить! — убежденно заявил помещик. — Товар к тебе со всего света идет, денег — куры не клюют! И чего тебя на старости лет дурь проняла?
— Спасибо, Зиночка! — повернулся я к шторе. Зиночка металась за шторой, как привидение из японского фильма ужасов. Наверное, ей было стыдно, и она ни за что не хотела выползать из своего убежища, пока официальные лица не выйдут из залы.
— Да что ты понимаешь… — нахмурился Жбанков. — Коль богатеешь — надо расширяться, и весь сказ. Денежки — они работать должны, а не в чулке пылиться. Иначе не купец я буду, а скряга старый.
— Спасибо! — повторил я шторе еще раз. — Я люблю жену и детей! И ни на какие отношения ты, пожалуйста, не рассчитывай! Особенно на сексуальные! Со мной в частности! Спасибо за экскурсию! До встречи в проституцком районе!
— Ну хорошо. Вот пусть они здесь и работают. Снаряди еще корабли — хоть в Голландию, а хоть и по всем европиям сразу. Торговых путей — тьма тьмущая. Да вот нет, сдалась тебе эта Луна!
Китайцы открыли рты, я свой закрыл и вышел. Я ехал в гостиницу и вспоминал, как Тит рассказывал мне о жене, и том, как он ее любит. Безумно и страстно. И как было бы плохо изменить супруге, пускай и не с его членом, но от его имени, и как хорошо, что я этого не сделал, потому что лак, которым был намазан паркет дачи, приклеил мои плавки к телу, а Зиночкины волосы к полу. Я даже решил было вернуться к семье в гостиницу пораньше:
— Не Луна, — с досадой мотнул головой Жбанков. — Не Луна — планеты.
Но внутреннее благородство
Не позволяет мне так дерзко
Вас обмануть. Я человек,
Который по природе честен!..
Вы мне дадите дозволенье
Отплыть в Испанию, сеньора?
— Ну планиды. Они небось подалее Луны будут.
— вспомнил я мой любимый монолог из «Собаки на сене» Лопе Де Вега. Вспомнил и тут же передумал ехать в гостиницу, а направился в ближайшую шашлычную «Кровавый Мадрид» прожигать жизнь.
— Дальше, ближе — не в том суть! — Петр Алексеевич был раздосадован, что старый приятель не желает его понять и поднимает всю задумку на смех. — Ты погляди, какое дело затеялось! Такое строительство, что пришлось мужиков по деревням собирать, инженеров с разных городов выписывать. Большое дело делаем!
— Вот и шмякнешься ты с Луны прямо со своим большим делом, — снисходительно хмыкнул помещик, взял рюмку с наливкой и подошел к окну.
А под Выборгом случилась трагедия. Вообще, если хотите снимать фильм, знайте, — без трагедии не обойтись. Прожег кто-то жизнь под Выборгом, скурил Куст Травы. Конечно, мы успели его отснять. И безнравственные кинотеатры даже начали потирать руки, предчувствуя, какую пиар-кампанию можно организовать на этом: последняя роль и все такое... А мы просто пожалели актера. Хороший был актер. И последний гад тот, кто его скурил. Наверняка вгиковец какой-нибудь!
Дело происходило и впрямь великое. Сотни работников, лошадей, повозок окружали исполинскую трубу из не крашенного еще железа. Над двором поднимались дымы, метались искры, разносились голоса работающих. На дальнем конце, возле большого сарая, пыхтела машина, выписанная из Германии, а в самом сарае что-то шипело и скворчало. Мальчишки, точно обезьяны, облепили забор, наблюдая невиданное приготовление.
Шоссе. Лужайка. Столб.
— Устроил цирк на весь город, — пробормотал помещик. — Неужто сам на такой-то страсти полетишь?
Лена-рекламщица, жених, невеста и свидетели сидят за столом и поют. «Воткнутая» Люба-рекламщица в полусонном состоянии «клюет носом».
В дверь постучали, затем в кабинет вошел высокий и худой мужчина в очках, одетый в учительский мундир, но с инженерской фуражкой на голове.
— Заходи, Константин Эдуардович, — добродушно пригласил Жбанков. — Какая еще надобность?
ХОР.
— Стекла ставить надо двойные, — сказал мужчина.
— Да зачем двойные, ежели они и так толстые!? — воскликнул Петр Алексеевич. — Эдак я по миру пойду…
Нева нева лет ю гоу!
— Двойные надо. Для безопасности, — строго сказал мужчина.
Ю а зе уан ам сёчин фо!
— Безопасность! — вздохнул купец. — Я сам все знаю про свою безопасность, — с этими словами он покопался в столе и достал порядком истрепанный старый номер «Ведомостей». — Вот слушай, — обратился он к помещику. — «Готовить снаряд для путешествия к Луне и иным планетам следует таким образом. Взять три бочки, составить их одну над другой, скрепить болтами или скобами. В первую бочку уложить динамиту и всякого прочего пороху, чтоб было чем лететь от Земли. Во второй следует хранить пищевые запасы и багаж, необходимый в дороге. В третьей бочке должен помещаться сам путешествующий. Велите, чтоб горничная поместила туда старых перин и одеял, чтоб смягчить неизбежную при полете тряску и прочие неудобства». Все! — купец отодвинул газету, хлопнув по ней ладонью. — Все, понимаешь? Три бочки да порох с динамитом. А господин Циолковский меня разорить вздумал: стекло хитрое, трубочки, кнопочки, краники… На одно железо сколько тысяч потратил! Машин разных из Санкт-Петербурга завезли, не поверишь, аж на двадцать тыщ! Приборов каких-то из Германии выписал…
Флэш оф май флэш,
— Из Германии — только устройство для сжижения газов, — сказал Циолковский. — Остальное наше. Приборы обещал вовремя господин Попов поставить. А газета ваша… Тот, кто эту дурацкую статью написал, пусть сам в таких бочках и летает. А эфирный корабль…
Бон оф май бон!
— Дюже ты умный, Константин Эдуардович, — Жбанков сокрушенно вздохнул, глядя в сторону. — Ладно, что делать… Иди к управляющему, возьми денег. Смею надеяться, других непредвиденных расходов ждать не придется?
— Там видно будет, — блеснул очками Циолковский и вышел.
Ловс карвинг ит ин май хёрт!
— Эх, хлопоты… — покачал головой купец.
Тут он заметил, что помещик смотрит на него с испугом.
— Ты-то чего переживаешь, Дрожин? Дай-ка я тебе наливочки еще плесну.
Все хлопают в ладоши.
— Слышь, Петр Алексеевич, — проговорил Дрожин, — не летал бы ты сам, а? Пошли приказчика. Убьешься ведь!..
— Ну тебя, право. Летают же другие — и ничего!
ЖЕНИХ. Горько!
— Да кто же летает?! — вскричал помещик. — Немчура всякая, англичане… Так это еще бабушка надвое сказала — то ли летают, то ли оземь бьются. Вот давеча в «Ведомостях» писали, что немецкий корабль «Граф Цеппелин» прямо на Берлин свалился с грузом и уйму народа побил…
— Так то немцы, небось пожадничали, товару много нагрузили…
Встает, подходит к Лене-рекламщице, целует ее в губы. Все считают.
— Не летай! — тянул помещик. — Сами же нелюди к нам свои товары возят, вот и торгуй с ними…
ЛЕНА-РЕКЛАМЩИЦА. Ты чо... ты чо встал-то?
— Да я торгую, — протянул Жбанков, — только сколь же нам по их цене товар сбывать! Они хоть и нелюди, а за копеечку удавятся!
ЖЕНИХ. Так твоя любовь меня вылечила! Кудесница!
— Вот ведь принес их нечистый на нашу голову! — в сердцах произнес помещик. — Жили не тужили, а надо ж: прилетели невесть откуда, торговлю затеяли…
НЕВЕСТА. Моя любовь его искалечила, а твоя вылечила! Теперь он — твой!
— А теперь и мы к ним заявимся, а то опять англичане да французы всю торговлю под себя подомнут. Без посредников дело вести буду!
— А губернатор что скажет? — округлил глаза помещик.
Одноглазая девушка просыпается, поднимает голову.
Купец только хмыкнул.
— Губернатор в доле, — сказал он победоносно. — Пятьдесят тыщ на корабль дал!
ЛЮБА-РЕКЛАМЩИЦА. Дорогие покупатели, как раз сегодня наша фирма предлагает вам... попробовать приятность... с мягким вкусом водки...
— Эх, Петр Алексеевич… — вздохнул Дрожин и только головой покачал. — Мастак ты людей уговаривать…
СВИДЕТЕЛЬ. Машина! На исходную!
Дрожин встал, оправил сюртук.
— Хороша у тебя наливочка, Петр Алексеевич, но пора и честь знать. Опасаюсь, без меня в усадьбе мужики вишню пересушат. Вишню я сушу, — пояснил он. — Повезу на продажу. Вишня хорошая в этом году. Не пожелаешь у меня купить?
У столба припарковывается иномарка с надувным колобком. Невеста усаживает жениха в коляску, девушки берут поднос с водкой, свидетели улыбаются. Из машины выходит мать. Одноглазая девушка машет матери.
— Там посмотрим, — сказал купец.
— Смотри, Петр Алексеевич. Бывай, значит.
ЛЮБА-РЕКЛАМЩИЦА. О, мама!
* * *
МАТЬ. Привет, пираты!
Последние приготовления завершились только через месяц. Не откладывая дела в долгий ящик, Жбанков велел инженерам готовить снаряд в дорогу немедля. Вот тут и состоялся у него один разговорчик с экономом и управляющим.
— На неделе уже отчаливать будете, а с кем лететь собрались? — спросил эконом.
Из машины выползает быковатый крупный парень без шеи, но с улыбкой. Его глаза бегают, а сам он напоминает русского сына Джека Потрошителя.
— Тебе какая забота? — изумился купец.
— Надобно знать! — значительно сказал эконом.
— Ну, положим, Гаврюху беру — приказчика. Мужиков возьму, человек пять, в помощники.
— Мужиков… — эконом сдвинул брови. — Должно быть, шибко смекалистые у вас мужики, ежели хотят снаряд от Земли поднять и к планетам направить.
ПАРЕНЬ. Здравствуйте!
— К чему ты это?
МАТЬ. Вот, познакомьтесь, — Касик! Между прочим, Касик спас меня от маньяка!
— Снаряд не упряжка, — вмешался в разговор управляющий. — Его вожжами не постегаешь. Кто этой махиной рулить будет?
СВИДЕТЕЛЬ. Отлично! Проходите... Девочки!
Купец при этих словах сильно почесал бровь. Об этом он и не подумал. В самом деле, следовало взять с собой хоть одного ученого человека, чтоб найти дорогу и разобраться во всех трубочках и гаечках, что накрутил господин Циолковский.
ЛЕНА-РЕКЛАМЩИЦА. Вот!
Протягивает Касику стакан.
— Требуется пилотов выписывать, — сказал управляющий.
КАСИК. Спасибо, я за рулем!
СВИДЕТЕЛЬ. Дурачок! Тут свадьба!
— Ну так выпишем, — вздохнул Жбанков. — Вот ты и выпиши, да поскорей.
НЕВЕСТА. Наша земля — это большой космический корабль! И все мы — земляне — за рулем! Так что теперь — не пить?!
— Из Англии?.. — спросил эконом, нехорошо улыбаясь.
СВИДЕТЕЛЬ. Давай, давай, давай, — не обижай свадьбу!
— Ну, можно и из Англии, — осторожно согласился Жбанков. — А что, наши хуже?
СВИДЕТЕЛЬНИЦА. Да, пожалуйста! Выпейте за здоровье молодых, не побрезгуйте!
— Наши лучше, — ответил эконом. — Но из Англии дешевле.
— Намного?
МАТЬ. Давай, Касик! Это мои дети — они тебе так благодарны, что ты меня спас в такой день!
— Копеек на десять.
— Велика разница! — усмехнулся купец.
КАСИК. Ну ладно...
— Как сказать… Ежели пилотов будет трое, — а меньше и невозможно, — то в час на них уже и целых тридцать копеек выйдет. День да ночь — двадцать четыре часа, сами изволите помножить. А лететь вам…
— Постой-постой! — выпучил глаза Жбанков. — Ты говоришь, десять копеек в час? В ЧАС?!
Касик берет пластиковый стаканчик с водкой.
— Да не десять… По полтора рублика в час нынче англичане просят. А немцы — те и поболее.
— Полтора рубля в час! — набычился купец. — Побойся Бога, Николай Гаврилыч!
КАСИК. Ну, раз так, — в общем, — чтобы крепкая семья у вас была и так... как бы... за будущее России!
— А сколько же положить? — спросил эконом.
— Ну, может, в день копеек шестьдесят, — проговорил Петр Алексеевич.
— За шестьдесят копеек извозчика ломового извольте нанимать. Да и то самого плохонького. Из Москвы или Питера выписывать в два раза дороже выйдет…
Касик пьет.
— Подите, братцы, — сказал Жбанков, махнув рукой. — Мне посидеть надо, покумекать.
МАТЬ. Касик — агитатор, вон, видите!
Когда они вышли, Жбанков вскочил и начал возбужденно кружить по кабинету. Известие о почасовой оплате подрубало весь прожект на корню. Никаких барышей не хватит, чтоб умерить непомерный аппетит пилотов. Но снаряд уже построен, и весь город наслышан, что купец Жбанков полетит к планетам. Отменить — потеряет и деньги, и уважение. Всякий скажет: «Э-э-э, Жбанков… Кисель, а не мужик — весь уезд взбаламутил, деньги истратил, а вышел пшик». Нет, так нельзя.
Показывает на надувного колобка, свидетель читает.
Петр Алексеевич подошел к окну и посмотрел на гигантский корпус, вытянувшийся, что твоя каланча. Он был уже покрашен, и теперь работники выводили на боку большими затейливыми буквами: «Князь Серебряный».
Через пару минут он завидел внизу рыжие вихры своего приказчика Гаврюхи и немедля позвал его к себе. Гаврюха — молодой, но честный и смекалистый парнишка — быстро поднялся и замер перед купцом.
— Ну вот что, Гаврюша. Ступай-ка безотлагательно в депо и найди мне троих мужиков, чтоб лететь со мной к планетам. Они все ж к технике касательство имеют. Скажи, даю по сорок копеек в день. Ежели не захотят — сули по пятьдесят. А совсем худо будет — была не была — рупь в день и процент с торговли, кто станет помогать.
СВИДЕТЕЛЬ. Голосуй за Енотова...
Гаврюха кивнул и выскочил за дверь.
К вечеру он вернулся с хорошими новостями. Троих мужиков он нашел, те согласились лететь за шестьдесят копеек. Гаврюха не стал, правда, уведомлять барина, что мужики показались ему какими-то чудными.
Мать потчует Касика салатом. Девушки наливают.
— Завтра утром их ждите, придут, так сказать, для зрительного знакомства, — заключил приказчик. — Смею заверить, отбудете скорее в компании, нежели в одиночестве.
— Как так «отбудете»? — удивился купец. — В каком таком одиночестве? Да ведь ты со мной полетишь.
ЖЕНИХ. Енотов — это так колобка зовут?
КАСИК. He-а! Это так депутата зовут, я за него агитирую! В принципе — мне все равно, что на колобке написано, лишь бы платили!
Улыбка у Гаврюхи мигом съехала набекрень, а после и вовсе пропала. Он по привычке кивнул, правда, как-то деревянно, и пятясь выбрался из кабинета, едва не сбив притолоку.
МАТЬ. Давай за Енота! За человека, который платит!
— Ишь… — усмехнулся Петр Алексеевич.
В тот же вечер под впечатлением от такой новости Гаврюха напился в лоск и ходил по кабакам, говоря всем, что барин увозит его к планетам. Мужики его жалели, угощали вином и вздыхали, сокрушенно качая головами.
Касик пьет.
Но наутро он опять стал бодр, весел и услужлив. Гаврюха умел примерно слушать хозяина.
* * *
СВИДЕТЕЛЬ. И что — прибыльное дело — надувать?
Как ни был далек день отбытия, а подкрался он быстро и неожиданно. Проснувшись однажды утром, Жбанков сообразил, что сегодня, и ни днем позже, пора в путь.
КАСИК. Нормальное!
Начальствовать над пилотами был поставлен инженер Меринов, которого порекомендовал господин Циолковский.
ЖЕНИХ. А депутата не сламывает, что он — колобок...
КАСИК. Не хотите колобок, можно на дирижабле вашу рекламу разместить... У меня фирма — «Легкое дыхание»! Мы размещаем рекламу на надувных фигурах и дирижаблях!
Сами же «пилоты» на купца большого впечатления не произвели. Мужики как мужики. Один — Степан — большой, широкий, бородатый кузнец из деревни. Был он, правда, несколько сгорблен и вечно угрюм. Петр Алексеевич узнал загодя, что у Степана в деревне сгорела изба. Тот подался от такой беды в город, но и тут не нашел себе утешения. Потому и согласился хоть к планетам, хоть к черту с рогами. Был еще дед Андрей. В его внешности заключалось что-то бестолковое. Вечно он прохаживался, посмеивался, крутил цыбарки. Когда все вокруг работали, не мог найти себе дела, если только лбом его в это дело не ткнуть. Однако раньше состоял помощником у польского кондитера и научился от него кашеварить да железками ворочать.
НЕВЕСТА. А кому она в небе твоя реклама нужна?
Про третьего мужика, едва лишь на него поглядев, Жбанков подумал: «Бес в нем сидит». Мужика звали Вавила, был он малого росту, с руками и ногами не то чтобы кривыми, но этакими выгнутыми. Рыжие, чрезвычайно запутанные волосы сидели на нем, словно навозный шлепок, плотно облепливая неровности головы. Выпученные глаза вращались и сверкали, как у зверя, который приглядывается к окружающим на предмет закусить. Похоже, был он человеком задиристым и норов крутой имел.
Девушка с перевязанным глазом улыбается каждому слову Касика, наливает ему очередную порцию.
Как бы там ни было, иных «пилотов» Гаврюха найти не сподобился. А между тем пора было в дорогу.
Утром, подойдя к окну, Петр Алексеевич почувствовал необычное волнение. Он увидел свой снаряд, который возвышался на заречных лугах, подобно колокольне. Туда его переволокли недавно на лошадях, причем пришлось делать изрядный крюк: через Мясницкий переулок напрямую груз не проходил по причине чрезмерной своей длины, а Смоленская улица оказалась перегорожена упавшим деревом. Убрать дерево городское начальство еще не успело, но приставило к нему жандарма для избежания нежелательных происшествий. Потом отдельно спасательную люльку перетаскивали и к снаряду крепили. Не хотел на нее Жбанков тратиться, да инженеры настояли и господин Циолковский рекомендовал на случай, ежели какой шальной небесный камень повредит снаряд. В люльке той все и уцелеют, да и до дому худо-бедно доберутся.
КАСИК. Так буквы же большие. Их с земли хорошо видно, тут же как срабатывает, — чисто человеческое любопытство, они видят в небе чудо какое-то, голову задирают, рассматривают, а вместе с чудом, то есть с дирижаблем, они и рекламу читают, то же самое с колобком, — клюют... так сказать... потребляют дозу рекламы!
После девяти часов за речку потянулся народ. Все знали, что купец Жбанков собрался лететь, и каждый желал увидать это своими глазами. Издали людишки, окружившие «Князя Серебряного», походили на копошащиеся точки, и всякую минуту их число росло, пополняясь от дорог-ручейков.
МАТЬ. Ты, Касик, прямо как мы! Мы тоже чудо... раздуваем!
Полдесятого заехал Меринов. Жбанков распрощался с семейством. Когда они подкатили на коляске к кораблю, народу было, как на ярмарке. Не хватало только каруселей и петрушек с дудками. Кроме стариков и мальчишек, можно было заметить и людей солидных, дворян, чиновников. Поговаривали, что даже сам градоначальник будет следить за отлетом из окна своего дома.
КАСИК. У меня еще много идей в рекламном бизнесе! И все в основном малобюджетные, — только насос и воздух!
Не успел Жбанков соскочить с подножки, как к нему направился учитель Семенюка, который поздоровался и затеял разговор:
СВИДЕТЕЛЬНИЦА. Это очень... очень может быть прибыльным, на носу выборы!
— Осмелюсь спросить, не будете ли в научных целях делать дагерротипы?
— Разберемся, — неопределенно ответил Меринов.
— Рекомендую также взять с собой в дорогу аппарат для съемки синематографических лент, — продолжал учитель.
Жбанков ответил невнятным бормотанием, и учитель отстал. Купец чувствовал себя неважно, отчего-то его мелко трясло, в груди то и дело противно холодило. А сотни обращенных к нему взглядов делали самочувствие и вовсе невыносимым.
Тычет пальчиком в небо.
— Пойду проверю, все ли на месте, — сказал Меринов и оставил купца одного.
Вслед за инженером последовал кучер, затаскивая в снаряд багаж. Купец глянул ему в спину, и ему вдруг стало обидно, что какой-то кучер заходит вперед него.
Конечно, Петр Алексеевич был в снаряде и раньше, еще в разгаре строительства. Внутреннюю обстановку и расположение комнат он нашел вполне удовлетворительной и даже начал прикидывать, где быть гостиной, где кухне, где людской. Однако господин Циолковский в тот раз прогнал его.
После молебна приблизился полицмейстер, крутанул ус и внимательно оглядел корабль.
СВИДЕТЕЛЬНИЦА. Насос и воздух — это очень сейчас актуально... много потребуется усилий, чтобы надуть!
— На порохе полетите? — прищурился он.
ЛЮБА-РЕКЛАМЩИЦА. Мужчина, вы пьете?
— Никак нет, — ответил купец раздраженно, про себя подумав: «На курином помете!» — На керосине особом и на жидком воздухе.
КАСИК. А вы не видите?
— Я так и знал, что на керосине, — сказал полицмейстер. — Пойду велю пожарную команду позвать. Как бы сено не загорелось.
МАТЬ. Она не видит, у нее глаз проткнут!
Подходили еще люди, что-то спрашивали, участливо заглядывали в глаза, трясли руку. Жбанков видел их, словно в тумане, и отвечал часто невпопад.
КАСИК. А, простите, пью!
Вернулся инженер.
— Все готово, — сказал он. — Можно лететь!
ЛЮБА-РЕКЛАМЩИЦА. Дорогие покупатели, сегодня мы предлагаем вам попробовать продукцию торговой марки «Тревога»! Водка с приятным... с мягким...
— А что, — спросил Жбанков, — сам Константин Эдуардович не будет наблюдать?
— Его к губернатору вызвали, — услужливо сказал кто-то из присутствующих. — Губернатор тоже, говорят, хочет к планидам лететь…
Возникает пауза. Никто не ожидая, что девушку так переклинит в самый неподходящий момент.
Жбанков нахмурился. Хитер губернатор, мало, что в долю вошел, хочет свое дело затеять! Вовремя, ох, вовремя купец летит…
В последний момент откуда-то выскочил помещик Дрожин.
— Петр Алексеевич, душа моя, думал уж не успею! — воскликнул он, сжимая купца в объятиях. — Лошадей едва не загнал.
— Да что ты право! — рассердился Жбанков. — Чай не на войну провожаешь!
— Ты, Петр Алексеевич, как полетишь, то про себя думай, что я загадал для нас бутылочку наливки, своей, вишневой. Как вернешься — нарочно для тебя достану, и мы ее с тобой порешим. Верно?
МАТЬ. Родная моя! Кто ж так водку рекламирует?!
Тут уж растроганный Жбанков сам приобнял его, задержался на миг, хлопая по плечу, а после перекрестился и шагнул в темный провал, зиявший на боку «Князя Серебряного». Тотчас Степан громко захлопнул за ним железную дверцу, накрепко закрутил запорное колесо.
В полутьме, хватаясь за холодные скобы, Жбанков взобрался к своей каюте, где ему надлежало пребывать до конца путешествия. Багаж уже был здесь.
— Ты, барин, сразу ложись на лавку и лежи там, пока не позовут, — сказал Степан хриплым басом. — А мы уж не посрамим.
Жбанков нащупал в полутьме широкую койку, обитую мягкими кожаными подушками, и завалился на нее вместе с сапогами. Пахло, как в кузнечной мастерской, и к тому же доносился звон и лязг, словно поблизости катали стальные болванки. Между ударами купец прослышал какой-то визг, похожий на плач бездомного щеночка. Потом понял — за стеной скулит Гаврюха. Его тоже оставили одного в железном узилище.
Выхватывает у девушки бутылку.
А через минуту Петр Алексеевич перестал слышать и звон, и Гаврюхины стенания, потому что в снаряде заурчали насосные машины.
Все задрожало. Послышалось сперва негромкое шипение, которое быстро переросло в такой рев, что казалось, сама Земля разлетается на куски. Снаряд уже не дрожал, а трясся всей своей громадой, а рев все нарастал и крепчал. Жбанков вдруг почувствовал, что сейчас умрет. Груди стало тяжело, словно на нее насыпали сажень земли, уши заложило, уже казалось, что ревут трубы иерихонские и вопят черти. Тут Петр Алексеевич сам проклял себя, что законопатился в этой железной могиле и себе, и людям на погибель…
МАТЬ. Ты со своей улыбкой свинячей тампаксы рекламируй! Или порошки для супа! А нашу, родную, просто налей и поднеси! За нее и запах говорит, и цвет! Ведь это наш народный цвет! Чистый, как слеза! Прозрачный, неуловимый! Это у них там Гинессы! Бейлисы! Черные! Тьфу! Черные у их напитки, как и душонки их черные! А наша! Белая! Родная! Тут и говорить ничего не надо! Человек выпьет и сам заговорит! Пей, Касик! Водка «Тревога» — когда, блядь, душа просит!