Крейн вздохнул. Как бы выпить-то? Сьюзен уже ждет его.

– Да знаю я эти треклятые картины. – За окном со своей стороны он увидел надпись: «АРТ’С. ЛАУНДЖ И РЕСТОРАН – МОГИЛЬНЫЕ СКИДКИ[22]». Похоже, в этом городе скидки только на могилы, подумал он.

– И уже много лет я не ела красного мяса, не ела ничего, приготовленного в железной посуде и, – она сверкнула на него глазами, – я девственница.

Боже…

– Это замечательно… прости, как, ты сказала, тебя зовут?

– Нарди Дин.

– Это замечательно, Нарди. Послушай, ты, как мне кажется, хорошая девочка, и я дам тебе очень, очень хороший совет, лады? Беги из Лас-Вегаса и забудь обо всем этом. Отправляйся в Нью-Йорк, в Париж, куда угодно, и никогда не играй в карты. Если глубоко влезешь в эти дела, то погибнешь ни за что, только и всего. Боже мой, ты же видела, как парня застрелили всего несколько минут назад…

– Заткнись! – рявкнула она. – Бес-то-лочь!

Она изо всех сил вцепилась в «баранку» и с присвистом дышала трепещущими ноздрями. Она была раза в два моложе Крейна, но он поймал себя на том, что попытался отодвинуться от нее и что начал краснеть, столкнувшись с ее нескрываемым гневом.

– Осирис! – бросила она. – Адонис, Таммуз, мистер Аполлон-младший собственной персоной… не просто одышливый старый пропойца, а… а еще и слепой безмозглый идиот! Господи! Да рядом с тобой и мой братец покажется вполне приличным.

Машина остановилась на перекрестке в полосе для левого поворота.

– Знаешь, – сказал Крейн, чувствуя себя совсем уж неловко, и дернул за дверную ручку. – Я сейчас выйду…

Она нажала на педаль газа, вывернула руль и, под пляшущими лучами приближавшихся машин, швырнула такси в поток на Стрип. Открытая пассажирская дверца моталась на петлях, и Крейн уперся ногами в пол, а левой рукой в «торпеду», чтобы не вывалиться на несущийся совсем рядом асфальт. Рявкали гудки, взвизгивали шины, и Крейн услышал позади звуки, самое меньшее, одного столкновения, но тут Нарди выровняла руль и устремилась в удачно открывшийся просвет в южном направлении.

Крейн позволил себе немного расслабиться, и когда встречный ветер прижал-таки открытую дверь, он захлопнул ее с такой силой, что оторвал ручку.

«Автомобиль – это смертоносное оружие, – подумал он, а я не желаю умирать трезвея, а не пьяным. Надо утихомирить эту психованную».

– Я, собственно… – начал было он делано легким и непринужденным тоном, но она тут же перебила его.

– О, нет, – сказала она с фальшивой веселостью, – позволь закончить мою мысль, дорогой. – Она вела машину быстро, обгоняя другие машины, и за окном Крейна мелькнул огромный бело-розовый клоун, стоявший перед входом в «Сёркус-сёркус». – Значит, смотри. Во-первых, я тебе не девочка, понял? И вряд ли когда-нибудь была ею. И я не хорошая – я в новогоднюю ночь зарезала старуху в одном доме около Тонопы, и искренне надеюсь, что мой брат окажется единственным человеком, которого мне придется убить до Пасхи. Но у меня рука не дрогнет… Если бы твоя червовая дама не погибла, я без раздумий расправилась бы с ней, если бы она оказалась на моем пути. – Она, похоже, выговорилась, гнев ее утих, и теперь покачала головой чуть ли не смущенно. – Будь я хорошей девочкой, я не смогла бы спасти тебе жизнь.

Крейн снова принял относительно расслабленную позу, но ему приходилось напрягать мышцы век, чтобы глаза не закрылись.

– Очень сомневаюсь, что у тебя это получилось, – сказал он. – Отец очень глубоко запустил в меня свои крючки. Сдается мне, что надежды для меня не осталось с шестьдесят девятого года, когда я сыграл в «присвоение» в его плавучем доме.

Нарди резко свернула на стоянку «Сизарс пэлас», промчалась по подъездной дорожке и остановилась в ряду, предназначенном для такси.

И, повернувшись на сиденье всем телом, взглянула на него широко раскрытыми глазами.

– Ты играл в «присвоение»?

Крейн тяжело кивнул.

– И… выиграл, если можно так выразиться. Я взял деньги за свою зачатую «руку».

– Но… нет, зачем тебе это понадобилось? Ведь ты уже был его сыном.

– Он этого не знал. И я тоже.

– Какого черта тебя вообще занесло туда, на эту лодку? Тебя затянуло туда или как?

Он пожал плечами.

– Не знаю. Я был профессиональным игроком в покер, как и мой приемный отец. Там играли в покер.

– Вылезай из машины.

Крейн помахал оторванной ручкой.

– Тебе придется меня выпустить.

В мгновение ока она выскочила из машины, пробежала перед капотом и распахнула его дверь.

Он вылез и потянулся в сухом, горячем воздухе.

– Хочешь хороший совет? – спросила Нарди, глядя на него снизу вверх с непроницаемым выражением лица.

Крейн улыбнулся.

– Ну, теперь твоя очередь.

– Не обижайся, но я и вправду думаю, что в твоем положении лучше всего было бы застрелиться.

– Я подумаю об этом.

Она вернулась к открытой водительской двери и села за руль. Автомобиль тронулся с места, и Крейн увидел наклейку на заднем бампере: «ОДНА НУКЛЕАРНАЯ СЕМЬЯ МОЖЕТ ИСПОРТИТЬ ТЕБЕ ВЕСЬ ДЕНЬ». Когда же машина уехала, он некоторое время смотрел на противоположную сторону Лас-Вегас-бульвара, на огромное пульсирующее неоновое зарево, которое представляло собой «Фламинго».

Когда оно начало расти в его глазах, он понял, что идет в ту сторону. «В среду ночью у них должен найтись номер», – подумал он.

Глава 30

И тебе позволят играть задарма

Конечно же, Сьюзен ждала его – исступленно ждала. Он поспешно избавился от одежды, забрался с нею в постель, и они несколько часов предавались яростной любви.

Крейн даже не осознал того момента, когда сознание окончательно ускользнуло в сонное забытье – в номере имелась полная бутылка «Вайлд тёрки», и всякий раз, когда тело Сьюзен начинало истончаться под ним, он отрывался от ее горячего мокрого рта и делал глоток из горлышка, чтобы восстановить ее целостную потную телесность, – но, проснувшись через несколько часов, он почти явственно услышал, как все рухнуло.

Он лежал, голый, на полу, в квадрате солнечного света, и несколько минут не шевелился, лишь работал легкими; все перенапряженные механизмы телесного самосохранения были сейчас сосредоточены лишь на том, чтобы как-то приглушить боль, которая прочно угнездилась во всех уголках тела и, казалось, пришила его к полу. Голова и чресла были невероятно опустошены, высушены, как останки зверька, сбитого машиной и отброшенного на обочину какого-то ужасного шоссе.

Через некоторое время сквозь руины рассудка, как человек, выползший из заваленной обломками прихожей разбомбленного дома без крыши, просочилась одна мысль: если это был секс, значит, я готов радостно обняться со Смертью.

С того места, где он лежал, была видна пустая бутылка «Вайлд тёрки», валяющаяся на ковре. Он смутно осознал, что искусственный глаз снова совершенно ничего не видит.

Какое-то время у него не было никаких других мыслей. С трудом поднявшись на колени – и рассеянно отметив, что перевернутая постель, заляпанная кровью и бурбоном, пуста, – он все же сумел встать во весь рост. И, опасно раскачиваясь, доковылял до незанавешенного окна.

Он находился на десятом, наверное, этаже. Под окном располагался большой плавательный бассейн овальной формы с как будто выщербленными краями, а с востока бассейн обрамляло, будто скобка, здание с ломаной крышей, которое он узнал сразу, хотя никогда прежде не видел его сверху.

Первоначальное трех-четырехэтажное здание «Фламинго» казалось совсем крошечным рядом с вознесшимися ввысь башнями зеркального стекла, которые теперь охраняли его с трех сторон и огораживали от Стрип, и Крейн мимолетно расстроился, увидев бетон и розовые шезлонги там, где некогда Бен Сигел устроил розарий.

Он отвернулся от окна и дрожащими руками поднял брюки. «Если глаз твой соблазняет тебя, вырви его, – думал он. – И если бдительность твоя соблазняет тебя, выйди и отыщи что-нибудь, в чем утопить ее».



Винный магазин нашелся на Фламинго-роуд сразу позади многоэтажной автостоянки отеля, и, послонявшись по узким проходам, он отделил от одной из пачек, распиханных по всем карманам, стодолларовую бумажку и заплатил за две упаковки по шесть банок «будвайзера» и – это показалось ему важным – дешевую кожаную шляпу из тех, которые почему-то любят пьяницы, украшенную серебристыми пластмассовыми зверями и золотой надписью «ЛАС-ВЕГАС» спереди. В кассе ему без малейших затруднений дали сдачу с сотни.

Крейн нахлобучил шляпу на голову, взял пакет с двумя упаковками пива под мышку и побрел обратно к «Фламинго». Сделав несколько шагов под жарким солнцем, он вытащил из пакета банку и откупорил ее. В этом городе закон разрешает пить спиртное на улицах, напомнил он себе.

Он отхлебнул холодного пенистого напитка и улыбнулся, почувствовав, как он охлаждает перегретые внутренние механизмы. «И солод Мильтона сильней, – процитировал он А. Э. Хаусмана. – В познанье Бога и страстей»[23].

Теперь он шел медленнее, наслаждаясь ощущением сухого солнечного утреннего тепла на лице, и начал нескладно напевать:

Взяв на завтрак бам-бам-бам-бам-бам… шесть банок,Я с пьянством в бой вступил и… пьянство победило,Я с пьянством в бой вступил и… пьянство победило.

Он рассмеялся, сделал еще один большой глоток и запел другую песню:

Я снова под мухойСнова потащу… свой Крест Святой,Снова встречусь с потерей,Ничего не помня, оу, оу, ничего не помня.

Позади винного магазина, около мусорного бака, сидели кружком полдюжины мужчин, и Крейн направил неверные шаги к ним.

Они вскинули на Крейна настороженные взгляды, и, приблизившись на несколько ярдов, он увидел, что они играли в карты. Пятерым было лет по двадцать-тридцать, зато шестой выглядел на добрую сотню; он одет в желтовато-зеленую пижаму, костлявые кисти рук и лысина были испещрены старческими пигментными пятнами.

Один из младших смерил Крейна неприветливым взглядом.

– У тебя, кореш, какие-то трудности?

Крейн ухмыльнулся, не забывая о том, что оставил пистолет где-то в номере.

– Трудности? – повторил он. – Да, имеются. У меня море пива, но не с кем его выпить.

Задира, похоже, успокоился и даже растянул губы в улыбке, продолжая при этом хмуриться.

– Мы тут всегда рады помочь пришлым. Присаживайся.

Крейн сел на асфальт, прислонившись спиной к горячему металлу мусорного бака. Они играли в лоуболл-покер, в котором выигрывает самая слабая «рука», со ставкой по четверть доллара, хотя, когда пошел круг повышения, оказалось, что старик ставит бурые овалы расплющенных пенни.

– Доктору Протечке позволено ставить всякий хлам, потому что он покупает выпивку, – пояснил задира, первым заговоривший с Крейном; его, похоже, называли Уиз-Динь. – Если будешь хорошо себя вести, может быть, и тебе позволят играть задарма.

Крейн наскреб в карманах несколько долларов мелочью и сыграл несколько кругов, но ему, как и вчера, все время приходили высокие тройки и «полные лодки», являющиеся в лоуболле проигрышными «руками».

– И часто вы, парни, здесь играете? – спросил он через некоторое время.

Ответил ему тот самый дряхлый дед, которого называли Доктором Протечкой.

– Я играю здесь всегда, – сказал он. – Я играл здесь, на помойке позади «Фламинго»… когда вокруг стояли домики-бунгало, а потом… потом с Фрэнком Синатрой и Авой Гарднер. – Он захихикал с отсутствующим видом. – Ну и пасть была у этой девчонки! Я ни у кого не слышал такого английского языка.

Уиз-Динь поочередно прикладывался к «пузырьку», небольшой бутылке дешевого крепленого вина, и отхлебывал пиво, и уверенно проигрывал четвертаки.

Он злобно взглянул на Крейна.

– С тех пор как ты сел играть, у меня каждый прикуп идет в фигуру.

Пиво успело ударить Крейну в голову, но он понимал, что пришло время уходить.

– С теми «руками», что приходят мне, только в высокий дро играть, – произнес он миролюбивым тоном, – а все мои монеты перешли к вам. – Он уперся ладонью в асфальт, чтобы подняться. – Пойду, разменяю деньги с карточки и вернусь.

Уиз-Динь ударил Крейна, когда тот находился в самом неустойчивом положении; Крейн упал на бок, махнув ногами в воздухе, и ощутил резкую боль в левой глазнице. С трудом перекатившись и поднявшись на ноги, он увидел, что двое из игроков схватили Уиз-Диня за руки и оттащили в сторону.

– Иди-ка ты отсюда, – сказал один из них Крейну.

Доктор Протечка, выпучив глаза, смотрел вокруг и явно не понимал, что происходит.

– Его глаз? – пробормотал он. – Что случилось с его глазом?

Крейн поднял шляпу, нахлобучил ее на голову и выпрямился. Он отлично понимал, что не стоит произносить какие-то прощальные речи и тем более пытаться забрать обратно оставшееся пиво, и потому лишь кивнул и поплелся обратно в сторону винного магазина.

«Не отрывая уст, ответила мне чаша, – про себя процитировал он Омара Хайяма. – Ах, больше в этот мир ты не вернешься. Пей!»[24].

Но когда он зашел туда, взял из шкафа-холодильника еще две упаковки по шесть банок и подошел к кассе, кассир посмотрел на его заплывший левый глаз и покачал головой.

Крейн вздохнул и вышел ни с чем на разогретый тротуар Фламинго-роуд.

Увидев стоявший у обочины с включенным мотором голубой кабриолет «Камаро», он вспомнил, что ожидал этого. Сидевшая за рулем Сьюзен выглядела совершенно материальной; ее худощавое бледное лицо отражало солнечный свет так же достоверно, как у любого живого человека, и улыбалась она сияющей улыбкой.

Постояв секунд десять, он, шаркая ногами, подошел к машине и открыл пассажирскую дверцу. Прямо на переднем сиденье стояла только что открытая банка «будвайзера», и Крейн решил, что все решено за него.

Это здесь тоже вполне законно, думал он, поднося банку к губам, усаживаясь в машину и закрывая за собою дверь свободной рукой. Достаточно того, что водитель не пьет спиртного.

– Что случилось с твоим глазом, дорогой? – спросила Сьюзен, встроившись в поток и выехав на полосу для левого поворота.

– Некто по имени Уиз-Динь, – ответил он. Его левый глаз заплыл так, что практически закрылся, но, к счастью, Крейн обнаружил, что снова может видеть искусственным глазом. Пока что в нем все отображалось нормально – голубое небо, красный фасад казино «Варварский берег» справа, и впереди высоченная вывеска «Дюн», мерцание огней на которой можно было видеть даже при ярком свете дня.

– Ах, этот. – Она рассмеялась, и Крейн осознал, что, чем бы ни являлось на самом деле это существо в облике женщины, оно близко знакомо со всеми и каждым из горьких пьяниц, пропивающих жизнь.

Эта мысль пробудила в нем ревность.

– Не будет ему розовых слонов, – сказала она. – А что, по-твоему, подошло бы?

Крейн все еще чувствовал себя так, будто его избили бейсбольными битами.

– Как насчет одного из этих больших белых жуков? Niños de la tierra?

Она снова рассмеялась и сделала левый поворот на Стрип.

– Нельзя же столько злиться на меня за это. Ты представляешь себе отвергнутую женщину? Я не подпускала к тебе белую горячку, потом ты позвал меня, и я пришла, а ты передумал и предложил меня приятелю. – Она на мгновение обратила на него серебряный взгляд. – Я ведь могла бы предложить тебе что-нибудь намного хуже, чем крыса и жук на другом краю комнаты.

Крейн тут же представил нескольких крупных толстоногих «детей земли» в своей кровати и его передернуло, невзирая на жаркое солнце.

– Проехали, – сказал он, вяло махнув рукой. – Куда мы направляемся?

– Ты почти лишился памяти, – одобрительно заметила Сьюзен. – Мы совершим прогулку по пустыне. Посетим разрушенную часовню, которая ждет нас там. Большая духовная польза; поможет тебе приготовиться к тому, чтобы… стать Королем.

«Или наоборот, – отстраненно подумал Крейн. – Помочь Королю приготовиться к тому, чтобы стать мною». Банка, которую он держал в руке, опустела.

– Остановимся около винного магазина и возьмем что-нибудь про запас, – сказала Сьюзен, естественно, заметившая проблему, и добавила, хихикнув: – Знаешь, когда я сказала, что тебе следует купить шляпу, то имела в виду нечто более…

Крейн величественно вздернул бровь.

– У тебя имеются… претензии к моему выбору головного убора для джентльмена?

– Пожалуй, она изжелта-канареечная, – уступила она.

Эта фраза, цитата из книги, которую он и Сьюзен – настоящая, умершая Сьюзен, – очень любили, потрясла Крейна даже сквозь умиротворяющий алкогольный дурман. «Луд-туманный» Хоуп Миррлиз; главный герой книги, в ответ на упрек, что он по рассеянности оделся совсем неподобающе для траура, с негодованием ответил, что, мол, ничего подобного – его чулки исчерна-канареечные.

Было ли существо, ведущее машину, настоящей Сьюзен в каком-то смысле? И если она намекала на то, что ему подобает траур, то по кому же? По Диане? Или по умершей Сьюзен? Или, может быть, по себе самому?

Южнее «Аладдина», уже ближе к кричаще-многоцветным башням «Экскалибура», она свернула на стоянку около маленького винного магазина; выдержанная в стиле пятидесятых годов вывеска над входом извещала, что это «ЛИКЕРНЫЙ РАЙ».

– Я подожду здесь, – сказала она, выключив мотор.

Крейн кивнул и вылез из машины. У стеклянной двери он приостановился, моргая, – ему померещилось, будто перед ним мелькнул входящий туда сгорбленный мальчик, – но дверь оставалась неподвижной, как будто не открывалась много часов, а то и дней. Он пожал плечами и двинулся дальше.

После яркого солнца на улице внутри было темно, и ему показалось, что полки заставлены овощными консервами с выцветшими этикетками. Под высокой полкой, заполненной пыльными керамическими графинами с «Элвис коллектор», ютились касса и прилавок, за которым стояла не замеченная с первого взгляда древняя старуха со звездой, вытатуированной прямо на лице, от уха до уха и от подбородка до лба.

Он кивнул ей и прошел вглубь магазина. Там вроде бы никого больше не было.

У задней стенки стоял шкаф-холодильник, но на полках имелись только «пузырьки» – бутылочки по двадцати одной унции дешевого крепленого вина вроде «тандербёрд», «галло – белый портвейн» и «найт трейн». Ну и отлично, – подумал он, изучая ассортимент, и улыбнулся, – в бурю любой порт годится.

Изнутри к стеклу был прилеплен плакат, рекламировавший вино под названием «кусачий пес». «Вы просто гавкнете!» – уверяло объявление.

Название сорта ему напомнило о чем-то, чего один раненый мальчик мог, по-видимому, лишиться, о чем-то умиротворяющем, но он не видел пользы в том, чтобы рыться в воспоминаниях. Он открыл дверцу, взял за горлышки в каждую руку по две бутылки и направился обратно к кассе.



Оззи проехал на светло-коричневом «Мустанге» Дианы перед винным магазином как раз в тот момент, когда «Камаро» свернул на стоянку, но заметил, что сразу же у тротуара остановился серый «Ягуар», и он вяло осознал, что за рулем сидит тот самый толстяк. Следуя за «Камаро» от винного магазина близ «Фламинго», он еще позволял себе втайне надеяться на то, что в Лас-Вегасе не так уж мало серых «Ягуаров».

Он заехал на машине Дианы на стоянку возле туристического агентства и сразу же развернулся, чтобы выехать, как только две другие машины тронутся с места.

Старая колода карт с фотографией обнаженной красотки на рубашках была разбросана рядом с ним, на пассажирском сиденье. Ему было тошно смотреть на эти карты, пусть даже они совсем недавно привели его к Скотту, и поэтому он собрал их, аккуратно сложил и убрал в нагрудный карман.

«У меня в кармане грязные карты», – подумал он. Потом потрогал подбородок и пожалел, что не выкроил времени побриться.

Сквозь пыльное ветровое стекло он смотрел на раскаленное шоссе и покрытую сухой травой площадку на той стороне. В Лас-Вегасе, думал он, где мистический запас почвенных вод исчерпан так же, как и реальный, где самый высокий в мире показатель количества самоубийств, где этот район носит название Парадайз не потому, что здесь хорошо, как в раю, а лишь по той причине, что некогда тут имелся клуб под названием «Пейр о’дайс» – пара игральных костей…

«Я не выбирал этого места. Но не могу сказать, что я не знал, что… говорили карты. Я прикупил эту «руку» воскресным утром, когда дошел до раскрытия карт в игре по два и четыре доллара за столом для семикарточного стада в «Коммерс-казино» в Лос-Анджелесе».

Двойка пик означает отъезд, прощание с любимыми, тройка треф – второй брак для одного или обоих этих любимых, пятерка бубен – свадебный подарок, обещание процветания и счастья в этом браке или этих браках, девятка червей, «карта пожелания» – еще один свадебный подарок, успешное осуществление стремлений.

Таким был расклад для Скотта и Дианы. Три карты, лежавшие втемную, он должен был прикупить себе для того, чтобы попытаться купить им жизнь. Четверка червей – «старый холостяк» – обозначала его самого, восьмерка бубен была стариком, путешествующим вдали от дома и, конечно, пиковый туз обозначал попросту смерть.

Он устроился поудобнее на сиденье, и его ноздрей коснулся запах духов Дианы. Время, думал он. Время… время… время.

Но он лишь похлопал себя по карману пиджака и безрадостно ощутил тяжесть лежащего в кармане маленького револьвера калибра.22, заряженного патронами «магнум» с экспансивными пулями.

«У тебя еще три дня, – напомнил он себе. – Времени достаточно».

Глава 31

Ты увидел своего отца на железнодорожной станции?

Выехав из южной части города, Сьюзен повернула на 15-е шоссе. Некоторое время пришлось ехать по одной полосе – проезжую часть огораживали красные конусы, извещавшие о дорожных работах, – но движение было небольшим, поэтому даже не пришлось сбавлять скорость ниже сорока миль в час, и когда участок, где шли работы, оказался позади, машина разогналась до семидесяти-восьмидесяти. Поодаль от дороги, уже на границе пустыни, время от времени попадались дома или ранчо, которые казались Крейну изготовившимися к обороне маленькими крепостями.

Когда башни и улицы Лас-Вегаса остались позади, панорама сразу развернулась вширь; лежавшие вокруг равнины были не идеально плоскими, но плавно поднимались, пока не упирались в горы. Крейн подумал, что если поставить где-то у самого горизонта автомобиль без ручного тормоза – его даже не будет видно отсюда, – он через некоторое время сам скатится на шоссе.

В машине без крыши горячий ветер трепал его седеющие волосы, солнечный свет тяжело ложился на руки и ноги; он отвинтил пробку с одной из прохладных бутылок «кусачего пса» и сделал большой глоток.

Темное вино, куда более резкое на вкус, чем пиво, зажгло в нем огонь, не уступавший жаре пустыни. Одновременно оно разбудило его, сдернуло туманный покров невнимательности, но он, к своему удовлетворению, обнаружил, что больше не нуждается в этом покрове – теперь он был равнодушен и к смерти Дианы, и к проблемам Оззи и Арки. «Вот, – подумал он, – настоящая холодная взрослая зрелость, без капли детской потребности иметь отца».

– Хочешь хлебнуть? – спросил он Сьюзен, протягивая ей бутылку.

– Дорогой, это же и есть я, – ответила она, не отводя взгляда от дороги. – Как ты себя чувствуешь?

Крейну потребовалось ненадолго задуматься, чтобы дать честный ответ.

– Отрешенным, – сказал он.

– Это хорошо.

Впереди, справа от дороги, показалось нечто вроде руин какого-то старинного каменного сооружения, Крейна качнуло вперед, и он почувствовал, что тормоза начали сжимать диски, замедляя ход машины.

Он рассматривал место, являвшееся, по всей видимости, пунктом их назначения. Миражи мешали разглядеть контуры строения: то казалось, будто полуразрушенные серые каменные стены уходили куда-то вдаль от шоссе, но уже в следующее мгновение были видны лишь компактные развалины заброшенной церкви.

Сквозь искрящийся оптимизм утреннего опьянения он ощутил всплеск тревоги и нежелания.

– С кем, – осторожно осведомился он, – нам предстоит здесь встретиться?

– Ты увидел своего отца на железнодорожной станции? – произнесла Сьюзен нарочито скрипучим голосом, цитируя анекдот, который однажды рассказала ему настоящая, умершая жена. – Нет, я уже много лет был знаком с ним!

Она повернула «баранку», и машина медленно въехала на усыпанную гравием обочину. Когда же она выключила зажигание, машину окутала тишина, впрочем, почти сразу же сменившаяся слабым свистом ветра в редких кустиках, тут и там торчавших рядом с неровными каменными стенами.

Выйдя из машины с пакетом, где лежал его запас вина, и с начатой бутылкой, Крейн заметил, что в сотне ярдов позади их машины остановился серый «Ягуар», а мгновением позже мимо проехал светло-коричневый «Мустанг», оставив за собой чуть заметный хвост пыли.

Он знал, что сможет вспомнить обе машины, если потребуется, но ему это совершенно не требовалось. Он с нервозной уверенностью думал, что расстался со своими эмоциями вместе со сброшенным панцирем молодости.

Сьюзен сошла с мостовой, сделала три шага по песку в сторону дверного проема, над которым, как в менгирах Стоунхенджа, нависала изъеденная непогодой перемычка, и оглянулась на Крейна.

– Давай прогуляемся.

Он поднес к губам открытую бутылку «кусачего пса», запрокинул ее и сделал очередной глоток все еще холодного вина.

– Почему бы и нет?



За дверным проемом лежала круглая площадка без крыши с покрытым ветровой рябью песком костяного цвета вместо пола. Из неровной поверхности земли торчали мертвые кактусы, словно небрежно воткнутые распятия. Крейн поморгал, потер пластмассовый глаз, но так и не смог прикинуть расстояния до дальней стенки.

Сьюзен забрала у него сумку и взяла его за освободившуюся руку. По мере того как они вдвоем удалялись от шоссе, ее пальцы, сжатые в его ладони, становились суше и узловатее; чтобы восстановить ее мягкую телесность, пришлось отхлебнуть еще вина, а затем и еще.

Солнце белым магниевым огнем пылало близ самой верхушки купола неба. Крейн чувствовал, как уменьшается под этим сухим жаром.

Сами камни под ногами казались траченными гнилью, изъеденными какой-то внутренней эрозией; он видел расползавшихся из-под ног змей и разбегавшихся скорпионов, но не органических, а сделанных из драгоценных камней и золота; над головой порхали сухие оболочки птиц, издававшие звуки, похожие на дребезжание бьющегося стекла.

Он знал, что если б смог открыть свой напрочь заплывший левый глаз, то увидел бы совсем не то, что показывал ему искусственный глаз.

Вылезая из машины, он успел заметить пятна зелени и белые, красные и оранжевые цветы, разбуженные дождем, прошедшим в пятницу ночью, но, войдя в разрушенную часовню и сделав всего несколько шагов по ее обширной территории, перестал видеть что-либо, кроме камней, и песка, и высушенных до бурости кактусов, которые, как он увидел, когда они со Сьюзен миновали первый из них, были расколоты сверху донизу, обнажая затвердевшую пористую сердцевину, подобную высохшему мозгу в старых костях.

У него самого руки начали пересыхать и трескаться, поэтому он выпустил опустевшую бутылку, взял другую из пакета, который несла Сьюзен, открутил крышку и стал прикладываться к ней куда чаще, чем к первой, поскольку теперь ему приходилось пить для поддержания обоих. Под тульей дурацкой шляпы едкий пот щипал кожу на лбу.

В выщербленных верхушках полуразрушенных стен ветер разносил звуки монотонных хоров, исходившие, как казалось Крейну, из пересохшей глотки этой идиотской пустыни, но все содержание песнопений терялось в закоренелой злокачественной дряхлости.



Оззи развернул «Мустанг», заехав на обочину, и двинулся обратно, к северу, в сторону стоявшего в отдалении от всего на свете здания – у которого, насколько ему было известно, не имелось никаких здравых причин для того, чтобы находиться здесь, – и, притормозив машину, свернул на восточную обочину шоссе, как только увидел толстяка и седовласого мужчину, прошедших через каменный дверной проем в широко раскинувшиеся развалины. Вместе с ним из серого «Ягуара» вылез и третий, намного моложе, одетый в униформу охранника цвета хаки, но теперь он стоял на обочине и смотрел на Оззи, остановившего машину на противоположной стороне.

Оззи заметил и кобуру на ремне молодого человека. «Что ж, – подумал он, выключая мотор «Мустанга», – я тоже вооружен. Мне нужно всего лишь разделаться с этим парнем и не позволить себе забыть, на кого он работает».

Он дрожащими пальцами застегнул пиджак, открыл дверь, впустив в машину жар пустыни, и взялся за трудное дело извлечения своей алюминиевой трости с пассажирского сиденья рядом с собою.

За спиной он слышал, как приближались, постукивая по асфальту, туфли охранника. Игнорируя ужасающий отчаянный вой в голове, Оззи запустил руку в карман пиджака.

За свою долгую жизнь ему довелось четыре раза направлять оружие на человека, и каждый раз это действие потрясало его самого чуть ли не до рвоты. А застрелить человека ему не случалось никогда.

Парень что-то крикнул ему.

Оззи оглянулся через плечо и увидел, что молодой охранник стоит у него прямо за спиной.

– Что?

Загорелая рука охранника лежала на деревянной рукояти револьвера калибра.38, торчавшей из кобуры.

– Я сказал: живо вылезай из машины! – Он достал оружие и нацелил его на колени Оззи. – На тебе нет никаких перьев, значит, ты настоящий дед. И зовут тебя как? Э-э… Доктор Протечка?

Поддерживаю ставку, сказал себе Оззи.

– Так оно и есть, сынок.

– Ладно, мистер Лерой говорил, что ты можешь объявиться. Оставайся на улице. Мне велели убить тебя, если ты попрешься за ними, и я это сделаю.

– Может быть, я лучше сяду в «Ягуар» и включу кондиционер?

Все так же целясь в колени Оззи, парень мрачно посмотрел ему в лицо. Потом на чересчур короткий миг перевел взгляд на «Ягуар», стоявший на другой стороне дороги.

– Пожалуй, хуже от этого не будет.

– Не мог бы ты достать мою трость из машины? Я не дотянусь до нее.

Охранник недовольно посмотрел на Оззи, явно раздумывая, стоит ли возиться еще и с обыском старикана, потом буркнул: «Да чтоб тебя…» и, убрав оружие в кобуру, шагнул к «Мустангу».

«Бог простит меня», – подумал Оззи. Главное, не забыть, на кого он работает: он солдат их армии. Он отступил за открытую дверь машины.

Когда охранник сунулся в машину, Оззи вытащил из кармана свой маленький пистолетик и, наклонившись вперед, приставил дуло к курчавым волосам на затылке парня.

И, чувствуя, как душа сжалась в груди, нажал на спуск.

Охранник нырнул вперед, носом в сиденье, его ноги согнулись, распрямились и так и остались торчать из машины, сам он захрипел, дернулся, что-то пробормотал, но тут же его тело обмякло, а Оззи обвел затуманенным слезами взором пустое шоссе.

Выстрел, сделанный в машине, вряд ли прозвучал сильнее, чем громкий щелчок, и Оззи не сомневался, что ветер унес звук прочь, не дав никому услышать его.

Он подумал было о том, чтобы запихнуть ноги убитого под рулевое колесо. Потом – чтобы достать трость из-под трупа.

В конце концов он просто оперся на широкую спину охранника, заставив себя смотреть только на кобуру, а не на кровь, выудил оттуда револьвер, повернулся и неуверенной походкой, без привычной опоры заковылял через дорогу, к гиблой часовне в бесплодных землях.

Глава 32

Подобраться поближе

Местность, по которой шли Крейн и Сьюзен, была, словно пол в развалинах Колизея, пересечена множеством траншей, как будто здесь в незапамятные времена обрушились потолки каких-то подвальных коридоров. Стенки траншей спасали глаза от песка, который непрерывно нес ветер, но нисколько не уберегали от тяжести солнечного света.

Каждый раз, когда они вдвоем забирались на песчаный горб, достигавший уровня почвы, Крейн видел, что дальняя стена немного приблизилась.

Начавшая было подживать рана в бедре снова закровоточила, и на джинсах появилось блестящее темное пятно.

В конце концов, поднявшись на очередной бугор, он увидел впереди лишь ровный песок и стену, в которой разглядел древний архитектурный проем, заваленный сейчас кустами перекати-поля.

Крейн повернулся, чтобы взглянуть назад и прикинуть, далеко ли они отошли, но вздрогнул и выругался, разглядев то, что висело на ближайшем кактусе.

Это было подвешенное вниз головой высушенное человеческое тело. Одна лодыжка была привязана к верхушке кактуса, а вторая нога, на вид сухая, как обломок плавника на берегу, когда-то согнулась в колене под действием силы тяжести и осталась такой навсегда. Высохнув, лицо обрело невозмутимое выражение.

Но тут глаза открылись, белки сверкнули на фоне коричневой кожи лица, и Крейн заорал и попятился от аутичной злобы, светившейся в ярких черных зрачках.

Сьюзен сзади тронула Крейна за плечо.

– Ты его помнишь. Пойдем, поздороваемся с другими.

Крейн безропотно позволил повернуть себя к входу.

Его загораживал куст перекати-поля величиной с кухонную плиту, и как только Крейн сфокусировал глаз на нем, вроде бы высохший круглый куст взорвался побегами; резкий пустой удар сотряс перегретый воздух, и Крейн понял, что кто-то выстрелил в куст из дробовика.

Он остановился и уставился на разорванный выстрелом куст.

Услышав два резких металлических лязгающих звука перезаряжаемого дробовика, он обернулся.

В нескольких ярдах позади него по неровной земле осторожно пробирался толстяк, который был одет в деловой костюм и нес под мышкой дробовик, направленный дулом к земле. Крейн отстраненно обрадовался тому, что толстяк появился не в облике бородавчатого шара. На несколько шагов от толстяка отставал еще один мужчина, на котором Крейн, как ни старался, не мог сфокусировать взгляд своего искусственного глаза. Судя по всему, они шли за Крейном и Сьюзен по одной из параллельных траншей.

Костлявые пальцы Сьюзен все так же лежали на сгибе руки Крейна.

– Пойдем, – сказала она. – Познакомишься со мною.

Крейн позволил ей протолкнуть себя в полуразрушенный дверной проем. Потом сделал несколько шагов по следующему просторному открытому сверху и засыпанному песком пространству и, наконец, повернулся и посмотрел на нее.

В голове у него вдруг зазвенело от шока, но он всего лишь сделал шаг назад.

За время, прошедшее с того момента, когда он последний раз фокусировал взгляд на Сьюзен, та избавилась от всех своих одежд. Если бы он обратил на это внимание раньше, то непременно предупредил бы ее о том, что может случиться и что случилось на самом деле – она полностью высохла, и ее нагота теперь ужасала.

Она превратилась в скелет, туго обтянутый тонкой, натянувшейся на жаре кожей, груди висели пустыми мешочками, а в паху зияла дыра, словно у порванной куклы, набитой опилками; глаза и рот у нее раскрылись так широко, что она не могла закрыть их, из всех телесных отверстий валил пар, а язык и глазные яблоки усохли.

Но она улыбнулась, костлявой бурой ногой пнула большой ком пыли, лежавший на песке, широкими шагами направилась к другому такому же кому и тоже оттолкнула его в сторону.

Теперь он заметил, что из песка торчало много таких шаров, и когда ему удалось сфокусировать взгляд на них, он обнаружил, что это моргающие и гримасничающие головы людей, погребенных в песке по шею. А подле них торчали из песка руки, державшие в пальцах сложенные веером карты.

Сьюзен легко перескакивала с места на место, размахивая над головой, как обезьяна, длинными тощими бурыми руками и задерживаясь перед каждым следующим движением ровно настолько, чтобы сбить очередную голову со стебля шеи.

Маразматическое многоголосое пение ветра в щербатых камнях звучало теперь громче, и Крейну вдруг отчаянно захотелось еще выпить.

В бутылке, которую он держал в руке, плескалось на донышке еще с дюйм нагревшегося вина, и он поднес ее к губам – и поперхнулся, и опустил голову, и заполнил бутылку извергнутой кровью. Бутылку он отбросил в сторону, и кровь, выплеснувшаяся из горлышка, высохла и рассыпалась пылью, еще не долетев до земли.

А Сьюзен с двумя оставшимися бутылками скакала, все дальше удаляясь от него в пустыню. Что бы ей не задержаться и подождать его?



Джордж Леон сквозь слезящиеся глаза Ричарда Лероя смотрел, как Крейн неуверенной походкой следовал за приплясывавшей фигурой Смерти, и рот Лероя растянулся в улыбке от удовлетворения, которое испытывал Леон.

Все проходило без осложнений. Он решил сопровождать Трамбилла в этой инициации лишь потому, что в Скотте Крейне было нечто такое, что тревожило его, пока он находился в теле Бетси Рикалвер.

Он вздохнул, вспомнив о Рикалвер, чье тело Трамбилл похоронил – нетронутым, как того потребовал Леон, – на заднем дворе дома на Ренессанс-драйв.

Он впервые увидел Бетси Рикалвер, когда ей было девятнадцать лет – во время первой игры на озере, в 1949 году. Тогда она походила на длинноногого грациозного жеребенка, пряди каштановых волос падали ей на глаза, когда она, прищурившись, рассматривала карты, ехидно улыбаясь при каждом повышении; и когда он срезал колоду для «Присвоения» и выиграл ее тело, то, кисло думая о своем испещренном шрамами бесполом пахе, пожалел, что не может сделать своей истинной Дамой ее, а не своих почетных детей.

И через двадцать лет, в 1969-м, именно здесь, в этой магически сотворенной разрушенной часовне, он последний раз увидел ту персону, которой она была.

Конечно, за это время алкоголь и дурные сны давно уже лишили ее эльфийского очарования, но и в тридцать пять она оставалась удивительно привлекательной. И она со вскинутым подбородком следовала за Дионисом-Смертью, которая, как решил Леон, приняла для нее облик ее отца, в разрушенную часовню на бесплодных землях.

Как правило, они проецировали на разрушительный лик Диониса образ кого-то из близких человека. В случае Крейна Дионис некоторое время тому назад казался высохшим образом маленького мальчика, но сейчас снова превратился в образ его покойной жены – до тех пор, пока не будут отвергнуты все образы и он не встанет перед жертвой нагой и неизбежный.

Но сейчас, как и следовало быть, Крейн все еще гнался за приманкой.

Леон оглянулся в ту сторону, откуда они пришли, на иззубренные стены, скрывавшие шоссе. Он не чувствовал там никакого человеческого присутствия, даже охранника, оставленного около машины. Наверно, парень заснул и не видел снов.

Он подумал о том, последует ли сюда за ними его настоящее тело, которому уже сравнялся девяносто один год. Леон знал, что за этой чертовой старой развалиной нужно следить получше, потому что она, как-никак, является хранилищем его, Леона, истинной ДНК. Если клонирование человеческих тел когда-нибудь станет реальностью, этот старый слабоумный бурдюк с кровью можно будет использовать для того, чтобы сделать еще одну копию его настоящего тела, у которой будут гениталии, и Леон сможет использовать их в игре и вернуть те возможности, которые имелись у него до злосчастного выстрела в 1948 году.

Леон плюнул на песок под ногами и посмотрел, как плевок мгновенно высох. Но Доктор Протечка был такой омерзительной карикатурой… И Леон позаботился о том, чтобы образцы его крови имелись в достаточном количестве в хранилищах крови по всему миру.

«Пусть старый ублюдок когда-нибудь вылезет под автобус, – думал Леон. – Я буду ни при чем; я ни в коем случае не стану убивать никого из тех, кого можно было бы назвать мною».

Леон посмотрел на Трамбилла, который, обливаясь потом, шел рядом с ним и жевал очередной стебелек сельдерея. Теперь, когда фигура Смерти предстала в своем истинном виде, толстяк вытаскивал лакомства из кармана куда чаще, чем обычно.

– Я пройду за ним по еще одному из старших арканов, – сказал Леон.

Трамбилл кивнул, продолжая жевать набитым ртом, и они вдвоем двинулись дальше.



Оззи медленно ковылял вдоль полуразрушенных стен. Он задыхался, смаргивал пот с глаз и скрежетал зубами, у него болело плечо из-за того, что нужно было постоянно держать перед собою пять развернутых веером игральных карт картинками от себя, так что всякий раз, поднимая взгляд, он видел перед собою пять улыбающихся обнаженных женщин, изображенных вместо рубашки. Он то и дело вспоминал о солдатах Макдуфа, которые, прячась за охапками свежесломанных веток, подкрадывались к замку Дунсинан, где засел Макбет.

Сделав очередную сотню шагов (ну, чуть больше или чуть меньше), он останавливался и шел «в темноту», по узенькому кружку против часовой стрелки. В это время он разгибал сведенные усталостью пальцы, перебирал колоду и вынимал из нее пять новых карт для нового щита. Набор всегда был полон противоречий, в нем могли одновременно присутствовать импотенция и половая распущенность, младенчество и старческое слабоумие или, скажем, истеричность и коварство; такие сочетания давали нулевую сумму и не выказывали присутствия человеческого разума за ними, а также некоторым образом соответствовали этому месту и служили определенным психическим камуфляжем.

Массивные серые камни стен были изъедены временем и непогодой, но в них можно было подчас разглядеть изображения, которые в то или иное давно прошедшее время были врезаны в камень так глубоко, что и до сих пор их можно было разглядеть при ярком свете как слабые царапины. Он видел угловатые солнце и луну, и письмена, похожие на схему автобусных маршрутов, где все протяженные линии пересекались под различными углами, а в одном месте нарисованная рыба пыталась вцепиться в подбрюшье оленя.

И некоторые камни, когда он прислонялся к ним, оказывались холодными, некоторые были темными, словно находились в тени, хотя на кобальтовом небе не было ни облачка, а два были пропитаны водой, напоминавшей на ощупь крепкий рассол. Разрушенный собор, или что еще это было, определенно, не целиком находился здесь – и, возможно, не принадлежал целиком ни одному времени.

Он внимательно следил за тем, чтобы даже случайно не стасовать карты: одному Богу известно, в какие могущественные древние изображения может сложиться колода и какого рода внимание это может привлечь.

Там, где стена была разрушена особенно сильно, где можно было посмотреть поверх нее, он осторожно выглядывал. Крейн и сопровождавшая его женщина так медленно забирались на насыпи и спускались с бугров длинной прерывистой траншеи, что он поспевал за ними даже своей неуверенной поступью, а толстяк и его седовласый компаньон, конечно же, приноравливали свои шаги к скорости движения Крейна.

Четыре фигуры внутри ограды остановились перед вторым дверным проемом, а Оззи, пригнувшись, наблюдал за ними через пролом, где стена доходила ему только до пояса. Толстяк выстрелил из ружья, и Оззи, мгновенно выпрямившись, нацелил сверкающее дуло револьвера, который он взял у убитого охранника, в середину спины толстяка и лишь потом понял, что тот стрелял в перекати-поле.

Он трясущимися пальцами опустил курок. До цели было слишком далеко, и седоволосый успел бы спрятаться в какое-нибудь укрытие и начать отстреливаться, а ведь Оззи, по большому счету, был нужен именно он.

Это, несомненно, тело, которое родной отец Крейна, по всей вероятности заказавший убийство Дианы, сейчас занимает. И имеется шанс, всего лишь шанс, что это единственное тело, оставшееся у старого психолюдоеда.

«Пора, – решил Оззи, – отбросить осторожность и подобраться поближе.

Но смогу ли я застрелить человека сзади, без предупреждения?»

Выстрел в затылок охраннику был и до сих пор оставался настолько громадным и ужасающим деянием, что он не мог осмыслить его, как не мог прямо смотреть на полуденное солнце.

– Вот когда выберешься отсюда, тогда поймешь, – сказал он себе.

Он сунул револьвер за пояс и неуклюже, превозмогая боль во всем теле, перебрался через стену, остававшуюся холодной и сырой, невзирая на жаркое солнце.



Крейн сделал лишь дюжину шагов следом за своей ужасной супругой, как его раненая нога подломилась, и он тяжело опустился на горячий песок. Тут же по тыльным сторонам его ладоней деловито забегали муравьи, похожие на обломки медной стружки.

Позади захрустели по песку шаги, и он оглянулся. Толстяк и его непонятный компаньон стояли уже в нескольких шагах по эту сторону последнего дверного проема. Сквозь искусственный глаз Крейна лицо седого представало ярким мерцающим маревом, как будто оно вращалось со страшной скоростью.

Но теперь в легкой тени полуразрушенного портала, позади этих двух, оказался еще один старик, и Крейну хватило мгновения, чтобы узнать его – это был его приемный отец, Оззи. Оззи нес холщовую сумку с тремя золотыми чашами, а четвертую чашу держал в правой руке.

Крейн не испытывал ничего, кроме нетерпения, он был уверен, что в этой ситуации приемный отец не может ни сказать, ни сделать ничего важного, но тем не менее он закрыл правый глаз и поднял руку, чтобы разлепить заплывший после удара левый.

Теперь он видел, что Оззи держал большой стальной револьвер, направленный точно в спину второго старика. Он, похоже, пребывал в нерешительности, но быстро справился с нею и громко произнес:

– Стоять!

Двое резко повернулись на неожиданный окрик, толстяк схватил свое ружье за ствол, чтобы вскинуть, но револьвер Оззи дважды громыхнул.

Спутник толстяка, лица которого нельзя было разглядеть, брызнув на Крейна кровью, резко дернул головой и, попятившись, рухнул на песок плечами и развороченным затылком, а толстяк покачнулся.

Но все же он сумел поднять ружье и выстрелить.

Белая рубашка Оззи взорвалась красными брызгами; заряд картечи сбил его с ног.



Тяжелый гром этого выстрела напрочь сдул всю взрослость Крейна, его рот открылся в беззвучном вопле неприятия случившегося, он рванулся вперед.

Толстяк неуклюже повернулся, поморщился, передернул цевье дробовика и вновь выставил оружие вперед; все движения механизма оставались беззвучными, их заглушил звон потрясенного воздуха.

Дуло ружья смотрело точно в колено Крейну, и он резко остановился.

Толстяк был бледен, как молоко, яркая струйка крови стекала около его брови, по щеке и шее из ссадины, которую пуля Оззи оставила на его виске над ухом. Он медленно говорил что-то, но уши Крейна ничего не воспринимали. Потом толстяк посмотрел на труп своего спутника.

Крейн ощущал себя сломленным и опустошенным, как будто выстрел из ружья попал в его грудь; он не мог заставить себя взглянуть на Оззи, и поэтому в первый момент просто проследил взгляд толстяка.

Неуловимо быстрые изменения пробитого пулей лица замедлились, и Крейн видел перед собой то старика в короне, то бодрого загорелого темноволосого мужчину, то мальчика. Темноволосый мужчина был не кем иным, как Рики Лероем, который проводил игру в «присвоение» на озере в шестьдесят девятом году… но узнав лицо мальчика, Крейн от потрясения упал на колени.

Это было лицо его почти забытого старшего брата Ричарда, который был товарищем детских игр Скотта до тех пор, пока старший брат не утратил свою личность и не занял пост наблюдателя на крыше бунгало на Бриджер-авеню.

Лица сменялись все медленнее, и через некоторое время на каменистой почве лежал просто старик; короны больше не было видно.

Крейн уперся одной рукой в песок, а второй нерешительно тронул забрызганные кровью седые волосы, но этот труп лежал здесь очень давно, по меньшей мере, с 1949 года.

В конце концов Крейн поднял голову и пополз на четвереньках туда, где на кирпичной щебенке и песке, в крови, вытянувшись, неподвижно лежал Оззи.

Краем глаза он видел, как толстяк нагнулся, чтобы поднять револьвер, и теперь медленно топал прочь, к дверному проему, за которым лежало шоссе, где его ждал припаркованный «Ягуар», а потом Крейн заметил фигуру, нагнувшуюся над телом Оззи.

Это была иссушенная Сьюзен, ее голодная улыбка, обращенная к Крейну, сверкнула, как яркий луч света, прошедший через отравленный аквариум. Во время безумных прыжков она лишилась своего кожного покрова, и теперь представляла собой всего лишь бесполый скелет, на котором лишь кое-где болтались лохмотья органического вещества.