Шекель что-то говорил Беллис, но та почти не слышала его. \"Не знаю, что мне делать, — стесняясь, говорил он, — думал, что вы поможете, Тинтиннабулум ее и ищет, я уж постарался, как мог\". Она рассматривала томик, чувствуя возбуждение, прилив адреналина. Названия у книги не было. Она вернулась к первой странице, сердце у нее учащенно забилось, словно собираясь выскочить из груди, когда она поняла, что не ошиблась относительно имени Аума. Книга была написана на верхнекеттайском.

Это был тайный классический язык Гнурр-Кетта, островного народа, обитавшего в тысячах миль к югу от Нью-Кробюзона, на краю Вздувшегося океана, где теплые воды переходили в море Черной косы. То был странный и очень трудный язык, использовавший рагамольскую графику, но совершенно другого происхождения. Нижнекеттайский, повседневный язык, был гораздо легче, но древние связи между двумя этими языками ослабли. Беглое владение одним языком давало лишь очень относительное понимание другого. Верхнекеттайский даже в самом Гнурр-Кетте был достоянием певчих и немногих интеллектуалов.

Беллис изучала этот язык. Очарованная структурой его сложных глаголов, именно ему посвятила она свое первое исследование. Пятнадцать лет прошло с того времени, когда Беллис опубликовала \"Грамматологию верхнекеттайского\", но, несмотря на все ее познания, она долго разглядывала начальные слова первой главы, прежде чем смысл стал доходить до нее.

\"Я солгал бы, сказав, что не испытываю гордости, выводя эти строки\", — молча прочла Беллис и оторвала глаза от текста, пытаясь успокоиться и чуть ли не боясь читать дальше.

Она быстро переворачивала страницы, бросая взгляд на картинки. Человек в башне у моря. Человек на берегу, на песке — уродливые остовы огромных двигателей. Человек делает вычисления по солнцу и по теням странных деревьев. Беллис обратилась к четвертой картинке, и у нее перехватило дыхание. Она с ног до головы покрылась гусиной кожей.

На четвертой странице человек снова стоял на берегу (на его лице не было ничего, кроме пустых стилизованных глаз, которым художник придал коровью безмятежность), а над морем к приближающемуся судну несся рой черных фигур. Картина была нечеткая, но Беллис разглядела болтающиеся тонкие руки и ноги и пятна крыльев.

Это вызвало у нее тревогу.

Беллис листала книгу, пытаясь вспомнить язык. В этой книге было что-то странное. Абсолютно непохоже ни на одну другую книгу на верхнекеттайском из тех, что попадались Беллис. Была какая-то несообразность в тоне автора, расходившемся с поэтикой, характерной для старого гнурр-кеттского канона.

\"Он обратился бы за помощью к чужакам, — неуверенно прочла она, — но все остальные избегали нашего острова, боясь наших голодных женщин\".

Беллис подняла глаза. \"Один только Джаббер знает, что такое попало мне в руки\", — подумала она.

Она лихорадочно пыталась сообразить, что делать. Руки продолжали машинально переворачивать страницы, и когда она снова опустила взгляд, то книжка была перелистана до половины, а ее герой плыл по морю на маленьком суденышке. Художник изобразил человека и суденышко очень маленькими. Человек спускал в море цепь с массивным кривым крюком на конце.

Глубоко внизу, в гуще волнистых линий, изображающих воду, были нарисованы концентрические круги, отчего судно казалось совсем крошечным.

Эта картинка привлекла внимание Беллис.

Она смотрела на нее во все глаза, и тут что-то в ней шевельнулось. Она задержала дыхание. Словно волна, нахлынуло понимание, и одновременно иллюстрация изменила очертания, будто Беллис смотрела на детскую волшебную картинку. Она увидела, что это такое на самом деле (зная теперь, на что смотрит), и под ложечкой у нее так засосало, что ей показалось — вот сейчас она упадет.

Она теперь знала суть секретного проекта Саргановых вод. Она знала, куда направляется Армада, знала, чем занимается Иоганнес.

Шекель все говорил. Теперь он рассказывал о нападении динихтиса.

— Флорин бросился туда вниз. — (Беллис послышалась гордость в его словах.) — Флорин хотел им помочь, только не успел. Но я вам скажу одну смешную вещь. Помните, я вам как-то говорил, что под городом есть всякие штуки, какие-то предметы — он никак не мог понять, что это такое? А ему еще не разрешалось подойти поближе. Ну так вот, когда костерыба вчера убралась, бедняга Флорин оказался прямо под одной из этих штуковин. Он ее как следует разглядел и теперь знает, что у нас такое там, внизу. Догадайтесь — что?..

Он сделал театральную паузу, давая возможность Беллис догадаться. Она по-прежнему смотрела на картинку.

— Уздечка, — почти неслышно сказал Шекель. На его лице отразилось смятение. Вдруг он заговорил в полный голос: — Огромная уздечка, удила, вожжи — упряжь размером с целый дом.

— Цепи, Шекель. Это цепи размером с корабль, — сказала она. Он уставился на нее, недоуменно кивая ее последним словам. — Флорин видел цепи.



Она никак не могла оторвать глаз от картинки: крошечный человечек на крошечном суденышке в море застывших волн, набегающих друг на дружку в строгой последовательности, как рыбья чешуя; под ними — глубины, переданные плотно закрученными, пересекающимися штрихами; а на дне… намного больше суденышка, круг в кругу, в кругу, круги огромные, даже с учетом непонятной перспективы, невероятно большие, с черным пятном в центре. Смотрит, смотрит на рыболова, выслеживающего добычу.

Склера, сетчатка и зрачок.

Глаз.

Интерлюдия III

В другом месте

В Салкрикалтор нагрянули чужаки. Они сидят неподвижно, разглядывая город и креев, методичные и неумолимые, как штепсельные гнезда.

Они оставили за собой след из пропавших фермеров, подводных искателей приключений, бродяг, мелких чиновников. Они получали информацию с помощью заискиваний, магии и пыток.

Пришельцы смотрят масляными глазами.

Они провели разведку. Они видели храмы, акульи ямы, галереи, аркады, крейские трущобы, архитектуру отмелей. Темнеет; начинают сиять шары Салкрикалтора, движение становится гуще. Молодые щеголи-креи дерутся и принимают всевозможные позы на спиральных дорожках наверху (их действия отражаются в глазах спрятавшихся наблюдателей).

Идет время. Улицы пустеют. В предрассветные часы тускнеют шары.

И тогда наступает тишина. И темнота. И холод.

Пришельцы двигаются.

Они проходят по пустым улицам, закутавшись в темноту.

Пришельцы двигаются, как ленты, сотканные из пустоты, словно они — ничто, словно их влекут случайные приливы и отливы. Они обследуют закоулки, на которых сверкают шрамы анемонов.

Канавы улиц вымерли, здесь можно увидеть только ночных рыб, улиток, крабов, замирающих от ужаса при приближении пришельцев. Они минуют нищих в скелетах зданий. Они проникают сквозь дыру в стене склада, готового превратиться в прах. Они выбираются наружу по нижнему уровню траченной временем крыши, похожей на коралл, и прячутся в тени, слишком небольшой для них. Они стремительны, как мурены.

Среди спиралей крови они услышали произнесенное шепотом имя, наводку, которую они приняли, выследили, обнаружили.

Они поднимаются и смотрят поверх крыш, в морскую даль.



Он спит там, сложив под собой ноги, тело слегка колеблется в потоке, глаза закрыты — крей-самец, загнанный ими. Пришельцы нагнулись. Они гладят его, прикасаются к нему, производят горловые звуки, и его глаза медленно открываются, он начинает отчаянно биться в вервиях, которыми они опутали его (они сделали это тихо и нежно, как нянюшки, чтобы не разбудить его), рот его раскрывается во всю ширь, словно вот-вот разорвется и изойдет кровью. Он будет вопить и вопить на креевом вибрато, если только на него не наденут костный ошейник, который, не причиняя боли, сдавливает определенные нервы на шее и спине, убирая звук.

Из горла крея бьют фонтанчики крови. Пришельцы с любопытством смотрят на него. И вот он обессилен от ужаса. Один из пленивших его выступает с нездешним изяществом и говорит.

\"…Тебе известно кое-что, — говорит он, — мы тоже хотим это знать\".

Они начинают свою работу, задают шепотом вопросы, снова и снова с немыслимым умением управляясь с переводчиком на крейский, и пленник закидывает голову и снова начинает кричать.

И снова без звука.

Пришельцы продолжают.

И позже.

Дно океана, перепаханное червями, теряется вдали, вода без конца, и темные фигуры (вдалеке от дома) сидят неподвижно, подвешенные в темноте, и размышляют.

След взорвался.

От них отрываются клочки слухов, изгибаются и дразнятся. Южный корабль исчез. Со скалистых кромок континента, где земля поднимается, чтобы разделить пресную и соленую воду, они проложили путь к каналу Василиск, к торчащим пальцам Салкрикалтора, к кораблю, курсирующему между морем и Нью-Кробюзоном, оседлавшим реку. Но корабль исчез, оставив за собой водоворот лжи и историй.

Рты из глубины. Пираты-призраки. Вихревой поток. Скрытые шторма. Плавучий город.

Снова и снова плавучий город.

Охотники исследуют платформы, возвышающиеся над южными водами Салкрикалтора, — опоры, похожие на громадные деревья, на ноги толстокожего животного, — гигантские бетонные столбы, утопленные в морское дно и присыпанные илом, словно ступни великана, ступившего в грязь.

Буровые установки терзают мягкую породу, высасывая из нее соки. Установки кормятся на мелководье, как болотные обитатели.

Люди в оболочках из кожи и воздуха спускаются на цепях, чтобы обслуживать этих рокочущих исполинов, и охотники с легкостью хищников уносят их. Они снимают с них маски, и люди бьются в судорогах, и жизнь уходит из них пузырящимися воплями. Но похитители поддерживают в них жизнь заклинаниями, кислородными поцелуями, массажем, замедляющим биение сердец, и в подводных пещерах люди молят о милосердии, по требованию похитителей рассказывая им всякие истории.

Прежде всего — истории о плавучем городе, который захватил \"Терпсихорию\".



Опускается ночь, и дневные тени исчезают.

Теперь в распоряжении этих неясных фигур все воды мира. Океаны: Райм, Боксаш, Вассили, Таррибор и Тьюхор, Немой и Вздувшийся. А еще Господское море, Спиральное море, Часы, Тайное и другие. А еще все проливы, протоки и каналы. А еще все бухты и шхеры.

Как им обследовать все это? С чего начать?



Они спрашивают у моря.



Они направляются на глубоководье.

\"…Где плавучий город?\" — спрашивают они.

Король акул-гоблинов не знает или не хочет знать. Корокант отказывается говорить. Охотники спрашивают в других местах: \"…Где плавучий город?\"

Они находят разведчиков из числа морских чертей, замаскированных под треску или угрей. Те заявляют о своем полном неведении и уплывают, чтобы еще подумать. Охотники спрашивают у салиний — элементалов соленых вод, но никак не могут разобрать их ответы — жидкие выплески информации.

Поднявшись вместе с солнцем и всплыв на поверхность, охотники раскачиваются на волнах и снова начинают думать.

Они спрашивают у китов.

\"…Где плавучий город?\" — спрашивают они у громадных глупых пожирателей криля, у серых, горбатых, голубых. Они садятся на них, как всадники, и воздействуют на центры удовольствий в их тяжелых мозгах. Они подкупают их, направляя тонны планктона, этого паникующего супа, в ухмыляющиеся китовые пасти.

Вопрос охотников превращается в требование.

\"…Найдите плавучий город\", — осторожно говорят они словами достаточно простыми, чтобы киты могли понять.

И киты понимают. Огромные животные погружаются в задумчивость, их мозги так неповоротливы, что охотники начинают проявлять нетерпение (но они знают, что должны ждать). Наконец, после нескольких минут, в течение которых слышен только один звук — китовые челюсти перемалывают воду, — ударив одновременно хвостами по воде, они нарушают молчание.

Они, кряхтя, направляются за тысячи миль, посылают сигналы с эхолокаторов, зондируют, обмениваются дурашливыми посланиями, делают то, что им было сказано: ищут Армаду.

Часть третья

Фабрика компасов

Глава 15

— Они хотят поднять аванка.

На лице Сайласа появилось выражение недоумения, несогласия, целая гамма оттенков сомнения.

— Это невозможно, — сказал он, тряхнув головой.

Беллис скривила губы.

— Потому что аванки — легенда? — резким тоном спросила она. — Вымерли? Детские сказочки? — Она сложила губы трубочкой и потрясла томиком Круаха Аума. — Тот, кто приходовал эту книгу, решил, что здесь детские историйки. Я знаю верхнекеттайский. — Голос ее зазвучал взволнованно. — Это не детская книга.

День сходил на нет, но городские звуки снаружи еще не стихали. Беллис выглянула в окно — напластования ярких цветов обесцвечивались. Она протянула Сайласу книгу и снова заговорила.

— Я больше почти ничего не делала эти два дня — только рыскала по библиотечным полкам, как свихнувшийся призрак, и читала книгу Аума.

Сайлас, одну за другой, неторопливо переворачивал страницы, глаза его пробегали по тексту, словно он понимал, что там написано, но Беллис знала — не понимает.

— Это верхнекеттайский, — сказала она. — Но книга не старая и не из Гнурр-Кетта. Круах Аум — анофелес.

Сайлас в ужасе поднял на нее глаза. Последовала долгая пауза.

— Можешь мне верить, — сказала Беллис. Она чувствовала себя опустошенной, и голос у нее звучал соответственно. — Я понимаю, как к этому можно относиться. Два последних дня я провела, пытаясь выяснить все, что только можно… Я тоже думала, что они вымерли, но на самом деле они еще только вымирают. Вымирают вот уже две тысячи лет. Когда погибло Малярийное женоцарство, их уничтожили в Шотеке, Рохаги, в большей части Шарда. Но им удалось выжить… Они обосновались на малюсеньком скалистом островке к югу от Гнурр-Кетта. Можешь верить или нет, но даже после женоцарства остались люди, которые поддерживают с ними торговые отношения. — Она мрачно покивала. — У них есть какие-то договоренности с Дрир-Самхером, или Гнурр-Кеттом, или с обоими. Не могу разобраться… И похоже, они пишут книги. — Она указала на томик в руках Сайласа. — Только богам известно, почему это написано на верхнекеттайском. Может быть, они на нем теперь и говорят; тогда это единственный народ в мире, говорящий на этом языке. Проклятие, Сайлас. Может, все это чушь собачья, — вдруг раздраженно сказала она. — Может, все это мошенничество, вранье или — ну да — детская сказочка. Но Тинтиннабулум приказал мне искать все, что написал Круах Аум, так неужели ты думаешь, что тема этой книги случайна?

— И о чем здесь говорится?

Беллис взяла у него книгу и медленно перевела первые строки.

— \"Я солгал бы, сказав, что не испытываю гордости, выводя эти строки. Я наполнен этим чувством, как пищей, потому что… нашел историю о том, что не делалось со времен империи Призрачников и было совершено еще раз тысячу лет назад. Один из наших предков, после падения наших королев и нашего бегства сюда, с помощью специальных устройств и магии… направился по воде… к темному месту… и послал заклинания в зев воды, и после двадцати одного дня жары, жажды и голода… он извлек великую и таинственную вещь\". — Она посмотрела на Сайласа, а потом закончила: — \"Плавучую гору, царь-кита, самое большое животное, когда-либо существовавшее в нашем мире, аванка\". — Она тихонько закрыла книгу. — Он вызвал аванка, Сайлас.

— И что же случилось дальше? — спросил он. — Ты ведь уже все прочла. Что случилось?

Беллис вздохнула.

— Здесь не сказано, как или где, но Аум нашел кипу древних рукописей, излагающих старую историю, и собрал их воедино, чтобы они обрели смысл, и пересказал их. История анофелеса, так и не названного по имени. Она случилось много веков назад. На десяти страницах рассказывается, как он готовился. Человек голодает, проводит исследования, он долго смотрит в морские воды, собирает вещи, которые ему понадобятся: бочки, спиртное, старые машины, ржавевшие на берегу. Он выходит в море. Один. Пытается управлять суденышком, которое слишком велико для одного человека, но никто не хочет присоединиться к нему. Он ищет конкретное место, какой-то… глубокий, глубокий колодец, отверстие в дне океана. Там-то он и начинает охоту. Там-то он и забрасывает удочку. Там-то он и ждет… появления аванка оттуда, где они обычно живут… Потом идут двадцать довольно скучных страниц о лишениях, которые он терпит в море. Голод, жажда, усталость, сырость, жара и все такое. Он знает, что добрался до нужного места. Он уверен, что его крючок попадает в другое измерение, проникает в иной мир. Но ему никак не удается приманить аванка. Не найти такого большого червя… И вот на третий день, когда сил уже не остается, а судно увлекают по кругу странные водные течения, небеса темнеют. Приближается гроза. И тут он решает, что недостаточно находиться в нужном месте — ему еще нужна энергия, чтобы заманить добычу в западню. Его хлещут дождь и град, море бушует. Суденышко окатывают огромные волны, лупят так, что оно грозит треснуть по всем швам.

Сайлас слушал ее, широко распахнув глаза, и Беллис неожиданно представила себя в идиотской роли учителя, рассказывающего детишкам сказочку.

— Шторм бушует все сильнее, а наш герой привязывает к вершине мачты конец провода, обворачивает его вокруг оснастки и подсоединяет к чему-то вроде генератора. И вот тогда…

Беллис вздохнула.

— Я так толком не поняла, что тогда. Некая магия или что-то в этом роде. Я думаю, он пытался вызвать фулменов, иликтрических элементалей, может, принести им что-то в жертву, но из книги это понять невозможно. Так вот… — Она пожала плечами. — Добивается он успеха или нет, отвечают ему элементали или это всего лишь следствие удара молнии по медной обмотке стофутовой мачты — понять невозможно.

Она раскрыла книгу на соответствующей иллюстрации: контуры лодки, белые на темном фоне, коротенькая зигзагообразная молния пилой вгрызается в вершину мачты.

— Во всех двигателях происходит сильный выброс энергии. Регуляторы магических импульсов, с помощью которых он пытался приманить аванка и управлять им, вдруг тысячекратно усиливаются и мгновенно перегорают. Его судно кренится, скрипят лебедки, натягиваются тросы, на которых закреплены рыболовные крюки, что-то тянет его снизу… Он поймал аванка, говорит Аум. И аванк поднялся на поверхность.

Беллис замолчала. Перевернув несколько страниц, она зачитала слова Аума:

Океан вибрировал от вопля с глубины в пять миль, и вода поднялась, зарябила, заволновалась, мощно прихлынула, а потом волны замерли, их прилив сменился могучим толчком снизу, судно швырнуло как щепку, горизонт исчез, и на поверхность всплыл аванк.



И все. Никакого описания этого существа. Оборот страницы, на котором должно было быть изображение аванка, оказался пуст.

— Он видит его, — тихо сказала она. — Оценив размеры аванка, он понимает, что лишь слегка задел его своими крюками и заклинаниями. Он надеялся вытащить аванка как обычную рыбу… Невозможно. Аванк без труда разрывает цепи, а потом снова уходит на глубину, и море пустеет. Аум остается один, и ему приходится отправляться домой.

Беллис живо вообразила себе это, и картина тронула ее. Она представила жалкую фигурку человека, промокшего до костей посреди все еще бушующего океана. Он с трудом поднимается на ноги, бредет по палубе своего плохо подготовленного кораблика, приводит в действие заглохшие двигатели и, голодный, обессиленный, а самое главное, совсем один, направляет свое суденышко к дому.



— И ты думаешь, это правда? — спросил Сайлас.

Беллис открыла книгу на последнем разделе и показала Сайласу страницы, испещренные загадочными математическими выкладками.

— Последние двадцать страниц заняты математическими уравнениями, примечаниями касательно магии, ссылками на коллег. Аум называет эту часть информационным приложением. Перевести ее почти невозможно. Я этого не понимаю — высокая теория, криптоалгебра и всякое такое. Но сделано все с удивительным тщанием. Если это для отвода глаз, зачем такая сложность? А сделал он вот что. Аум проверил все детали: даты, методики, магию, науку… Он разобрался, как все было сделано. Эти последние страницы… Здесь толкование, научный анализ, объясняющий, как это делать. Как поднять аванка… Эта книга была написана и напечатана в последний кеттайский год Вулфинч, то есть двадцать три года назад. А из этого, кстати, вытекает, что Тинтиннабулум и его приспешники ошибаются — он полагал, что Аум писал в прошлом веке. Книга напечатана в Кохниде, в Гнурр-Кетте, один из соиздателей — \"Мерцающая мудрость\". В этой библиотеке не так уж много кеттайских книг. Большинство написано на нижнекеттайском. Но есть несколько и на верхнекеттайском, и я их все просмотрела: философия, наука, древние тексты, гностическая мехономия и все такое… В \"Мерцающей мудрости\" считают, что книга соответствует их уровню. Но если это мистификация, зачем нести ее в научное издательство? Я уж не говорю о том, на кой хер она сдалась лучшим умам Армады… Какие еще книги читают ученые на службе Любовников? Книгу моего друга Иоганнеса \"Теории мегафауны\". Или другую, его же, — о транспланной жизни. Фундаментальные теории природы воды, книги о морской экологии. И им позарез нужна эта маленькая книжечка. Вероятно, потому, что Тинтиннабулум и его охотники видели несколько ссылок на нее, но найти ее никак не могут. Джаббер милостивый, что ты обо всем этом думаешь?.. Сайлас, я прочла эту писанину. — Беллис заглянула ему в глаза. — Это все взаправду. Эта книга о том, как поднять аванка. И как управлять им. Анофелес Аум пишет о том, как легко вырвался аванк. — Она наклонилась к Сайласу. — Но если Аум был одиночкой, то Армада — это целый город. Он подбирал на свалках старые паровые движки, а в распоряжении Армады целые промышленные кварталы. Под городом висят громадные цепи — тебе это известно? Как ты думаешь, зачем они? А еще у Армады есть \"Сорго\". — Она замолчала, чтобы Сайлас осмыслил сказанное, и увидела, как постепенно меняется выражение его глаз. — Этот город, черт его побери, владеет сотнями галлонов горного молока и средствами, позволяющими добывать еще и еще. Один Джаббер знает, какого рода магия станет им по силам, когда у них будет вдоволь этого говна… Любовники считают, что им удастся сделать то, чего не сделал герой Аума, — сказала она. — Они направляются к той самой воронке и собираются вызвать аванка. Они хотят запрячь его и управлять им.

— Кто еще знает об этой книге? — спросил Сайлас.

Беллис помотала головой.

— Никто, — сказала она. — Только этот парнишка. Шекель. Но он понятия не имеет, что это за книга. О чем она.

\"Ты правильно сделал, что принес ее мне, — сказала Беллис Шекелю. — Я посмотрю, что это такое, и передам прямо Тинтиннабулуму, если тут и в самом деле есть что-то стоящее\".

Она помнила неуверенность Шекеля, его страх. Он частенько бывал на \"Касторе\" Тинтиннабулума — ведь там жила Анжевина. Не без сочувствия к Шекелю Беллис поняла, что парнишка не отнес книгу прямо Тинтиннабулуму, потому что сомневался — а вдруг он чего-то недопонял. Он еще только учился читать, а когда столкнулся с такой проблемой — видимо, очень важной, — совсем стушевался. Он разглядывал комбинацию букв, обозначающих \"Круах\", сравнивал с именем, которое он скопировал с записки Тинтиннабулума, видел, что это одно и то же, и все-таки, и все-таки…

И все-таки он не был уверен. Он не хотел выставить себя дураком. Он отнес книгу Беллис, своему другу и учителю, — пусть она проверит, рассеет сомнения. А она безжалостно забрала у него книгу, понимая, что этот том дает ей власть.



Любовники вели Армаду к трещине в морском дне, откуда мог подняться аванк. Они запаслись всем необходимым — специалистами, установкой для генерации заклинаний — и теперь приближались к месту назначения, пока их специалисты без отдыха и согласованно работали над расчетами, над решением задачи по вызову животного.

Как только Сайлас и Беллис поняли, что достигли своей цели и проникли в план Любовников, они догадались, что могут вычислить направление движения города. А догадавшись, пустились в рассуждения о том, как использовать это знание для побега.



\"Что мы делаем? — думала в тишине Беллис. — Еще одну ночь просиживаем в этой идиотской маленькой комнате-трубе, причитаем вслух и про себя, о боги, о боги, потому что нам удалось лишь чуть-чуть приоткрыть завесу тайны, а там еще столько всякого дерьма, столько трудностей, с которыми нам не справиться. — Она готова была застонать от отчаяния. — Не хочу я больше размышлять о том, что делать дальше, — подумала она. — Я хочу уже сделать наконец что-нибудь\".

Она барабанила пальцами по книге — по книге, которую могли прочесть лишь немногие, включая ее.

Она разглядывала буквы загадочного языка, и мрачные подозрения закрадывались ей в душу. Она испытывала те же чувства, что и в ресторане, когда Иоганнес сказал ей: Любовники интересуются его книгами.

Постоянное тарахтенье флотилии буксиров и других судов, тащивших город, стало привычным. Движение, пусть незаметное и не привлекающее внимания, продолжалось. Не было ни одного мгновения ни днем, ни ночью, когда Армада не продвинулась бы хоть на дюйм к югу. Усилия прикладывались громадные, а скорость оставалась мизерной, как у улитки.

Дни проходили в мучительном напряжении, но город двигался. Горожане сбросили теплые пальто и шерстяные штаны. Дни все еще были коротки, но без особой суеты и шума Армада переместилась в зону умеренного климата и продолжала движение в более теплые воды.

Растения Армады (посевы пшеницы и ячменя, луга на верхних палубах, полчища сорняков, осваивающие старый камень и металл) почувствовали перемену. Постоянно испытывая нехватку тепла, они извлекли пользу из неожиданной смены времени года и пошли в рост, выпустив почки. Над парками повисли запахи свежести, среди однообразной зелени стали появляться цветы.

С каждым днем все больше становилось птиц. Пиратские корабли проплывали над новыми, цветастыми рыбами теплых вод. Во множестве маленьких храмов Армады проводились службы, благословляющие эту нежданную, неправильную весну.



Флорин, увидев цепи, довольно быстро догадался об их назначении.

Подробностей он, конечно же, не знал, но запомнил то, что видел, хотя, поднимаясь на поверхность, пребывал в шоковом состоянии как от пережитого, так и от холода. Он оказался под одним из кораблей запретной зоны, внутри защитного магического колпака, и увиденное поначалу повергло его в недоумение. Но вскоре ему стало ясно, что перед ним звено цепи — звено длиной в пятьдесят футов.

\"Гранд-Ост\" нависал над ним как зловещее облако. Цепь была закреплена на его днище старинными болтами размером больше человеческого роста. За вековыми наростами на корпусе судна Флорин разглядел второе звено, соединенное с первым заподлицо с корпусом. Что там было дальше, он не видел — мешали водоросли и магическая защита.

Под городом висели огромные цепи. И, зная об этом, он быстро понял их назначение. С почти скорбным удивлением Флорин уразумел, что теперь ему известна тайна, которая словно постоянно витала за недомолвками во время разговоров на причалах. Источник беспокойства, двусмысленных подмигиваний, обмена понимающими взглядами — этот неназываемый план, определявший всю их деятельность.

\"Мы собираемся поднять что-то из моря, — спокойно подумал он. — Какую-то тварь? Мы что, хотим посадить на цепь каких-нибудь морских змей, или кракена, или Джаббер знает кого? А потом? Сможет этот зверь тащить Армаду? Как морской змей тащит корабль-колесницу?\"

\"Что ж, пожалуй, так оно и есть\", — подумал он без страха или неодобрения; размеры цепи, или что уж это было, наводили на него ужас.

\"Почему они скрывают это от таких, как я? — подумал он. — Может, они мне не доверяют?\"



Лишь через несколько дней после атаки динихтиса Флорин пришел в себя. Спал он плохо, часто просыпался в холодном поту. Он помнил ощущение, когда его пальцы наткнулись на вывороченные внутренности мертвого водолаза, и, хотя он прежде видел и касался мертвецов, в глазах этого застыл такой ужас, что увиденное и несколько дней спустя преследовало Флорина. Не мог он отделаться и от воспоминания о преследующей его костерыбе, неумолимой, как землетрясение.

Его товарищи относились к нему уважительно.

— Ты ведь не побоялся, Флорин, дружище, — говорили они ему.

Через два дня Флорин пошел опять к бассейну между Саргановыми водами и Джухром — поплавать и смягчить свою потрескавшуюся кожу. Температура поднялась, желающих искупаться прибавилось. Прочие обитатели пиратского города смотрели со стороны, дивясь искусству плавания, доступному лишь избранным.

Флорин видел брызги, поднимаемые неумелыми пловцами, видел рваную поверхность воды, которую они оставляют за собой, и испытывал беспокойство, когда пловцы ныряли и исчезали из виду, погружаясь на глубину. Он подошел к краю, изготовился к прыжку, и вдруг у него засосало под ложечкой.

Он боялся.

\"Теперь уже слишком поздно, — подумал он, чувствуя, как накатывает истерика. — Слишком поздно, приятель! Ты переделан под это! Ты должен жить в воде, будь ты проклят, и назад пути нет!\"

Он был испуган вдвойне — боялся и моря, и своего собственного страха, который грозил навсегда привязать его к суше, превратить его в урода из тех, что показывают в цирках, — наделенного жабрами и перепонками, но страдающего водобоязнью, урода с шелудивой кожей, мучительно пересыхающими жабрами, воспаленными щупальцами, который при этом отказывается приближаться к воде. Поэтому он пересилил себя, и морская вода смягчила его кожу, успокоила его.

Он с трудом заставил себя открыть глаза и посмотреть в рассеянную голубоватую мглу под собой, зная, что он может никогда больше не увидеть донных скал — лишь бесконечную бездну, в которой, вильнув хвостом, исчезают хищники.

Это было страшно трудно, но он поплыл, и ему стало лучше.



По настоянию Шекеля Анжевина позволила Флорину поколдовать над ее металлической начинкой. Она все еще чувствовала неловкость. Чтобы дать Флорину возможность работать, пришлось загасить котел, обездвижив ее. Анжевина пошла на это — впервые за многие годы. Она жила в постоянном страхе, что ее топка погаснет.

Флорин возился с котлом, как делал бы это с любым обычным двигателем: постукивал по трубкам, азартно работал гаечным ключом, но потом поднял взгляд и увидел, как побелели костяшки пальцев женщины, вцепившейся в руку Шекеля.

В последний раз в ее нутро вот так залезали, когда подвергали переделке. Флорин стал помягче орудовать своим инструментом.

Как он и предполагал, Анжевина передвигалась благодаря старому, неэффективному двигателю, нуждавшемуся в ремонте. Вкратце объяснив все Анжевине, Флорин под ее испуганные вскрики занялся демонтажем.

Наконец она успокоилась (назад пути уже не было, сказал ей Флорин жестко: она больше никогда не сможет двигаться, если оставить ее в таком виде). И когда он закончил работу несколько часов спустя и вылез из-под нее, потный, в масляных пятнах, и поджег топливо в ее переоборудованном котле, она сразу же почувствовала разницу.

Они оба устали и были смущены. Когда давление в котле поднялось и Анжевина покатилась, почувствовав новые резервы мощности, когда она проверила топку и поняла, насколько меньше тратится теперь угля, ей стало ясно, сколь многим она обязана Флорину. Но Флорину было так же неловко выслушивать ее благодарности, как ей — произносить их, а потому с обеих сторон слышалось лишь неразборчивое бормотание.

Позднее Флорин, устроившись в своем чане с морской водой, принялся размышлять над тем, что он сделал. Теперь она может забыть о ежечасных поисках топлива. Ее разум освободится: ей больше не нужно постоянно думать о котле, не нужно просыпаться ни свет ни заря, чтобы подбросить угольку в топку.

Он усмехнулся.

Поднимаясь после ремонта, Флорин заметил свежую царапину на ее шасси — вероятно, задел ключом или отверткой. Он оставил след на испачканной им металлической поверхности. Анжевина неизменно следила за чистотой своих металлических деталей, а потому царапина была довольно заметна. Флорин поежился от неловкости.

Когда Анжевина увидела царапину, ее губы скривились от гнева. Но шли минуты, злость понемногу рассеялась, выражение ее лица переменилось. И перед уходом, пока Шекель стоял, дожидаясь ее в дверях, она подкатила к Флорину и спокойно сказала ему:

— Не переживайте из-за этой царапины. Вы просто чудо сотворили. А эта отметина… Ну, это часть ремонта. Часть обновления. — Она улыбнулась ему и удалилась, не оборачиваясь.

— Я очень рад, — машинально пробормотал Флорин, довольный и смущенный. Он устроился поудобнее в своем чане. — Вообще-то это ради парнишки. Ради Шекеля.



В Заколдованном квартале Армады было всего десять более или менее крупных кораблей, упрятанных в одном из носовых уголков города, на границе с кварталами Сухая осень и Ты-и-твой короля Фридриха.

Подданные энергичного торгаша Фридриха по большей части игнорировали призрачные корабли рядом с их кварталом, интересуясь в первую очередь своими базарами, цирками гладиаторов и ростовщиками. А вот в Сухой осени близость Заколдованного квартала ощущалась даже через узкую кромку разделявшей их воды, пагубно влияя на владения Бруколака. Там, где Сухая осень соседствовала с заброшенными кораблями, его собственные суда имели жалкий и неприглядный вид.

Возможно, жители квартала обладали обостренной чувствительностью к мертвецам и неживым из-за присутствия в Сухой осени Бруколака и его приближенных-вампиров. Может быть, именно поэтому в Сухой осени, в отличие от Ты-и-твой, постоянно помнили о близости проклятого Заколдованного квартала.

Оттуда исходили жуткие звуки, бормотания, разносимые ветром, слабое тарахтение двигателей, трение чего-то о что-то. Некоторые утверждали, что все это — иллюзия, порождаемая ветром и странной архитектурой древних кораблей. Но верили в это лишь немногие. Иногда какая-нибудь группка (неизменно из недавнего пополнения) отваживалась отправиться на эти корабли, но все возвращались несколько часов спустя с перекошенными лицами, бледные, и отказывались говорить об увиденном. А случалось, конечно, что смельчаки и не возвращались.

Ходили слухи, что попытки отделить эти десять кораблей от остального города (затопить их, стереть Заколдованный квартал с карты Армады) заканчивались пугающими неудачами. Большинство армадцев питали суеверия насчет этого тихого места, но, несмотря на все свои страхи, против уничтожения квартала они категорически возражали.

На заколдованные корабли не садились птицы. Эти указующие в небеса старые мачты и их обрубки, эти покрытые грибком просмоленные остовы и драные паруса имели безлюдный, заброшенный вид.

Если кто-то хотел побыть в одиночестве, он отправлялся на границу Сухой осени и Заколдованного квартала.

Под холодной ночной моросью стояли двое людей. Кроме них, на палубе клипера больше не было никого.

Перед ними в тридцати футах находилось длинное узкое судно — древняя галера, пустая и неосвещенная, корпус которой потрескивал в непрестанном движении на непрекращающемся ветру. Мостки, соединявшие ее с клипером, прогнили и были перегорожены цепями. То было носовое судно Заколдованного квартала.

За спинами этих двоих шумела центральная часть города — хаотичные торговые галереи, переходившие, петляя, с судна на судно, игральни, танцевальные залы. На самом же клипере царила тишина. Несколько палаток на его палубе были необитаемы. Те немногие, кто жил здесь, уже поняли, кто стоит на палубе корабля, и старались не попадаться им на глаза.

— Ничего не понимаю, — тихо сказал Бруколак, не глядя на своего собеседника. Его спокойный хрипловатый голос был едва слышен. Ветер и дождь откинули с лица гриву его волос, и он уставил взгляд в черную воду моря за галерой. — Объясни. — Он повернулся к Утеру Доулу и поднял брови с выражением легкого испуга на лице.

В отсутствие телохранителей, стражников, случайных свидетелей яростная напряженность в их отношениях пропадала. Их жесты почти не выдавали предосторожности, характерной для первой встречи.

— Я ведь тебя хорошо знаю, Утер, — сказал Бруколак. — И мы на одной стороне. Я искренне тебе доверяю. Я доверяю твоему чутью. Я знаю, что ты думаешь. И мы оба знаем, что ты лишь по идиотской случайности оказался с ними, а не со мной. — В его голосе послышалось сожаление, легкая нотка сожаления.

Бруколак водянистыми глазами смотрел на Утера Доула. Его длинный раздвоенный язык попробовал воздух, потом Бруколак заговорил снова.

— Скажи мне, дружище, скажи мне, что происходит. Сиськи лунные! Не могу поверить, что ты поддерживаешь эту дурацкую идею. Ты что, чувствуешь себя виноватым? Да? Из-за того, что подсказал им эту мысль? Если бы не ты, они сами никогда бы до такого не додумались. — Он чуть наклонился, не прерывая речи. — Дело ведь не во власти, Утер. Ты это знаешь. Да мне насрать, кто возглавляет Армаду. Мне, кроме Сухой осени, ничего не нужно. Саргановы воды всегда были сильнее других, и меня это устраивает. И не в этом вонючем аванке дело. Проклятье, да будь у меня надежда, что из этого что-нибудь получится, я был бы с вами. Я же не похож на этих жопоголовых из Дворняжника, которые несут всякую чушь, мол, это \"против природы\", \"нельзя заигрывать с потусторонними силами\", и всякую такую херню. Слушай, Утер, если бы я думал, что сделки с демонами помогут усилению города, я первый пошел бы на это.

Утер Доул смерил его взглядом, и только теперь мускулы на его лице шевельнулись и оно выразило сдержанное удивление.

— Ведь ты немертвый, Бруколак, — сказал он своим певучим голосом. — Ты же знаешь, многие считают, что ты и без того имел дело с адским племенем.

Бруколак пропустил это замечание мимо ушей и продолжил:

— Я возражаю потому, что, как нам обоим ясно, это не кончится с аванком. — Голос его звучал холодно.

Доул отвернулся. Ночь стояла беззвездная, горизонта тоже не было видно — море и небо, оба чернильного цвета, сливались друг с другом.

— А скоро и другие это просекут, — продолжал Бруколак. — Шаддлер будет делать, что ему скажут, пока это сраное море не начнет кипеть, но неужели ты думаешь, что Джхур и Книжный город станут поддерживать Любовников, когда поймут, в чем суть их плана? Утер, вы напрашиваетесь на мятеж.

— Мертвяк… — начал Доул и тяжело замолчал. Доул единственный во всем городе употреблял это почетное иностранное обращение, ходившее в его отечестве. — Мертвяк Бруколак, я — человек Любовников. Ты это знаешь, и ты знаешь почему. Все могло сложиться и по-другому, но не сложилось. Я — солдат, Бруколак. Хороший солдат. Если бы я думал, что у них ничего не получится, — если бы я думал, что из этого ничего не выйдет, — то я бы не поддерживал этот план.

— Дерьмо это собачье. — Голос Бруколака звучал жестко и глухо. — Божья сперма, Утер, это же… ложь. Неужели ты… неужели ты не помнишь, как я узнал, что они собираются делать с аванком?

— Шпионы, — ровным голосом сказал Доул, снова встречаясь с ним взглядом.

Бруколак ответил уклончиво:

— Шпионам известно только всякое вранье и намеки. Не обманывай себя. Я знаю, потому что ты мне сказал.

Взгляд Доула стал холодным, пронзительным.

— Это клевета, и я не позволю тебе ее повторять, — сказал он, но Бруколак оборвал его смехом.

— Да ты посмотри на себя, — изумленно сказал он. — С кем, по-твоему, ты говоришь? Брось ты к херам важничать. Ты знаешь, что я имею в виду. Конечно же, ты не поделился со мной этой информацией добровольно и даже признавать того, что это случилось, не желаешь. Но хватит, Утер. Я пришел к тебе с предложением, а ты… Ты слишком хороший профессионал и не выдашь ничего такого, что может потом обернуться против тебя, но пожелай ты ввести меня в заблуждение или внушить мне, что я ошибаюсь, ты вполне мог бы это сделать. Но ты этого не сделал, и я тебе благодарен. И конечно, я не против, играй себе, если хочешь, в эту дурацкую игру, не признавай того, что нам обоим хорошо известно. Ты не подтверждаешь моих подозрений… хотя и не опровергаешь их; что ж, я не против. Можешь и дальше просто молчать… Факт остается фактом, Утер. — Бруколак рассеянно сбросил с перил щепки, и те поплыли в темноту. — Факт остается фактом: ты сам поставил меня в известность. И ты знаешь, что руководители других кварталов мне не поверят, если я им сообщу. Ты дал мне то, что я должен нести в одиночестве. А причина, думаю, в том, что ты знаешь: план этот глуп и опасен, и ты не понимаешь, что делать с этим знанием, и хочешь заполучить союзника.

Доул улыбнулся.

— Неужели ты настолько самоуверен? — презрительно сказал он. — Неужели ты вовсе не сомневаешься в себе и считаешь, что можешь любой разговор, любое недопонимание обратить себе на пользу?

— Ты помнишь големов бритвы? — неожиданно спросил Бруколак, и Утер Доул тут же замолчал. — Долину парового ветра? — продолжал Бруколак. — Помнишь это место? Помнишь тех тварей, что мы там видели? Город перед нами в долгу. Ведь именно мы спасли его, хотят они это признавать или нет, знают они это или нет. Где тогда были эти треклятые Любовники? Был ты, и… был я.

Крики чаек. Звук ветра, гуляющего между кораблей, поскрипывание в Заколдованном квартале.

— Я тогда кое-чему научился, Утер. — Голос Бруколака звучал спокойно. — Я научился понимать тебя. Я тебя знаю.

— Божьи ветры! — Утер Доул повернулся к нему. — С какой это стати ты играешь в старого боевого товарища? Я не на твоей стороне, Бруколак! Я с тобой не согласен! Это ты можешь понять? Да, у наших отношений есть история, и, Кириад знает, я без особой нужды не буду с тобой ссориться, мертвяк. Я — лейтенант, а ты никогда не был моим капитаном. Я пришел сюда сегодня по твоей просьбе. И больше ничего.

Бруколак поднес руку ко рту и смерил Доула взглядом. Его длинный язык высунулся над пальцами. Он опустил руку, и лицо его было печальным.



— Шрама не существует, — сказал Бруколак.

Воцарилось молчание.

— Шрама не существует, — повторил он, — и если по какой-то случайности астролономы ошибаются и он все же есть, то мы его не найдем. А если каким-то чудом и найдем, то ты, ты, Утер, в первую очередь, знаешь, что это будет означать для нас всех. Смерть.

Он махнул рукой в сторону ножен с мечом, висящих на левом боку Доула. Затем указал пальцем на правый рукав своего собеседника, где, словно вены, топорщились переплетенные провода.

— Ты это знаешь, Утер, — сказал Бруколак. — Ты знаешь, какие силы можно разбудить, если иметь дело с подобными вещами. Ты знаешь, что встреча с этими силами для нас конец. Ты это знаешь лучше любого другого, что бы твои идиоты ни думали на сей счет. Для нас всех это будет значить гибель.

Утер Доул опустил глаза на свой меч.

— Не нашу гибель, — сказал он, и лицо его неожиданно осветилось прекрасной улыбкой. — Все не так уж однозначно.

Бруколак покачал головой.

— Ты самый храбрый из всех, кого я знаю. Во всех отношениях. — Говорил он задумчивым, исполненным сожаления голосом. — Поэтому-то я с таким удивлением и взираю на другую сторону твоей натуры — низкую, малодушную, трусливую, предательскую, робкую. — Доул не шелохнулся, ничем не выразил своего отношения к услышанному, а Бруколак говорил ровно, без всякой издевки. — Неужели ты, Утер, убедил себя, что самое лучшее — исполнять свой долг, а там будь что будет? — Он покачал головой, недоуменно глядя на Доула. — Ты, случайно, не мазохист, Утер Доул? А? Ты что, получаешь удовольствие, унижая себя подобным образом? Неужели у тебя встает, когда эти вонючие дырки отдают тебе такие вот идиотские приказания? Неужели ты кончаешь, возбужденно дрочишь, когда слепо подчиняешься им? О, божья сперма, на твоем хере теперь, наверно, нет живого места, потому что это самые безумные из всех приказов, которым ты старался подчиняться, сам же прекрасно знаешь… И я не позволю тебе выполнить их.



Доул остался стоять неподвижно, когда Бруколак развернулся и зашагал прочь.

Вампир на ходу закутался в тени и быстро исчез в магическом тумане, постепенно заглох и звук его шагов. В воздухе послышался шелест, наверху на мачте раздался резкий звук, словно что-то задело корабельные снасти, а потом все смолкло.

Доул проследил за направлением звука, и только когда вокруг настала тишина, он снова повернулся к морю и Заколдованному кварталу. Рука его легла на эфес меча.

Глава 16

Обложившись атласами и трудами землепроходцев, Беллис и Сайлас составляли карты Гнурр-Кетта, Цимека и Железного залива. Они пытались проложить маршрут домой.

Остров анофелесов нигде не был отмечен, но, судя по рассказам купцов-кактов, он должен был находиться в десятке-другом миль от южной оконечности Гнурр-Кетта и в тысяче или около того миль от цивилизованных северных берегов острова. А от Нью-Кробюзона эта северная оконечность находилась еще в двух тысячах миль.

Беллис знала, что кеттайские корабли у городских причалов Паутинного дерева — редкие гости. Она проштудировала несколько трудов по политической экономии и проследила пути движения товаров из Дрир-Самхера в Гнурр-Кетт, в Шанкелл, на Мандрагоровы острова, в Перрик-Най и Миршок и, наконец, каким-нибудь кружным путем — в Нью-Кробюзон.

— С комариного острова путь домой не ближе, чем из этих треклятых колоний, — горько сказала Беллис. — Тысячи миль неизвестных вод, заповедных земель, а между ними слухи да всякое дерьмо. Мы окажемся на другом конце длинной-длинной торговой цепочки.



Стоило у них выдаться свободной минутке, они проводили ее вот так — в цилиндрической комнатке Беллис, голова к голове, не замечая звуков и дневного или искусственного света снаружи. Беллис без конца курила, кляня отвратительный армадский табак местного производства, и оба они, перелистывая старые книги, делали одну заметку за другой. Они пытались извлечь хоть какую-нибудь выгоду из украденного ими знания. Пытались составить план побега.

Они упорно охотились за тайной города, и теперь, добыв ее, приходили в ужас от медленно наступавшего понимания: даже обладая этим знанием, они, вероятно, не доберутся до дома.

\"Если вычислить, где мы будем находиться…\" — нередко думала Беллис, и в ней росло тошнотворное понимание того, что даже если весь этот треклятый город причалит к берегу или проскрипит в пределах видимости Кохнида или другого порта, то это еще не значит, что она сможет выбраться из города на берег, на причал, сможет найти корабль, который доставит ее домой. Скорее всего, ей не удастся сделать это.

\"Добраться до берега, — думала она. — Если бы я смогла добраться до берега и убедить кого-нибудь помочь мне, или угнать какой-нибудь корабль и бежать, или что-нибудь такое…\"

Но на берег она попасть не могла. А даже если бы получилось, то все ее затеи могли обернуться пшиком, и она знала об этом.



— Сегодня ко мне приходил Шекель, — сказала Беллис. — Уже почти неделя прошла с того дня, когда он передал мне эту книгу. Он спросил меня, о чем она и не ее ли ищет Тинтиннабулум. Я ему сказала, что скоро буду точно знать… Скоро, — зловеще продолжила она, — очень скоро он преодолеет свою застенчивость и расскажет кому-нибудь. Он дружит с каким-то работягой в порту, а тот предан властям. Да Джаббер меня раздери, он ведь слуга этого сраного Тинтиннабулума… Нужно что-то придумать, Сайлас. Мы должны принять решение. Мы должны решить, что будем делать. Как только он скажет своим дружкам, что нашел книгу Круаха Аума, сюда сразу же заявятся стражники. И тогда они не только книгу отнимут, но еще и будут знать, что мы скрывали ее от них. Боги знают, я не хочу познакомиться с армадской тюрьмой изнутри.



Трудно было сказать, что на самом деле знали Любовники о том, как поднять аванка. Что-то, вероятно, знали — местоположение воронки, потребную мощность двигателей, количество магической энергии. В какой-то мере искусство поимки аванка было им знакомо. Но они искали именно эту книгу Круаха Аума.

\"Единственное описание успешной попытки вызвать и поймать аванка, — думала Беллис. — Они знают, куда им нужно идти, но, могу поклясться, о многом понятия не имеют. Вероятно, они полагают, что со временем смогут во всем разобраться. Может, и так. И это наверняка приблизит их к осуществлению цели\".

Беллис отсеивала всякие глупые идеи. Например, потребовать свободу в обмен на эту книгу — она прекрасно понимала, что ничего из этого не получится. Она теряла надежду, и душа леденела от этого.

Махнув рукой на всякую осторожность, она затеяла с Каррианной разговор о побеге. Она задавала вопросы, высказывала идеи, сопровождая их идиотской неубедительной присказкой \"а что, если?\", и наконец спросила, не хотелось ли Каррианне хоть раз покинуть Армаду.

Каррианна усмехнулась с дружеской жестокостью.

— Мне такое и в голову не приходило, — сказала она.

Они сидели в одной из пивнушек Сухой осени. Каррианна сначала нарочито оглянулась, потом посмотрела на Беллис и сказала уже потише:

— Конечно. Вот только куда мне было бежать? Ради чего подвергать себя такому риску? Некоторые из похищенных каждый год предпринимают попытки. Бегут на маленькой лодочке или на том, что подвернется. Но их всегда, всегда ловят.

\"Ловят только тех, о которых ты знаешь\", — подумала Беллис.

— И что с ними делают?

Каррианна некоторое время молча смотрела в свой стакан, потом подняла глаза на Беллис и еще раз улыбнулась невеселой улыбкой.

— Это, пожалуй, единственное, на чем сходятся все правители Армады, — сказала она. — Любовники, Бруколак, король Фридрих, Брагинод, совет и все остальные. Армада не может позволить, чтобы ее обнаружили. Конечно, есть моряки, которым известно, что мы где-то плаваем, и существуют сообщества вроде Дрир-Самхера, с которыми мы торгуем. Но чтобы нас обнаружила какая-нибудь мощная держава вроде Нью-Кробюзона? Держава, которая хочет очистить море от нас? Людей, которые пытаются бежать, останавливают, Беллис. Не ловят. Ты понимаешь: не ловят — останавливают.

Каррианна хлопнула Беллис по спине.

— Божья кара, Беллис, да не ужасайся ты так! — искренно сказала она. — Ты что, хочешь сказать, что тебя это удивляет? Ты же знаешь, что было бы, доберись они до дома и наговори там бес знает что. Армаде пришлось бы худо. А ты спроси у любого переделанного, освобожденного с кробюзонского корабля, и он тебе скажет, что думает про кробюзонский флот. Поговори с теми, кто побывал в Нова-Эспериуме и видел, что там делают с аборигенами. Или с моряками, сражавшимися с кробюзонскими пиратами, которые тычут тебе в нос своими каперскими свидетельствами. Ты думаешь, что это мы — морские разбойники? Хватит, Беллис, пей свое вино!



В ту ночь Беллис впервые задумалась вслух о том, что они с Сайласом будут делать, если не удастся вернуться домой. Она поставила этот вопрос неожиданно.

Но ее обуял тихий ужас, когда она поняла, что ее собственный побег — не единственная проблема. \"А что, если мы не сможем бежать? — флегматично подумала она. — Неужели это конец? Неужели последнее слово?\"

Сайлас наблюдал за ней с печальным и усталым выражением на лице. Глядя на него, Беллис неожиданно с мучительной ясностью увидела перед собой шпили, рынки и кирпичные трущобы ее родного города. Она вспомнила своих друзей. Она снова думала о Нью-Кробюзоне. Весной он пахнет просыпающейся землей, в конце года становится холодным и непроницаемым, на праздник Джабберова утра его освещают джимджу и светильники, наполняют поющие толпы, процессии людей в благочестивых одеяниях. В любое время года в полночь светят уличные фонари.

И все это будет уничтожено войной — войной с Дженгрисом.

— Мы должны отправить им послание, — спокойно сказала она. — Это самое важное. Сможем мы вернуться или нет — другой вопрос, но предупредить их мы должны.

И при этом Беллис понимала, что ничего у них не получится. И хотя от этой мысли она пришла в отчаяние, что-то внутри нее успокоилось. Планы, которые она обдумывала, стали теперь более обоснованными, более систематическими, имевшими больше шансов на успех.

Беллис поняла, что ключом к решению проблемы является Хедригалл.

Про великана-какта, самхерийского рассказчика и аэронавта, ходила тьма историй. Его окружал шлейф слухов, вранья и фактов. А из того, о чем с восторгом рассказал Шекель, в ее память особенно запала история о посещении Хедригаллом острова людей-комаров.

Это было похоже на правду. Он был пиратом-торговцем из Дрир-Самхера, а те поддерживали с анофелесами постоянные отношения. У них в жилах текла не кровь, а древесный сок, живица, непригодная для питья, и поэтому с анофелесами они могли торговать без опаски.

Возможно, он помнит что-нибудь.

День стоял облачный и теплый, и Беллис вспотела, как только вышла из своей комнаты, направляясь на работу. И хотя от природы она была худощава, к концу дня ей стало казаться, что ее тянут вниз излишки мяса. Дым сигарилл, словно пахучая шляпка, нежно обволакивал ее голову, и даже неутомимые ветры Армады не могли разогнать его и рассеять туман в ее мозгах.

Сайлас ждал Беллис перед ее дверью.

— Это правда, — сказал он с мрачным воодушевлением. — Хедригалл там был. Он помнит свое путешествие. Я знаю, как действуют торговцы Дрир-Самхера.



Им хотелось, чтобы их карты стали более точными, а знания об острове — менее скудными.

— Он предан Армаде, этот Хедригалл, — сказал Сайлас. — Так что мне нужно действовать осторожно. Он может соглашаться или не соглашаться с тем, что ему приказывают, но он законопослушный обитатель Саргановых вод. Правда, сведения у него выудить я смогу. Это моя работа.

Но даже выведав кое-что у Хедригалла, они имели на руках лишь несколько разрозненных фактов. Они перебирали эти факты так и сяк, играли ими, словно в бирюльки, роняли на пол и смотрели, как они падают. И когда Беллис освободилась от беспочвенного стремления обрести свободу, факты стали складываться перед ней в стройную систему.

Наконец им удалось составить план.



План этот был весьма неопределенным и расплывчатым, и им было трудно смириться с тем, что ничего больше у них нет.

Они сидели в беспокойном молчании. Беллис слышала ритмичное бормотание волн, посматривала на дым сигарилл, вьющийся перед окном и затеняющий ночное небо. На нее вдруг накатил приступ раздражения — она оказалась будто в ловушке. Жизнь ее теперь была сведена к последовательности ночей, бесконечному курению и поиску свежих идей. Но сейчас что-то изменилось.

Может быть, эта ночь была последней — больше делать это не потребуется.

— Вот черт, — сказал наконец Сайлас. — Вот черт, мне же совсем никак… Может, у тебя получится? Тебе и без того столько досталось.

— Придется попробовать, — ответила она. — Ты не знаешь верхнекеттайского. Есть еще какая-нибудь возможность убедить их взять тебя?

Сайлас заскрежетал зубами и покачал головой.

— А как насчет тебя? — спросил он. — Ведь твой друг Иоганнес знает, что ты не самая законопослушная армадская гражданка, да?

— Его я смогу убедить, — сказала Беллис. — В Армаде, похоже, не так уж много знатоков кеттайского. Но ты прав: он — единственное реальное препятствие. — На некоторое время оба погрузились в молчание, потом Беллис задумчиво продолжила: — Не думаю, что он меня заложил. Если бы он хотел устроить мне трудную жизнь, если бы он подозревал, что я могу быть… опасной, я бы уже знала об этом. Наверное, у него есть представление о чести или что-то такое, что не позволяет ему донести на меня.

\"Дело вовсе не в этом, — одновременно думала она. — Ты прекрасно знаешь, почему он не донес на тебя. Нравится тебе или нет, что бы ты по этому поводу ни чувствовала, что бы ты о нем ни думала, он считает тебя своим другом\".

— Когда они прочтут это, — сказал Сайлас, — когда поймут, что Круах Аум не из Кохнида и что он, может быть, еще жив, они ведь наизнанку вывернутся, чтобы его найти. Но… если нет? Надо вынудить их отправиться на этот остров, Беллис. Если не сделаем этого, у нас не останется вообще ничего. Дело, на которое мы хотим их подвигнуть, ох какое серьезное. Ты представляешь, куда мы пытаемся их направить. Ты знаешь, что там есть. Остальное можешь предоставить мне — я соберу все, что нам нужно. У меня есть печать, так что я могу писать послания. Все это я могу сделать. Но, черт меня побери, это все, что я могу, — с горечью сказал он. — А если нам не удастся направить их на этот вонючий остров, то у нас вообще ничего нет.

Он взял книгу Круаха Аума и принялся медленно переворачивать страницы. Дойдя до приложения, он протянул книгу Беллис.

— А это ты перевела? — спросил он.

— То, что смогла.