— Хорошо, Давид.
— Чудики шукшинские, зачем вы этим занимаетесь? Денег не заработаете! — Свидетель нырнул к приоткрытому окну и стал тянуться к Ивану, а, дотянувшись, стал тыкать ему в грудь своим измазанным лесными ягодами кулачком. Тит попытался закрыть стекло, но в старом «Порше» не было автоматических стеклоподъемников. Тит крутил крутилку, а Свидетель продолжал тыкать Ивану в грудь. — А тебя еще и проверять будут, что на чо ты тут наснимал!
Он улыбнулся:
— А чо меня проверять?
— А теперь расскажи мне о Новом Орлеане.
— А ничо!!! Эх... мальчики!!! Весь наш кинобизнес — это как ставка в казино. Поставил — выиграл, поставил — проиграл. Играешь всю ночь — завтрак бесплатно!
Обед удался на славу. Стол накрыли у окна, и Кабаков — впервые за много дней — почувствовал, как его отпускает напряжение. Снаружи, за окном, в огромной излучине реки, сверкал огнями Новый Орлеан, а здесь, внутри, перед окном, была Рэчел, горели свечи, и в их мягком свете ее глаза сияли нежностью. Она говорила ему о том, как впервые, ребенком, приехала сюда с отцом и чувствовала себя взрослой и важной дамой, когда отец повел ее в ресторан «У Антуана», а официант, как только увидел, что она входит в зал, незаметно подложил на ее стул подушку.
— Возможно, возможна и другая возможность — выговорил я, то есть Тит.
Они решили устроить потрясающий обед «У Антуана» вечером 12 января или в какой-то другой день, когда Кабаков закончит свои дела. Они пили великолепное «Божоле». Они строили великолепные планы. Им было хорошо вместе. И кровать была большая и удобная. Они были счастливы. Рэчел заснула улыбаясь.
— Тогда это гоп-стоп... Думаешь, лучше?
Она вдруг проснулась посреди ночи и увидела, что он сидит, опершись спиной об изголовье кровати. Она пошевелилась, и он рассеянно погладил ее по голове. Она поняла, что мыслями он сейчас далеко отсюда.
— А мне похую. Я не бизнесмен и никогда им не буду! Я просто думал, что у бизнеса есть законы... люди придумывают идеи, потом придумывают, как это продать... система...
— Хуема! Казино или гоп-стоп. И третьего пути нет. Самые-самые богатые, думаешь, кто?.. Обычные люди... кому просто повезло. Или ставка сыграла, или не наехали, когда нашел дырку, из которой нефть бьет!
Грузовик с бомбой прибыл в Новый Орлеан в одиннадцать вечера 31 декабря. Водитель проехал по федеральному шоссе номер 10, мимо «Супердома», до пересечения с шоссе номер 90, свернул на юг и остановился недалеко от пристани на Талия-стрит, под мостом Миссисипи-Ривер-Бридж, в районе совершенно безлюдном в это время суток.
— Наверное, у них еще и голова варила? Даже ведь дырку, ее найти надо... среди множества других... ту самую, единственную! — предположил один из нас.
— Это то самое место, о котором он говорил, — сказал водитель напарнику. — Черт меня побери, если здесь есть хоть одна живая душа. И пристань закрыта.
— А ты нашел? Ту самую, единственную?
Голос, раздавшийся у самого его уха, заставил водителя вздрогнуть.
— Нашел! — хором ответили мы, думая каждый о своем найденном и единственном.
— Да, это то самое место, — сказал Фазиль, взбираясь на подножку. — Вот документы. Квитанцию я подписал.
Свидетель загоготал. Иван не выдержал и нажал на газ. «Порш» тронулся, а вместе с ним и наш назойливый друг, схватившийся за Ивана. Мы поехали между деревьев в самую чащу. Мужчина семенил в такт колесам «Порша».
Пока водитель просматривал бумаги, Фазиль проверил печати на задних дверях машины. Все было в порядке.
— Конечно, вы наверняка себе вообразили, что, раз искусство, так о вас будут помнить, говорить... нет... на признание не рассчитывайте... Всем не до вас! И даже потом не до вас будет! Госпремии за вклад в искусство не получите! Получат лет через сто пятьдесят музейные работники, которые какашки ваши собирали и хранили при нужной температуре, а вы губу не раскатывайте! И на статьи-рецензии не рассчитывайте! Заплюют вас все! Друзья предадут! Близкие расстроятся! Вот такие перспективы вашего кинотворчества! Такие!.. Перспективы!.. Такие!.. Пер!..
— Слышь, друг, ты не подбросишь нас до аэропорта? Есть ночной рейс до Ньюарка, нам бы хорошо на него успеть.
Свидетель бился корпусом о пни и елки, речь его становилась все более прерывистой и, наконец, он совсем уже ударился об огнетушитель, который был прикреплен к ели каким-то заботливым лесником.
— Извините, не могу, — ответил Фазиль. — Подвезу вас до места, где вы такси сможете взять.
Мы обернулись, — Свидетель валялся на траве и плакал. Но не от боли. От чего-то другого. От того, что его, наверное, в очередной раз не поняли.
— Господи, это ж десять баксов придется выложить, чтоб до аэропорта добраться!
Мы вздохнули. Но не облегченно, как это обычно пишут в романах. Облегченно вздыхают только в туалетах. А мы просто так вздохнули и погнали дальше снимать кино. Да, и еще попросили спящих в служебной машине милиционеров — посторонних на площадку не пускать.
Фазиль не хотел скандала. Он дал парню десять долларов и высадил шоферов в квартале от стоянки такси. Ведя грузовик к гаражу, он улыбался и фальшиво насвистывал сквозь зубы какую-то мелодию. Сегодня он улыбался весь день, после того как утром, в отеле «Монтелеоне», голос в трубке таксофона сообщил ему, что вертолетчик скоро прибудет. Мозг Фазиля работал живо и четко, в голове рождались новые планы, и ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы внимательно вести машину.
Шоссе. Лужайка. Столб. Вечер.
Прежде всего необходимо полностью подчинить себе этого летчика — Авада. Авад должен бояться и уважать Фазиля. Добиться этого ему — Фазилю — всегда удавалось. Затем нужно будет тщательно проинструктировать Авада и рассказать ему убедительную байку о том, как они смогут покинуть страну после завершения акции.
Пьяные, веселые — все фотографируются на память с женихом в коляске и с невестой.
Его план нанесения удара основывался в значительной степени на том, что Фазиль смог узнать на строительстве «Супердома». Вертолет «Сикорский-S-58», привлекший внимание Фазиля, был весьма заслуженной машиной, приобретенной у ВВС Западной Германии после снятия ее с вооружения. По грузоподъемности — две с четвертью тонны — он не мог, конечно, сравниться с современными «воздушными кранами», но вполне — и даже более того — отвечал намерениям Фазиля.
Для подъема груза нужны три человека: пилот, «фюзеляжник» и бригадир такелажников. Это Фазиль выяснил, наблюдая за тем, как такая операция совершается на строительстве «Супердома». Пилот зависает над грузом. Его маневрированием руководит «фюзеляжник» — такелажник, который лежит на полу в задней части фюзеляжа, глядя вниз, на груз, и переговариваясь с пилотом по рации через шлемофон.
ЖЕНИХ. Давайте все выпьем, а? — господа!
СВИДЕТЕЛЬНИЦА. Конечно, конечно выпьем! Девочки, не спим, девочки, наливаем!
Бригадир такелажников стоит на земле. Это он зацепляет груз крюком. Те, кто находится в вертолете, не могут зацеплять груз с помощью дистанционного управления. Это делается на земле. В случае крайней необходимости пилот может избавиться от груза, сбросив его нажатием красной кнопки на рукоятке управления. Это Фазиль выяснил из беседы с пилотом во время небольшого перерыва в погрузке. Пилот, темнокожий, с ясными, широко расставленными глазами за стеклами защитных очков, оказался вполне доброжелательным человеком. Может так случиться, что, познакомившись с коллегой-вертолетчиком, он разрешит Аваду побыть с ним в машине во время погрузки и полета с грузом. Это будет прекрасная возможность для Авада ознакомиться с устройством кабины. Фазиль надеялся, что у Авада достаточно презентабельный вид.
В воскресенье, в день матча, Фазиль сразу же убьет пилота и всю наземную бригаду, если те попытаются ему помешать. Авад и Далия поднимутся в вертолет, а он, Фазиль, останется на земле — в роли такелажника. Далия проследит за тем, чтобы вертолет завис над стадионом в правильной позиции и, пока Авад будет ждать команды сбросить бомбу, Далия просто взорвет ее под вертолетом. Фазиль не сомневался, что Далия пройдет этот путь до конца.
Девушки-рекламщицы разливают водку, подносят иностранцам. Ветер гуляет по этой толпе, и то и дело стаканчики с водкой вылетают из рук рекламщиц, и они наливают по новой.
И все-таки он беспокоился из-за красной кнопки. Надо бы как-то вывести ее из строя. Если Авад, вдруг занервничав, сбросит груз, весь план пойдет насмарку. Бомба не рассчитана на то, чтобы ее сбрасывали… Да просто надо будет привязать груз к крюку, и все дела! Привязать накрепко и в самый последний момент, когда Авад не сможет увидеть, что происходит под вертолетом. Фазиль не мог доверить такое важное дело какому-нибудь вывезенному с Ближнего Востока боевику. Поэтому именно он должен взять на себя роль такелажника.
СВИДЕТЕЛЬ. А закуска — мама, — салат остался?
Такая степень риска вполне приемлема. Здесь у него будет гораздо более надежное прикрытие, чем с дирижаблем в аэропорту Лейкфрант. Ему придется иметь дело с невооруженными строительными рабочими, а не с охраной аэропорта. Когда громыхнет взрыв, Фазиль уже будет ехать прочь из города, в направлении Хьюстона, к самолету, который унесет его в Мехико.
МАТЬ. Касик все слопал!
Авад до самого конца будет уверен, что Фазиль ждет его в машине у Одюбон-парка, недалеко от стадиона.
КАСИК. А чо, Касик! Вон, ягоды кругом, на деревьях! Я мигом!
А вот и гараж. Он и в самом деле стоит вроде бы в глубине, поодаль от дороги, как и говорила Далия. Заведя грузовик внутрь и заперев двери, Фазиль опустил задний борт машины. Все было в полном порядке. Он проверил двигатель автопогрузчика. Тот сразу же завелся. Что ж, прекрасно. Как только приедет Авад, а сам он закончит все приготовления, придет время позвонить Далии, велеть ей убить американца и явиться в Новый Орлеан.
Рвет с деревьев ягоды, раздает иностранцам, те благодарят и незаметно выкидывают ягоды на землю.
ЛЮБА-РЕКЛАМЩИЦА. Нашу водку можно не закусывать!
ЛЕНА-РЕКЛАМЩИЦА. Сегодня и только сегодня в придачу к нашей водке вы получаете фирменный календарик и ручку!
МАТЬ. Когда начнете пить, повесьте календарик перед собой, а ручкой удобно отмечать дни запоя!
Глава 23
СВИДЕТЕЛЬ. Ну, так сказать — чем богаты...
Ландер издал негромкий стон и пошевелился на больничной койке. Далия Айад отложила карту Нового Орлеана и с трудом поднялась на ноги. Одна ступня совсем онемела. Далия проковыляла к кровати и положила ладонь Майклу на лоб. Лоб был горячий. Она отерла ему виски и щеки прохладной влажной салфеткой и, когда его хриплое, с присвистом, дыхание стало ровным, вернулась в кресло у настольной лампы.
СВИДЕТЕЛЬНИЦА. За молодых!
Любопытно, как менялась Далия, подходя к кровати больного. Сидя в кресле, изучая карту Нового Орлеана, думая об этом городе, она могла смотреть на Ландера твердым, холодным взглядом — взглядом кошки; такой взгляд мог подразумевать самые разные возможности, и выбор одной из них зависел от того, что в каждый данный момент Далия могла счесть необходимым. У кровати Майкла ее лицо светилось нежностью и теплотой, глаза были полны тревоги. И эти противоположные состояния души были для нее совершенно естественными. Ни у кого и никогда не было такой доброй и такой смертельно опасной сиделки, как Далия Айад.
МАТЬ. Чтоб вы все сдохли!
Далия уже четыре ночи спала на раскладушке в больничной палате. Она боялась оставить Ландера, боялась, что в бреду он заговорит об их акции. Он и в самом деле бредил, но говорил всегда о Вьетнаме, о людях, ей незнакомых. И о Маргарет. А однажды он целый вечер твердил: «Джергенс, ты был прав!»
Она не была уверена, что он не потерял рассудок. Она знала — до нанесения удара остается двенадцать суток. Если она сможет его спасти, то все для этого сделает. Если нет — что ж, ведь он все равно умрет. Так умирать или иначе — какая разница?
Все пьют.
Она понимала — Фазиль торопится. Но торопливость опасна. Если Ландер не сможет лететь, а измененный Фазилем план ее не устроит, решила она, она устранит Фазиля. Бомба — слишком сложное и дорогое устройство, чтобы использовать его понапрасну, в поспешно организованной и малоэффективной операции. Бомба — гораздо большая ценность, чем Фазиль. Далия никогда не простит ему попытки уклониться от прямого участия в новоорлеанской акции. Этот его поступок вовсе не означал, что у него сдали нервы, как у того японца, которого она пристрелила перед акцией в аэропорту Лод. Все дело в его амбициозности, а это гораздо противнее.
— Постарайся, Майкл, — шептала она. — Надо очень постараться!
Ранним утром 1 января федералы и местные полицейские разъехались по аэропортам, кольцом окружившим Новый Орлеан, — в Хьюму, Тибодо, Слайдел, Хэммонд, Большой Сент-Таммани, Галфпорт, в международный аэропорт Стеннис и в Богалузу. Все утро их донесения поступали непрерывным потоком. Ни в одном из аэропортов никто не видел ни Фазиля, ни женщину.
КАСИК. О, шибануло!
Корли, Кабаков и Мошевский работали в Новоорлеанском международном и в Лейкфранте. Тоже безуспешно. На обратном пути в город настроение в машине было тяжелое. Корли проверял по рации донесения со всех пунктов въезда в страну. В них сообщалось, что ни таможенники, ни сотрудники Интерпола не смогли обнаружить ливийского летчика. Словно его и след простыл.
— Да мало ли куда мог этот ублюдок податься, — проворчал Корли, выезжая на скоростную автомагистраль.
Кабаков в мрачном молчании смотрел в окно. Только Мошевский не испытывал тревоги. Накануне вечером, вместо того чтобы отправиться спать, он посетил самое позднее шоу в ночном клубе «Хотси-Тотси» на Бурбон-стрит и теперь крепко спал на заднем сиденье. Они уже свернули на улицу Пуадра и приближались к зданию федеральных служб, когда, словно спугнутая с гнезда огромная птица, в небо из-за высоких домов взмыл вертолет и завис над «Супердомом». Под брюхом вертолета висел какой-то тяжелый прямоугольный предмет.
Подходит к матери.
— Эй! Эй! Эй, Давид! — окликнул Кабакова Корли. Он низко наклонился над рулем, чтобы взглянуть наверх через ветровое стекло, и резко нажал на тормоза. Машина, шедшая вслед за ними, сердито засигналила и объехала их справа. Губы человека за окном машины выразительно шевелились.
Сердце Кабакова дало сбой, когда он увидел вертолет, а потом заколотилось о ребра. Он понимал, что еще слишком рано, что время нанесения удара еще не настало; он разглядел, что предмет, висящий под брюхом машины, просто часть какого-то оборудования. Но этот образ слишком точно совпадал с тем, который непрестанно жил в его воображении.
Посадочная площадка находилась на восточной стороне «Супердома». Корли припарковал машину метрах в ста оттуда, за штабелем балок.
— Если Фазиль следит за этой площадкой, хорошо бы, чтоб он вас не узнал, — сказал Корли. — Пойду раздобуду пару-тройку защитных шлемов.
КАСИК. Ну, ты, мать, — Пиночет прямо! Ты вот их обругала, а они тебе денежку подарили...
Он исчез на стройплощадке и через несколько минут вернулся с тремя желтыми пластмассовыми шлемами, снабженными защитными очками.
СВИДЕТЕЛЬНИЦА. Один ты, Касик, ничего еще молодым не подарил!
— Возьми полевой бинокль и поднимайся на купол, туда, где прогал открывается прямо над посадочной площадкой, — приказал Кабаков Мошевскому. — Держись в тени и наблюдай за окнами на той стороне улицы, на верхних этажах. И за погрузочной площадкой — по всему периметру — тоже.
МАТЬ. А еще сват называется!
Кабаков не успел договорить последние слова, а Мошевский уже бежал выполнять задание.
Наземная бригада как раз выкатила на площадку очередной груз, и вертолет, чуть покачиваясь, стал снижаться, чтобы его подобрать. Кабаков прошел в бытовку на краю площадки и стал наблюдать за происходящим в окно. Бригадир такелажников, прикрывая глаза от солнца козырьком ладони, глядел вверх и говорил что-то в микрофон маленькой рации. Корли подошел к нему и сказал:
Касика «забычило» от огромного стыда, потому что он вдруг явственно осознал, что среди этих людей только он один ничего не подарил «молодым».
— Будьте добры, попросите вертолет спуститься. — Он показал бригадиру свой значок, держа его в ладони так, чтобы он не был виден другим рабочим. Бригадир взглянул на значок, а потом — в лицо Корли.
— А в чем дело?
МАТЬ. Ты ведь, Касик, почти что политик! А подарок зажал...
— Вы не попросите его спуститься?
Бригадир сказал что-то в микрофон и крикнул рабочим. Те откатили с площадки большой холодильный компрессор и отвернулись от поднятой струями воздуха пыли: вертолет осторожно садился на площадку. Бригадир провел ребром ладони по запястью, словно резал что-то, и кивнул. Огромный винт сбавил обороты, и его лопасти стали опускаться.
Касик суетится достает из кармана мобильник, наводит его на свидетельницу.
Пилот ловко — одним движением — выбрался из кабины и спрыгнул на землю. На нем был летный комбинезон авиации ВМФ, такой выгоревший, что на коленях и локтях он был почти белого цвета.
— Что случилось, Маджинти?
КАСИК. Юбку задери!
— Да вот, этот парень хочет с тобой потолковать, — объяснил бригадир такелажников.
Пилот взглянул на удостоверение Корли. В окно Кабаков видел, что его темно-коричневое лицо осталось совершенно бесстрастным.
СВИДЕТЕЛЬНИЦА. Чего?
— Может, пройдем в бытовку? — спросил Корли. — Вы тоже, мистер Маджинти.
— Ага, — согласился Маджинти. — Только вот что. Эта сбивалка для яиц обходится компании в пятьсот баксов за час. Можно все это дело как-нибудь поскорее уладить?
Касик резко бежит к свидетельнице, задирает ее юбку и, пока она визжит, — быстро, как заправский папарацци, поймавший нужный момент, фотографирует грязные голые ноги девушки. Затем Касик подлетает к иностранцу, выхватывает из его рук одноразовый пластиковый стаканчик и убегает в кусты.
Оказавшись в захламленной бытовке, Корли достал фотографию Фазиля.
— Скажите, вы…
Лес. Вечер.
— А почему бы вам обоим не представиться для начала? — спросил пилот. — Это было бы повежливей и обошлось бы Маджинти всего в двенадцать баксов за простой.
Милиционер бежит по лесной тропинке, выбегает к шоссе, падает, тяжело дышит. Из леса выходит девушка в красной пидарке, в руках она несет осиновый кол. Девушка вплотную подходит к милиционеру, заносит над ним кол. Милиционер не в силах больше оказывать сопротивление, — он просто зажмуривается. Девушка опускает кол, в этот момент по шоссе проносится «копейка». Машина-убийца сбивает девушку, милиционер открывает глаза — перед ним красивая картина вечернего леса, щебечут птички, заходит солнце, и только на одной из сосенок висит красная пидарка с надписью «Suck».
— Сэм Корли.
— Давид Кабаков.
Шоссе. Лужайка. Столб. Вечер.
— А я — Ламар Джексон. — Он с серьезным видом пожал им руки.
Иностранцы в полном забытьи продолжают пить и фотографироваться — разбившись на пары, они решили на какое-то время превратиться в молодоженов, один из которых — волею судеб — стал инвалидом, а другой — стоически переносит брак и любовь к потерпевшему. Практически все мужчины-Элвисы стали фотографироваться в образе инвалида-жениха в коляске, а женщины-Элвисы — в образе страдающей, но не сломленной невесты, — и, наоборот, — женщины-иностранки вдруг превращались в невесту-инвалида, а мужчины — в похотливо облизывающегося, но при этом печально-смущающегося спутника любимой калеки.
— Дело касается национальной безопасности, — начал Корли. Кабакову показалось, что в глазах Джексона промелькнул огонек насмешки, вызванной тоном, каким Корли произнес эти слова. — Вы видели этого человека?
Брови Джексона всползли на лоб, когда он взглянул на фотографию.
МАТЬ. Ресси! Ресси!
— Да, видел, три-четыре дня назад, как раз когда вы перед погрузкой крепили канат на лифтовом подъемнике, помнишь, Маджинти? А кто он вообще-то такой?
— Беглый преступник. Мы его разыскиваем.
В последний момент успевает вынуть из-под чьих-то ног собаку-робота. Поднимает голову — перед ней стоит гид.
— Ну, тогда вам здесь поторчать придется. Он обещал, что опять придет.
— Он обещал?
ГИД. Ну, здравствуй, Тоша!
— Ага. А как вы, ребята, догадались, что его здесь искать надо?
МАТЬ. Здоровее видали!
— У вас есть то, что он ищет, — объяснил Корли. — Вертолет.
ГИД. Узнала?
— Зачем?
МАТЬ. Нет!
— Чтобы с его помощью навредить множеству людей. Когда он должен опять прийти?
ГИД. Узнала! Иначе не стала бы тут весь этот цирк устраивать!
— Так он не сказал когда. По правде говоря, я не очень-то на него внимание обратил. Он мне показался каким-то слишком угодливым, вроде в друзья напрашивался… А что он натворил-то? Как вы говорите, так вроде от него только пакостей и жди?
МАТЬ. У меня дети женятся...
— Он психопат и убийца. Политический фанатик, — сказал Кабаков. — Совершил много убийств. Он собирается убить вас и забрать вертолет, когда время придет. Расскажите нам подробно, как это было.
ГИД. Какие дети, Антонина?! Что ты тут делаешь? Кто эти люди? Чем ты занимаешься?
— О Господи, — произнес Маджинти. Он промокнул вспотевшее лицо платком. — Ох, как мне все это не нравится! — Он поспешно выглянул за дверь бытовки, будто ждал, что этот маньяк вот-вот появится.
МАТЬ. Я? Я занимаюсь! Я людям радость дарю! А ты? Шпионов по России возишь? Туры по секретным объектам!
Джексон потряс головой, как человек, который хочет убедиться, что он не спит и все это происходит наяву. Однако когда он заговорил, голос у него был спокойный.
ГИД. Опомнись, какие шпионы! Вся Европа открывает границы, — сейчас шпионов нет! Что у тебя в голове, — все какие-то штампы! Поэтому тебя из театра и выгнали!
— Он стоял возле площадки, когда я зашел в бытовку — выпить кофе. Я не обратил на него особого внимания, потому что тут всегда люди толкутся — знаете, многие любят на мою вертушку смотреть. А потом он начал меня про вертолет спрашивать, как я груз поднимаю, и всякое такое. И как эта модель называется. И разрешения попросил внутрь заглянуть. Ну, я сказал — можно заглянуть через боковую дверь фюзеляжа, только ничего трогать нельзя.
МАТЬ. Меня выгнали не из-за штампов! В голове! Меня из-за тебя выгнали!
— И он заглянул?
ГИД. Ты сама виновата! Нужно было быть гибче! Это все-таки театр!
— Ага. И… дайте-ка вспомнить… И еще спросил, как переходить из грузового отсека в кабину. Ну, я ему сказал, это не очень удобно, приходится одно сиденье в кабине поднимать. Помню, я еще подумал — какой вопрос странный. Обычно меня спрашивают, какой вес машина поднимает и не боюсь ли я, что груз вдруг сорваться может. Потом он мне сказал, что у него брат есть, тоже на вертолетах летает, и как ему интересно будет на мою машину посмотреть.
МАТЬ. Это была моя роль! Я ее со школы наизусть учила!
— А он не спрашивал, работаете ли вы по воскресеньям?
ГИД. Тоша, ну какая ты бесприданница? Твое амплуа... вот — мать... мамаша Кураж... кибитка, разбитная жизнь, седые вихры на ветру и труха из-под юбки!
— А как же. Я как раз хотел об этом сказать. Этот тип меня три раза спросил, собираемся ли мы работать все каникулы и все праздники, а я ему — да, да, собираемся, мол. Ну, потом мне пора было к работе возвращаться, и он настоял, чтобы мне руку пожать, и всякое такое.
МАТЬ. Меня уже утвердили, мне уже платье шить стали! Размеры сняли... А тут ты...
— А как вас зовут, он поинтересовался? — спросил Кабаков.
ГИД. А тут я! Я любила его, Тоша, понимаешь, любила! И он решил, что я буду Ларисой!
— Да.
МАТЬ. Он тоже мне предлагал быть его Ларисой, но я не стала ноги раздвигать!..
— И где вы живете?
ГИД. Поэтому ты и не Лариса!
— Точно.
МАТЬ. Я еще сыграю свою роль! Вы еще все ахнете!
Кабаков интуитивно испытывал симпатию к Джексону. Надо обладать крепкими нервами, чтобы делать такую работу, какую выполнял Джексон. К тому же он казался человеком, который может в случае необходимости быть очень твердым.
ГИД. Я уже, Тоша, ахнула, когда тебя здесь увидела!
— Вы служили летчиком в ВМФ? — спросил Кабаков.
МАТЬ. Это только репетиция перед большим бенефисом!
— Точно.
ГИД. Да, так все неудачники говорят.
— Вьетнам?
МАТЬ. А что ж ты здесь? С неудачниками?
— Тридцать восемь боевых вылетов. Потом меня малость подстрелили, и я получил от-ставку и от-дыхал до конца срока службы.
ГИД. Я уже давно... в творческом отпуске... ролей нет... играть нечего, из нового — пишут одну чернуху, а классику я уже всю переиграла! Жду...
— Мистер Джексон, нам понадобится ваша помощь.
МАТЬ. Ну жди, жди...
— Чтобы схватить этого типа?
— Да, — сказал Кабаков. — Мы хотим пойти за ним, когда он уйдет отсюда после нового визита на площадку. Он просто придет и приведет своего липового брата, чтобы все тут осмотреть. Нам надо последить за ним некоторое время, прежде чем мы его возьмем. Поэтому нам необходимо ваше содействие.
Гладит собаку. Собака лает.
— Угу. Ну, должен сказать, мне тоже понадобится ваша помощь. Дайте-ка мне взглянуть на ваши документы, мистер ФБР. — Джексон смотрел на Кабакова, но Корли протянул ему свое удостоверение. Пилот взял телефонную трубку.
— Номер телефона… — начал было Корли.
МАТЬ. Забери меня, Ресси, отсюдова... в Интернет!
— Я сам узнаю номер, мистер Корли.
Раб любви
— Вы можете попросить…
— Я могу попросить главного из тех, кто там у вас дежурит, — ответил Джексон.
— Я — раб любви! — так я думал, стоя в лифте сочинской «Жемчужины». Меня предупредили, что судьбы многих кинематографистов решились как раз в этом лифте. И судьбы некинематографистов тоже. А многие в поисках фортуны вообще садятся в этот лифт голыми, — вдруг дверь откроется на этаже, а там — знаменитость в ожидании коитуса. На всякий случай я не надевал плавки, заходя в этот лифт.
В новоорлеанском отделении ФБР подтвердили, что Корли — это Корли.
— Я раб любви! — Я нажал на кнопку и стал спускаться. — Последний день съемок, а дальше — слава, богатые женщины-фанатки, презрение прессы, деньги, — мурлыкал я про себя, закрыв глаза. Все было бы так, если б я не был рабом любви! Это значит, что буду все спускать! И славу, и деньги, и презрение! Ничего не останется! Только облако! Облако в штанах!
— Ну вот, — сказал Джексон, вешая трубку. — Вы хотели знать, спрашивал меня этот псих, где я живу, или нет. Это, если я не ошибаюсь, означает, что он хочет установить, где находится моя семья. Чтоб было чем меня поприжать.
— Да, такое вполне могло прийти ему в голову. Если бы это вдруг потребовалось, — сказал Кабаков.
— Как вы красиво думаете! — необычайной красоты женщина зашла в лифт и сразу вошла со мной в контакт. Она представилась, и оказалось, что красива не только внешне, у нее еще красивое восточное имя. И магические, полные жизненного опыта карие глаза.
— Так вот что я вам скажу. Вы хотите, чтобы я помог вам, притворившись, что ничего не знаю, когда он здесь опять появится?
— Вы к нам на фестиваль?
— Вы все время будете под прикрытием. Нам ведь просто нужно проследить за ним, когда он уйдет отсюда, — объяснил Корли.
— Нет...
— Откуда вы знаете, что, когда он тут в следующий раз появится, то эту свою бочку с дерьмом на нас не опрокинет?
— На кинорынок?
— Да он своего летчика приведет — на вертолет заранее посмотреть. Нам известно, на какой день он эту акцию наметил.
— Не угадали...
— Угу. Ладно, я это сделаю. Только вот что. Через пять минут я позвоню жене в Орландо. Хочу, чтоб она сказала мне, что перед домом стоит машина с правительственным номером, а в ней — четверо самых крутых парней, каких она в своей жизни видала.
— Что ж, вы — турист?
— Дайте-ка мне трубку, — сказал Корли.
— И тут — мимо...
Круглосуточный пост внешнего наблюдения у посадочной площадки действовал уже несколько дней. Корли, Кабаков и Мошевский находились там в рабочие часы, а когда вертолет крепили на ночь, их сменяли трое сотрудников ФБР. Фазиль не появлялся.
— Как романтично, ну откройте мне ваш секрет, почему вы здесь?
Каждое утро Джексон приезжал на стройку веселый и готовый взяться за дело, хотя и жаловался, что два федеральных агента следуют за ним по пятам, как только он уходит с работы. Он говорил, что они не дают ему развернуться.
По вечерам Кабаков и Рэчел приглашали его в «Ройал Орлеан» — посидеть с ними в баре и выпить чего-нибудь. Двое его телохранителей сидели за соседним столиком, трезвые и мрачные. Джексон во многих местах побывал и много чего повидал в своей жизни. Он нравился Кабакову больше, чем чуть ли не все знакомые ему американцы.
— Испытываю судьбу!
А вот с Маджинти все обстояло иначе. Кабаков жалел, что они ввели его в курс дела. Нервное напряжение начинало сказываться на бригадире такелажников. Он стал боязливым и раздражительным.
— Интересно... А не хотите испытать ее на нашем кинематографическом фестивале? Нам как раз не хватает члена... жюри... в конкурс неигрового кино... У вас такой умный взгляд... Вы как-нибудь связаны с кинематографом?
Утром 4 января дождь прервал погрузку, и Джексон зашел в бытовку — выпить кофе.
— Что это там у вас за штука? — спросил он у Мошевского.
— «Галиль», — ответил Мошевский. Кабаков, в качестве поощрения, разрешил ему заказать в Израиле штурмовую винтовку нового образца. Он вынул магазин, передернул затвор и выбросил патрон из патронника, потом протянул винтовку Джексону, обратив его внимание на открывалку для бутылок, вделанную в сошку, что казалось ему особенно интересной деталью.
— А мы возили в вертолете «АК-47», там, в Наме, — сказал Джексон. — Кто-то снял его с вьетнамца. Мне «АК-47» нравился больше, чем «М-16».
— Как-нибудь...
В бытовку вошел Маджинти, увидел винтовку и, пятясь, снова вышел наружу. Кабаков решил сказать Мошевскому, чтобы тот не держал оружие на виду. Нечего зря пугать Маджинти, он и так уже перепуган.
— Да и не важно... я вас прошу... Не как официальное лицо, как женщина — посудите наш конкурс...
— А знаете, по правде говоря, мне все эти штуки вообще не по душе, — продолжал Джексон. — Очень уж многие парни стали оружием размахивать… Я не о вас говорю, это ведь ваша работа… Но покажите мне человека, которому просто нравится оружием махать, и я…
— Вы играете не по правилам! Вам нельзя просить! Как можно вам отказать?! Только я ограничен во времени... — Лифт остановился. Восточная Красавица схватила меня за руку и потащила за собой.
Рация Корли прервала рассуждения Джексона:
— Все мы в чем-то ограничены, но наша ограниченность не должна мешать нашей органичности! У вас внешность кинематографиста! Так будьте же им! — Женщина втолкнула меня в темный зал, и я упал в кресло с табличкой: «Жюри».
— Джей-семь, джей-семь!
— Джей-семь на связи. Говорите.
Передо мной стояла бутылка минералки, в руку мне тут же всунули блокнотик с ручкой. На экране шел неигровой фильм. Рядом, на креслах с такой же табличкой, сидело еще человек пять; они живо реагировали на все неигровое, что было перед ними: хмыкали, пускали слюни, записывали что-то в блокнотики. Я стал смотреть вперед и делать вид, что тоже что-то записываю. На экране ничего такого не происходило. Один фильм сменял другой. От скуки я стал представлять, что я сам, мое тело и сознание — это такой же экран, на котором крутится кино, и то, что я думаю и говорю, — это реплики сценария, выдуманного не мной. Меня вдруг резанула мысль, что я Актер с большой буквы, играющий какую-то смешную роль. И вот сейчас настало время выйти из этой роли, шагнуть с экрана в жизнь, чтобы стать самим собой... Я почувствовал, как внутри меня что-то рвануло наружу, — но тут все зашушукались, и я перевел взгляд со своего экрана на фестивальный. Там начался фильм, как бы документальный, про одного пожилого ВГИКовца, который воспитал целую плеяду молодых ВГИКовцев. В зале одобрительно закивали головами, — и я вспомнил, что точно так же кивали головами в университете, когда я там учился и защищал диплом. На защитах, когда ты говорил что-то от себя, излагал свои мысли, идеи, преподаватели недовольно морщились, а когда цитировал всем известные старые книжки, все довольно кивали. Вот и тут все закивали, а я поморщился. Потом показали еще пять фильмов, я потом узнал, что их было пять, мне они показались одним сплошным эпопеем! Мне поплохело, я выпил минералку, и стало еще хуже. Я стал искать глазами Восточную Красавицу, которая меня так оголтело соблазнила и бросила, но ее в зале не было. И правильно, что не было! Женщине не стоит тратить свои женские соки, просматривая такое... не знаю, как и сказать... даже не гадкое, настолько черное, мрачное, бездумное... как сгущенка с какао из моего гастронома на улице Белореченская. Я выбежал из зала, побежал по берегу и наткнулся на ослепительно белую палатку с надписью: «Мартини». Рядом с этой палаткой и стояла моя красавица. Я хотел было открыть рот, чтобы накричать на нее, — но она всунула мне в руку карточку и запела свою восточную песню:
— Нью-Йорк сообщает: объект «Однодневка» прошел таможенный контроль в аэропорту Кеннеди в девять сорок по восточному времени. Заказан билет, рейс «Дельта-704», Нью-Йорк — Новый Орлеан. Прибытием двенадцать тридцать по центральному времени.
— Ну, наконец-то! Закончилась программа? Вот, входите в лоунж пати!
«Однодневка» — кодовое имя, данное ФБР Абделю Аваду.
Я взял карточку, показал охране на входе, и меня пустили. Красавица пронеслась за мной.
— Вас понял. Джей-семь, конец связи. Сукин сын! Кабаков, он едет! Он выведет нас на Фазиля и на взрывчатку. И на эту бабу!
— Столько проблем! Столько проблем! Все хотят сюда! На автопати. А палатка-то не резиновая! Они кричат: я заслуженный кинематографист, сценарист, артист! А для мартини какая разница?! Вот если бы заслуженный виноградарь или сахаровар!
Кабаков с облегчением вздохнул. Это было первое неопровержимое доказательство, что он идет по верному пути, что цель заговорщиков и в самом деле матч на Суперкубок.
— Надеюсь, нам удастся разлучить их со взрывчаткой еще до ареста. Не то, боюсь, шум получится слишком громкий, — сказал он.
— А что, отечественные кинематографисты мартини не пили никогда? Чо им тут надо?
— Значит, сегодня, — произнес Джексон. В его голосе не слышалось тревоги. Он был спокоен.
— Так бесплатно же! И потом, тут столько боссов каналов! Хотите, я вас с ними познакомлю?
— Не знаю, — сказал Кабаков. — Может, сегодня, а может, завтра. Завтра ведь воскресенье. Ему надо убедиться, что вы работаете в воскресенье. Посмотрим.
Три часа и сорок пять минут спустя Абдель Авад сошел с лайнера компании «Дельта» в Международном аэропорту Нового Орлеана. В руке он нес небольшой чемодан. Среди пассажиров, выходивших вслед за ним, был крупный мужчина средних лет, в сером деловом костюме. На миг глаза человека в сером встретились с глазами Корли, который стоял в ожидании с другой стороны коридора. Затем этот человек перевел взгляд на спину Авада и тут же отвел глаза.
— He-а! Я хочу с вами потанцевать! Ведь я — раб любви!
Корли, с чемоданом в руке, прошел вместе с прибывшими пассажирами в зал ожидания. Он не следил за Авадом, он вглядывался в толпу встречающих, высматривая Фазиля или эту женщину.
Восточная Красавица бросилась мне на шею, и мы стали скакать между боссов каналов и бесплатных мартини под музыку Шакиры. У меня лично в голове играла другая музыка, она у меня играет с начала девяностых, — стоит в ушах и не вытряхивается, моя самая любимая, — Мистер Малой, «Буду погибать молодым». Потом мы стали пить шипучку и обсуждать судьбы русского кинематографа с директорами каналов и с женщинами, подвалившими с пляжа к нам в палатку. Я выступил. Сказал, что предстоит хождение по мукам нашему кинематографу. И я всецело поддерживаю бывшего президента, который на вопрос кинематографистов, когда же государство будет поддерживать отечественного кинопроизводителя, ответил вопросом, — а когда же вы начнете снимать нормальные фильмы?! Потом я обсудил новую коллекцию гальяно, и женщины с пляжа полностью перешли на мою сторону. В конце речи я отметил, что такая фирма, как Газ, не стесняется заказывать пошив ультрамодных в этом сезоне женских маек в Иране. И нам пора! Я откланялся, поцеловался с моей Восточной Красавицей и сказал, что всегда готов прийти ей на помощь, а сейчас майор Земан вызывает меня. Женщина сказала, что больше мы не увидимся, и я побежал на съемку. Я знал, что опаздываю на пять часов, и оправданья мне нет, поэтому никак не оправдывался, — ни про себя, ни вслух, когда добежал и встретился, наконец, с режиссером глаза в глаза. Так же в глаза и очень пронзительно смотрел на меня великий актер Артемий. По всему было видать, что парились они действительно часов пять в ожидании Годо, с той только разницей, что режиссер парился в маечке с выцветшей надписью «...суй за Сочи», а Артемий в плаще детектива чешской полиции на синтепоне и в гриме.
Однако сам Авад явно никого не высматривал. Он спустился по эскалатору и вышел на улицу, где в нерешительности задержался у очереди пассажиров, предпочитавших лимузины.
— Вы как раз вовремя, — прошипел режиссер. — Мы изменили сцену. Перед тем, как вас утопят, вы будете драться на шампурах. Нам тут сейчас каскадер-консультант показал, как это делать безопасно. Убивают вас, поэтому на ваше обучение время тратить не будем.
Корли проскользнул в машину, где его ждали Кабаков и Мошевский. Кабаков делал вид, что читает газету. Они заранее договорились, что он постарается держаться в тени, на тот случай, если Аваду показали его фотографию при инструктаже.
— Видите, вон там, большой такой? — спросил Корли. — Это Ховард. Он будет следить за Авадом, если тот поедет в лимузине. А если Авад возьмет такси, Ховард покажет его нашим ребятам в радиомашинах.
Ко мне подбежала женщина с заплаканными глазами и дала в руки шампур, с которого минут десять назад сгрызли все мясо, он даже был еще теплый. Артемий тоже взял оружие. Включились софиты, кто-то прокричал магическое слово «мотор», затрещала камера, я вошел в кадр и прошептал:
Авад взял такси. Ховард подошел к хвосту машины, остановился и достал платок, чтобы высморкаться.
— Не ссы, Тема, я тебя не пораню!
Удовольствием было наблюдать, как организована слежка. В операции были задействованы три машины и пикап, ни один из автомобилей не шел прямо за такси с Авадом более нескольких минут на всем долгом пути до города. Когда стало ясно, что такси собирается остановиться у отеля «Марриотт», одна из преследовавших его машин свернула к боковому входу и ехавший в ней агент оказался у стойки администратора раньше, чем Авад подошел туда, чтобы получить ключи от заранее заказанного номера.
Мне кажется, я играл бесподобно, как Сильвестр Сталлоне в молодые годы. Или в совсем пожилые. Средние годы у Сильвестра не удались. Но рассказ сейчас не о нем. Я играл бесподобно! Артемий со всей своей вгиковской выучкой долго не мог загнать меня в море, тогда ему принялась помогать съемочная группа.
От стойки администратора агент быстро направился к лифтам. «Шестьсот одиннадцатый», — произнес он, проходя мимо человека, стоявшего у большого горшка с пальмой. Агент, стоявший у пальмы, вошел в лифт. Он был уже на шестом этаже, когда Авад с коридорным подошли к шестьсот одиннадцатому номеру.
Почему-то у всех в руках были шампуры, даже у режиссера! И почему-то, напирая на меня и пытаясь уколоть, никто не следил, а не попадет ли мусор в кадр! Ведь там по сценарию, кроме меня, майора Земана и чаек никого быть не должно. Я уже был по шею в воде, когда увидел, что и оператор дерется со мной на шампурах, а значит, никакая съемка не ведется, а все банально ненавидят меня и просто хотят утопить без всякого запечатления на кинопленку. Мне стало так горько и обидно, ведь я играл! И как играл! Что же вы творите, кинематографисты?! С такой радостью вы снимаете все гадкое, искусственное и пакостное. Стремитесь копировать жизнь?! Только жизнь снимать нельзя, иначе получается неправда. Снимайте красивую неправду, и получится жизнь! Которую хочется прожить! Такие рафинадные мысли пришли мне в голову, заполняемую соленой водой Черного моря, но еще более соленые были слезы, которые стали стекать по моему лицу и мешаться с морской водой. Рыбы отплывали от меня и водоросли не росли, — такой концентрации соли не мог выдержать ни один живой организм.
Через полчаса ФБР заняло соседний номер, а на коммутаторе сидел еще один из агентов. Аваду никто не звонил, и вниз он не спускался. В восемь вечера он заказал себе в номер бифштекс. Бифштекс был доставлен агентом, который получил четвертак «на чай». Он осторожно нес двадцатипятицентовую монету, держа ее за края, и внизу с нее сразу же сняли отпечатки пальцев. Дежурство шло всю ночь.
— Вот оно! Вот оно! Снимайте! Снимайте его! Маньяк раскаялся! Снимай, Эдик!
Затрещала камера, и я попал на кинопленку, плача уже от радости, что не подвел Тита и сыграл как надо. А где-то под Выборгом, я был уверен, плачет такой же раб любви! Ведет свой «Порш» и думает, почему ничего не видно, включает дворники, они со скрипом елозят по стеклу, а видимость лучше не становится.
Воскресное утро 5 января выдалось пасмурным и холодным. Мошевский разлил по чашкам крепкий кофе «Кейджун» и протянул одну Кабакову, другую — Корли. Сквозь тонкие стены бытовки им было слышно, как грохочет огромный винт, как шлепают по воздуху лопасти большого вертолета, поднимающего очередную ношу.
— Вы слезы вытерите, и сразу дорогу увидите — тактично прошептал брат.
Инстинктивно Кабаков был против ухода из отеля, где остановился Авад, но здравый смысл подсказывал, что им лучше всего ждать заговорщиков на погрузочной площадке. Сам он не мог вести наблюдение со сколько-нибудь близкого расстояния — из-за риска, что его может узнать Авад или даже Фазиль, когда появится на стройке. Слежка в отеле, организованная под непосредственным контролем старшего офицера новоорлеанской группы ФБР, шла так, что лучшего и желать было нельзя. Кабаков не сомневался, что Фазиль и Авад явятся сюда, к вертолету, прежде, чем поедут туда, где хранится бомба. Авад легко сможет приспособить груз к этому типу вертолета, но ведь он не сможет приспособить вертолет к грузу. Значит, прежде всего ему нужно увидеть вертолет.
Да, Иван плакал, — мы написали чудесную роль для жены Ивана, Ольги. Она замечательная актриса, и как было бы весело увидеть ее участие в «Европе — Азии». Но Иван сказал:
— Нет! Не буду снимать супругу, чтобы никто ничего не подумал.
Получалось, что стройплощадка — самое опасное место. Пешие арабы смогут свободно передвигаться в этом огромном пространстве, загроможденном строительными материалами и оборудованием, и им придется иметь дело с гражданскими невооруженными людьми, двое из которых знают, что эти арабы опасны. Хорошо хоть Маджинти сегодня нет, это просто подарок, размышлял Кабаков. За те шесть дней, что за площадкой велось наблюдение, Маджинти успел дважды сказаться больным и еще два раза опоздал на работу.
— Даже в ущерб картине? — спросили мы.
Рация Корли вдруг заворчала. Он покрутил ручку, чтобы убрать шумы.