— Ну что? — спрашивает Тати. — Мы в безопасности?

Сигруд закрывает дверь, кладет на пол украденную сумку с инструментами и подходит к иллюминатору на кормовой стене каюты. Через него видно платформу аэротрамвая и вращение огромных шестерней массивной машины. Сперва он ничего особенного не замечает. А потом…

Лицо сайпурки с золотыми глазами мелькает в толпе.

— Дерьмо, — говорит он.

— Что? Что такое? — спрашивает Ивонна.

Сайпурка стоит неподвижно. Она просто смотрит на гондолу с выражением ярости на лице. Сигруд знает без тени сомнения, что он по меньшей мере полностью испортил ей утро.

— Это… это она? — спрашивает Ивонна.

— Да, — говорит Сигруд.

— И она знает, что мы на борту?

— Да.

— Почему она… почему она ничего не делает?

— Ждет отправления, — угрюмо отвечает Сигруд. — Тогда она будет точно знать, что мы тут в ловушке.

Раздается свисток. Кто-то стучит в дверь, и заглядывает стюард.

— Вам удобно? — спрашивает он. — Мы вот-вот начнем подъем.

— Очень удобно, — говорит Сигруд.

Стюард смотрит на Тати и Ивонну — они побелели от ужаса.

— Э-э… вы уверены?

— Да! — рычит Сигруд.

— A-а. Хм. Ладно. Что ж, дамы и господа, рекомендую занять места. Поначалу нас немного потрясет.

— Спасибо, — говорит Сигруд.

Стюард уходит, но никто из них не садится. Они смотрят в окно, наблюдая за сайпуркой. Потом раздается свисток и треск, и гондола начинает медленно двигаться вперед.

Похоже, аэротрамвай сперва едет по какой-то ленте, а потом плавно переходит на основные транспортные кабели. Сигруд не видит, но чувствует момент перехода, когда вся гондола тяжело вздрагивает и раздается грохот. В пассажирских каютах впереди визжат и смеются. Сигруд не сводит глаз с сайпурки, которая словно по команде шагает вперед, вытаскивает какой-то значок и начинает разговаривать с проводником.

— Она реквизирует следующую гондолу, — говорит Сигруд.

— Что?! — ужасается Ивонна. — Это в ее власти?

— Видимо, да, — он косится на Тати. — Похоже, мы им очень сильно нужны. Потому что о ее поступке сразу же узнают в Галадеше и на этом ее карьера в министерстве почти наверняка закончится.

Он наблюдает, как сайпурка ругается с проводником — понятное дело, она победит. Сигруд ждет, не сделает ли Тати еще какое-нибудь предсказание — вдруг в аэротрамвае их ждет та же судьба, что и в скором поезде? — но дочь Шары просто дрожит, бледная и перепуганная, как любая другая девушка на ее месте.

* * *

— Так, — говорит Ивонна. — Что теперь?

Сигруд выглядывает из иллюминатора в кормовой части их каюты. Вид кажется ему ужасно странным: предгорья южной части Тарсильского хребта застывшими изгибами вьются примерно в четырехстах футах ниже, и густая зелень сменяется коричневым по мере того, как они приближаются к степям. Зрелище безжалостно рассекают огромные кабели, идущие выше и ниже гондолы. Примерно каждые полмили они проходят очередную опорную башню, и гондола немного подпрыгивает и дергается, поднимаясь по кабелям в башню, проходя ее насквозь и перемещаясь на следующий отрезок кабелей, которые чуть провисают, как гирлянда из флажков на каминной полке. Примерно в ста футах к востоку располагается другой набор кабелей и башен, и время от времени Сигруд видит, как по ним другая гондола ползет на юг, в Аханастан. Дальше на юго-востоке темные грозовые тучи клубятся, направляясь в их сторону.

Ивонна ходит из угла в угол, пока Тати сидит на своей койке, бледная и взволнованная.

— Из всего, что могло произойти, — говорит Ивонна, — я никогда не думала… — Она останавливается и смотрит вниз. — Погоди. Откуда у тебя эта сумка с инструментами?

Сигруд игнорирует ее и разглядывает кабели, прищурив глаз. Он видит следующую гондолу — она далеко, и поднимается туман, так что рассмотреть ее непросто.

— У них есть пульт управления гондолой, — говорит он. — Ведь так?

— Не знаю, — говорит Ивонна. — Тати?

Тати рассеянно моргает.

— Что?

— Как устроены эти проклятые штуковины? — спрашивает Ивонна. — У них есть пульт управления?

— Что? А, ну конечно, — говорит Тати. Она выглядит оцепенелой. — Они не автоматические. Если… если следующая гондола сломается, та, что идет сзади, должна замедлить ход и остановиться.

— Ускоряться они тоже могут? — спрашивает Сигруд.

— Ну да… а как иначе?

— Значит, вот что она планирует сделать, — говорит он. — Она завладела отдельной гондолой. Теперь ей надо прибавить скорость, разместить на нашей гондоле бомбу, а потом притормозить, чтобы не оказаться в опасности, и устроить взрыв.

Рот Ивонны открывается в ужасе.

— Ты же… ты это серьезно?

— Очень. — Он приседает перед Тати и заглядывает ей в лицо. — Но она еще этого не сделала. И скоро не сделает. Ты ведь знаешь почему — да, Тати?

Девушка приподнимает бровь.

— Я… знаю?

— Ты сказала, в скором поезде нас должны были убить. Но через два дня, из-за бурана. Очень скоро мы окажемся в том самом буране, о котором ты говорила. Не так ли?

Тати отворачивается, встревоженная.

— Откуда мне знать?

— Ты же знала, что случится, если мы поедем на поезде? — спрашивает он.

— Ну… я…

— Теперь все будет по-другому? Или ты ошиблась?

— Я не знаю! — кричит девушка. Встает и идет к окну. — Я не знаю… я ничего не понимаю! Это было как… знаешь, как на улицах играют в наперстки? Когда надо угадать, под каким стаканом мячик? Я как будто наблюдала за такой игрой и в конце концов поняла, что отследила этот самый мяч. Но я не осознавала, что наблюдаю.

Сигруд и Ивонна обмениваются взглядами. Конечно, эта метафора совершенно не объясняет, каким образом Тати знала, что женщина, которую она никогда не видела, следит за ними через зеркало с высоты третьего этажа.

— Давайте вернемся к нашей, возможно, неминуемой смерти, — говорит Ивонна. — Значит, ты думаешь, у нас есть два дня? Прежде чем она взрывом раздолбает гондолу в пух и прах?

— Думаю, да, — говорит Сигруд. Он присоединяется к Тати у окна. — Эти грозовые тучи нанесут удар еще до вечера, не будь я моряком. Думаю, она подождет.

— И какой твой план? — спрашивает Ивонна. — Как именно ты собираешься предотвратить нашу гибель?

Сигруд глядит на кабель внизу, пока гондола с лязгом и треском поднимается к следующей опорной башне. Башни — высокие конструкции из тонких металлических ферм с чем-то вроде коробки наверху. Внутри коробку огибает очень маленький карниз, и с одной стороны на нем платформа с винтовой лестницей, ведущей вниз. Похоже, это место для того, чтобы остановиться и высадиться в случае чрезвычайной ситуации.

Сигруд размышляет.

* * *

Через час на них обрушивается буран. Они поднялись достаточно высоко в горы, чтобы осадки имели вид снега, а не дождя: крупные белые хлопья шлепают по окнам и стенам, и эти влажные удары эхом отдаются по всей гондоле. Видимость снаружи становится ограниченной, хотя Сигруд различает позади смутный ореол света там, где их преследователи едут по кабелям.

— Завтра будет хуже, — говорит он, прислушиваясь к ветру.

— Откуда ты знаешь? — спрашивает Ивонна.

— Просто знаю.

Он прислушивается к тому, как они подъезжают к следующей опорной башне и проходят через нее. Достает карманные часы и засекает время. Башни встают у них на пути примерно каждые двадцать минут, хотя промежутки слегка варьируют.

Им приносят обед: бутерброды на серебряных подносах.

— На борту транспорта, который качается на ветру, — замечает Ивонна, — неразумно подавать суп.

Тати с мрачным видом молчит, пока ест. Впрочем, она почти не ест. Минут через десять, едва надкусив свой бутерброд, она говорит:

— Это сайпурцы.

— Кто, дорогая? — спрашивает Ивонна.

— Люди, которые нас преследуют. Они сайпурцы. Из министерства. — Тати смотрит на Сигруда. — Ты ведь так сказал?

— Так.

— Значит… поправь меня, если я ошибаюсь, но… эти люди против мамы? Ну, в смысле были против нее.

Сигруд доедает половину бутерброда, потом стряхивает крошки с пальцев.

— Да.

— Но… почему? — с недоумением спрашивает Тати. — Я хочу сказать, они же соотечественники. Правильно? Она была их премьер-министром.

— Люди часто не любят своих правителей, дорогая, — говорит Ивонна, шмыгнув носом.

— А Шару любили даже меньше остальных, — подтверждает Сигруд. Он говорит это бездумно, просто излагает истину — и застывает при виде лица Тати.

— Что ты имеешь в виду? — с обидой спрашивает девушка.

— Твоя мама… твоя мама пыталась многое изменить, когда была на своем посту, — объясняет Ивонна. — Она думала, что Сайпур делал многие вещи, которые не должен был делать, и не делал того, что должен был. Она пыталась это изменить. Но это превратило ее во врага власть имущих.

— Но… но разве она не могла просто от них избавиться? — спрашивает Тати. — Выслать? Посадить в тюрьму? Она же была премьер-министром?

— Могла бы, — признает Сигруд. — Но я считаю, что поначалу Шара думала, будто сумеет убедить людей встать на свою сторону. Она только что победила двух Божеств и сместила Винью Комайд. Все как будто изменилось. И я думаю, она хотела, чтобы ее правление было другим. Винья с радостью преследовала несогласных. Шара не хотела идти по этому пути. Она надеялась, что ей удастся все сделать иначе.

— Но перемены происходят медленно, — говорит Ивонна. — И больно. И по чуть-чуть.

— И эти люди в гондоле позади нас, — медленно говорит Тати. — Женщина с желтыми глазами, и ее друзья, и человек, который убил маму… Они совсем не изменились. Верно?

— Верно, — говорит Сигруд. — Не изменились.

Тати медленно опускает недоеденный бутерброд.

— Если бы она была… больше похожа на Винью… если бы она с готовностью отправляла в тюрьму или ссылку тех, кто выступал против нее, — моя мама была бы все еще жива?

— Как знать, дорогая, — с печалью говорит Ивонна. — Что сделано, того не воротишь.

— Но ничего не сделано! — восклицает Тати. — Оно все еще делается! Те люди все еще пытаются разрушить все, что сделала мама!

— Это верно, — говорит Сигруд. — Но если бы твоя мама была тем человеком, который преследовал бы и угнетал тех, кто выступал против нее, — если бы она была премьер-министром, способным уничтожить тех самых людей, которые преследуют нас прямо сейчас, покончить с ними раз и навсегда, — тогда я очень сомневаюсь, что она смогла бы стать человеком, способным удочерить тебя, Тати.

Девушка опускает голову.

— О чем ты говоришь?

— Я думаю, — медленно произносит Сигруд, — что с Шарой все так вышло не потому, что она была слабой или снисходительной. Я думаю, все дело в том, что она была Шарой. И ничто не могло пойти другим путем.

Она устремляет на него взгляд горящих темных глаз.

— Но ты-то не будешь с ними снисходительным, верно?

— Верно, — подтверждает дрейлинг. — Не буду.

— Хорошо, — мрачно говорит она. — Они этого не заслужили. Если бы я могла, я бы… я бы…

Наступает момент тишины. Сигруд краем глаза смотрит, как Тати грызет свой сэндвич. «Девочка скорбит, — думает он. — В таких чувствах нет ничего необычного».

— Пока я не забыл, — говорит Сигруд. — Ешьте как следует, но, пожалуйста, не пользуйтесь нужником.

— Прошу прощения, чем? Нужником? — спрашивает Ивонна.

Он кивает, жуя.

— Пользуйтесь общим, возле салона. Ну, если придется.

— Могу ли я спросить, с какой стати ты диктуешь, какой уборной нам пользоваться? — интересуется Ивонна.

Он откусывает целый шмат бутерброда.

— Вы когда-нибудь замечали, каким путем в твой дом попадают тараканы и крысы?

Тати морщит нос.

— Думаю, мама нанимала для этого специальных людей…

— Двери, — перебивает Сигруд. — Окна. Но еще канализация и водопровод. Для труб, соединений и всего прочего нужно очень много места. Это странная вещь, закачивание воды под давлением внутрь здания. Для этого требуется пространство, и через него входит и выходит множество самых неожиданных вещей.

— И что? — спрашивает Ивонна. — Что будет входить и выходить через туалет, хотя не должно?

Еще кусок.

— Я.

Тати таращится на него.

— Собираешься смыть себя в унитаз?

— Нет. Я его уберу. Потом открою люк, через который выкачивают содержимое резервуара с отходами. Потом выберусь из этой гондолы на одну из опорных башен, подожду и прыгну на… — он указывает на юг, в сторону их преследователей, — следующую гондолу.

Тати роняет челюсть от изумления.

— И что ты сделаешь потом?

Он приканчивает бутерброд и достает трубку.

— То, что у меня получается лучше всего.

Ивонна опускает свой бутерброд.

— Ты собираешься вытащить унитаз, пробраться через дырку на башню — не важно, сколько сотен футов будет до земли, — и просто ждать, когда мимо тебя проедет гондола, полная убийц?

Он зажигает спичку, раскуривает трубку.

— Да. — Потом, поразмыслив, говорит: — Я бы предпочел, чтобы туалетом не пользовались, но это не так уж необходимо.

— А это… это может получиться? — спрашивает Тати.

— Завтра будет сильный буран, — поясняет он. — Они меня не увидят. Да никто и не ждет чего-то в этом духе.

— Я бы, мать твою, точно не ждала! — восклицает Ивонна. — Почему бы просто, я не знаю, не предупредить экипаж, что нас преследуют?

— Они, скорее всего, остановятся на очередной платформе, чтобы разобраться, — говорит Сигруд, — а потом увидят, что в следующей за нами гондоле полным-полно агентов министерства, которые в свой черед отодвинут команду в сторону, арестуют нас и увезут в какое-нибудь мерзкое место, где будут делать с нами очень мерзкие вещи.

— Как ты вернешься? — спрашивает Тати.

Он хмурится, размышляя.

— Сейчас это не главное. Главное — это чтобы мы и остальные в этой гондоле не погибли.

Ивонна вытирает глаза.

— И что мы будем делать, пока ты посреди бурана штурмуешь вражеское судно, словно какой-то нелепый воздушный пират?

— Я бы хотел, чтобы Тати спряталась в каком-нибудь безопасном месте. А вот ты, Ивонна… — Он смотрит на кофр.

— Что? — спрашивает Стройкова.

— То, что сказала Тати… что у сайпурки есть устройство, которое бросает бомбы.

— И? — говорит Ивонна.

— Кажется, я знаю, о чем речь. Эта штука стреляет липкими бомбами — минами, которые приклеиваются. Мы однажды ими воспользовались, чтобы потопить корабли. Мы подплывали на веслах и швыряли мины на слабую часть корпуса, к которой они и приклеивались. В те времена пользовались таймерами, но теперь, наверное, их заменили радиопередатчики. Я полагаю, это устройство выстреливает их на несколько сотен футов. Очень мерзко, очень удобно и очень тихо — ну, по крайней мере, до детонации.

— Опять же — и?.. — спрашивает Ивонна.

— И… ты сказала, что практиковалась с винташами. — Он попыхивает трубкой. — А по тарелочкам стреляла? На уток охотилась?

Ивонна бледнеет.

— Ох, батюшки…

* * *

На следующий день они готовятся.

Снег все идет и идет. Большие куски снежного покрова отваливаются с верхней части гондолы, словно рассыпающаяся глазурь с торта. Но не видно, как далеко они падают: снежные хлопья такие крупные и летят так быстро, что никому не удается всмотреться дальше чем на сорок — пятьдесят футов вниз.

Сигруд много времени тратит на изучение и подготовку уборной. Воспользовавшись украденными инструментами, он откручивает панели вокруг основания унитаза и осматривает трубы внизу.

— Думаю, отключить воду будет нетрудно, — говорит он. — А потом — отсоединить унитаз и убрать его. Выбраться наружу через корпус — вот что сложно…

— Такое чувство, что мы устраиваем побег из тюрьмы, — замечает Ивонна.

— Нет, — отвечает Сигруд. — Это проще. — Потом он вспоминает про высоту. — Наверное.

Он все собирает обратно, перед тем как стюард приносит им обед — на этот раз какой-то плоский сырный хлеб, который дрейлингу совсем не нравится. Как только стюард уходит, они закрывают и запирают дверь и подпирают ее кофром, а также одним из немногих стульев, что имеются в их частной каюте.

— Готова? — спрашивает Сигруд.

— Ну… наверное, — отвечает Ивонна.

— Тогда займись оружием, — говорит дрейлинг, — пока я буду разбираться с туалетом.

Требуется меньше часа, чтобы полностью удалить унитаз, который Сигруд помещает посреди их каюты, но добраться до люка сложнее. Дрейлинг спускается в недра гондолы, глубоко во тьму, где полным-полно труб, проводки и бряцающих механизмов. Если он слишком сильно открутит неправильный болт или сядет на неправильную пластину корпуса, велика вероятность вывалиться наружу и полететь, кувыркаясь, к холмам внизу. Он сооружает импровизированный страховочный пояс из ремня Ивонны и пристегивается к трубе покрепче, но гарантий все равно нет.

Сперва он это чувствует: от одной из задних панелей гондолы исходит жгучий холод, как будто за ней пустота. Он находит стопор и понимает, что тот открывается, только если его потянуть снаружи. Морщась, вытаскивает нож и срезает запорное устройство.

Вся задняя панель поднимается. Сигруда окружает крутящееся облако снежинок, и он чувствует запах выхлопных газов, холодное и жгучее прикосновение зимнего воздуха. Лаз достаточно большой, чтобы дрейлинг поместился, но с трудом.

— Получилось? — кричит Ивонна сверху.

Он выглядывает наружу и видит толстый кабель, который проходит не более чем пятью футами ниже люка. С близкого расстояния кабель выглядит массивным, как ствол дерева. Кажется, что металл покрыт сахарной коркой, но дрейлинг понимает, что на самом деле это лед: видимо, кабель на четверть дюйма обледенел, и пускай колеса в механизме гондолы дробят его, превращая в пыль, этого вряд ли достаточно, чтобы кабель перестал быть очень скользким.

«Великолепно…» — со стоном думает Сигруд.

— Я спрашиваю, у тебя получилось? — опять кричит Ивонна.

Он бросает взгляд на отверстие наверху.

— В каком-то смысле, — затем похлопывает по месту рядом с собой. — Вот здесь ты будешь сидеть.

У нее вытягивается лицо.

— О нет.

Сигруд выбирается из недр гондолы через дыру, где раньше был унитаз.

— Я возьму пистолеты, — говорит он. — Винташи и дробовик оставлю тебе. Надеюсь, не придется использовать ни то ни другое.

Она заглядывает в пролом.

— Я ведь на самом деле не училась стрелять из таких замкнутых пространств…

— Ну, если это поможет, просто помни, что твоя меткость определит, выживет ли каждый мужчина, женщина или ребенок в этой гондоле.

— Это… точно не поможет! — в ужасе восклицает Ивонна.

— Еще я предложил бы надеть брюки, — продолжает Сигруд. — Сомневаюсь, что тебе будет удобно в вечернем наряде там, внизу.

Сигруд идет в выпотрошенную уборную и надевает несколько кобур — две для пистолетов, одну для ножа, — а также толстые кожаные перчатки. Обычно он предпочитает карабкаться с непокрытыми руками, но это в том случае, если предстоит иметь дело с камнем или деревом, а не со скользкой ото льда сталью.

Когда он выходит из уборной, Ивонна смотрит в окно на кабель.

— Будет грубо, если я скажу, что теряю веру в этот план?

— Да.

— Ладно. Тогда я утешусь тем, что буду очень громко об этом думать.

— Если вы на самом деле приступаете, — спрашивает Тати, сидя в углу, — мне надо уйти?

— Да, — говорит Сигруд. — Подберись как можно ближе к другому концу гондолы. Оставайся там, чего бы это ни стоило. Если понадобится, притворись, что спишь.

Тати колеблется, ее пальцы сжимают ручку двери.

— Тати? — зовет Сигруд.

Она молчит.

— Чего же ты ждешь? — спрашивает Сигруд.

Она опускает глаза. Потом сжимает челюсти и тихо говорит:

— Ты научил меня стрелять.

— Я что?

— Ты научил меня стрелять. Ты научил меня этому, и…

— Этому?! — переспрашивает Сигруд. — Нет, что-то не припоминаю. О чем ты меня просишь, Тати?

— Я могу тебе помочь, — дерзко говорит она. — Ты знаешь, что могу. Я могу поддержать тебя, как тетушка.

Ивонна морщится.

— Тати, дорогая…

— Вы же знаете, что я могу! — перебивает девушка.

— Я научил тебя стрелять, да, — говорит Сигруд. — В некотором роде. Но еще я научил тебя, когда стрелять. Знать, когда следует избегать битвы, не менее важно, чем знать, как сражаться.

— Но я могу тебе помочь! — с отчаянием умоляет Тати. Она подходит ближе и смотрит ему в лицо. — Прошу тебя. Пожалуйста!

Он бесстрастно глядит на нее сверху вниз.

— Нет, Тати.

— Но это несправедливо!

— Несправедливо? Несправедливо, что ты не будешь рисковать убиться или покалечиться во время этого испытания?

— Эти… эти люди отняли у меня маму! — в ярости говорит она. — Я… я заслуживаю шанса!

— Заслуживаешь? — тихо переспрашивает Сигруд. — По-твоему, пролить их кровь — справедливый поступок? Беспристрастный? Все равно что долг вернуть?

Тати окидывает взглядом комнату, будто ищет нужные слова.

— Я… я…

— Я много раз слышал из твоих уст слова Шары, Татьяна Комайд, — говорит Сигруд. — Но эти — не ее. Шара Комайд не могла ни сказать, ни подумать такое.

Разозленная Тати умолкает. Потом переводит дух, сглатывает и говорит:

— Они это заслужили. Так и есть. Я жалею, что мама не посадила их в тюрьму… или не казнила! Вообрази, какой боли она могла бы избежать, пожертвовав всего лишь несколькими жизнями. — Она качает головой, а потом с яростью говорит: — Наверное, единственный способ по-настоящему начать с чистого листа — это смыть написанное кровью.

Потом она поворачивается и выходит из каюты, хлопнув дверью.

* * *

Сигруд подходит к дыре на месте туалета и смотрит на карманные часы.

— Прошло шестнадцать минут после предыдущей опорной башни. До следующей примерно четыре.

Ивонна прерывисто вздыхает.

— О мои боги. О боги мои…

Сигруд прячет часы. Он не хочет признаваться, что слова Тати привели его в замешательство. Излившаяся из девушки беспримесная ярость его тревожит.

— Позволь мне пойти первым. Потом займешь позицию. У тебя есть одно преимущество: любая взрывчатка, которая может полететь в твою сторону, будет двигаться прямо вдоль кабеля из следующей за нами гондолы. Ничего со стороны. Нацель дробовик вдоль кабеля и стреляй во все, что увидишь. Если я упаду… — он морщится, зная, что у этого плана куда меньше шансов на выполнение. — Если я упаду, скажи команде, что увидела в следующей гондоле взрыв или что-то в этом духе. Они остановятся и разберутся… я надеюсь.

— А если я не смогу убедить их остановиться?..

— Тогда наши враги подорвут гондолу. И вы вместе со всеми остальными погибнете.

Она бледнеет.

— Не упади. Да, я хочу, чтобы ты выжил, — но, прошу тебя, только не упади.

Он забирается в дыру.

— Учту, — смотрит на нее. — Что бы ни случилось, кто-то должен добраться до Солдинского моста. Ты должна попасть туда и встретиться с Мальвиной. Она поможет тебе, Тати, — всем. Но кто-то должен туда попасть. Поняла?

— Поняла.

— Хорошо.

И он спрыгивает во тьму.

* * *

Сигруд сидит на корточках перед открытым люком. Трудно сказать, как быстро едет гондола: снег стирает любое чувство перспективы, а кабель движется так стремительно, что кажется, будто смотришь на поверхность бурной реки.

Он проверяет карманные часы. До следующей башни пара минут. Он приседает на краю — колени согнуты, руки раскинуты в стороны.

Гондола содрогается. Он чувствует, как она начинает подниматься.

Интересно, сколько у него будет времени? Как быстро они пройдут через опорную башню? За десять секунд? Быстрее?

Гондола поднимается. Скоро будет башня. Очень скоро, думает Сигруд, очень-очень скоро…

И вот он ее видит. Массивная стальная рама скользит под ним, и вдоль ее края виднеется чрезвычайно, немыслимо узкая платформа.

Сигруд колеблется. Потом прыгает наружу.

И в ту же секунду понимает, что колебался слишком долго.

Башня уже исчезла. Проскользнула мимо куда быстрее, чем он ожидал. Вокруг ничего, кроме кабеля внизу.

Он падает. Время, которое требуется на преодоление пяти футов до кабеля, растягивается, каждая секунда — тысячелетие.

«Кабель!»

Его правая рука взлетает и петлей захватывает массивный металлический кабель, словно шею противника в бою. Сильный удар, неуклюжий поворот — и дрейлинг рычит от боли, напрягая правое плечо. Кабель неистово трясется, а позади исчезает гондола, и Сигруд чувствует, как правая рука соскальзывает с верхней части кабеля, угрожая отправить его вниз. Дрейлинг сопротивляется, и ему наконец удается сцепить левую руку с правой, повиснув на обледенелом кабеле, который яростно вибрирует и гудит, пока удаляется аэротрамвай.

Он исчезает в снегу позади Сигруда, и пробирающая до костей тряска постепенно стихает. Он болтается над клубящимся белым морем снега. Теперь вокруг нет ничего, кроме ветра и льда. Он сжимает челюсти и крепко держится, но потом кабель опять начинает вибрировать.

«Приближается следующая гондола, — думает он. — И она с большой радостью тебя раздавит».

Стиснув зубы, Сигруд изгибается всем телом, пока не оказывается под обледеневшим кабелем. Напрягая мышцы живота, поднимает талию, чтобы обхватить кабель и ногами, словно скользит по шесту — только вот этот шест горизонтальный, покрыт льдом и повис в нескольких сотнях футов над заснеженными Тарсильскими горами. А еще он направлен чуть вниз от башни, что нисколько не упрощает продвижение к ней.

Он начинает дюйм за дюймом возвращаться к башне, которая теперь кажется очень далекой. Его перчатки и одежда все время прилипают ко льду, и их приходится отрывать.

Гул в кабеле становится громче. Скоро Сигруд слышит гондолу, которая уже совсем близко.

Он глядит вверх, вдоль кабеля, и видит перевернутый мир. До башни всего-то десять футов. По другую сторону от нее кабель уходит вниз, но сквозь кружение снежинок он видит смутные огни, движущиеся вдоль его тонких, темных очертаний: фонари гондолы, в которой едет сайпурка.

«Быстрее. Быстрее!»

Он ползет по кабелю. Башня уже в пределах досягаемости. Она куда изящнее, чем казалось из гондолы; образец инженерного искусства, который он бы даже не сумел вообразить. Неудивительно, что она промелькнула мимо в одно мгновение.

Сигруд карабкается к самому краю башни. Потом поворачивается и «садится» на кабель. Сидит верхом, словно на лошади — его шатает, и с каждым разом сердце уходит в пятки, — и прикидывает, как забраться на карниз, а оттуда — на лестницу в западной части, не сорвавшись и не попав под приближающуюся гондолу.

Огни становятся ярче. Она уже почти рядом.

«Просто сделай это».

Он кидается вперед. Его пальцы хватаются за передний край выступа, и он повисает на краю башни. Он знает, что не может подняться с этой стороны платформы, потому что его раздавит приближающаяся гондола. Надо обогнуть башню и добраться до платформы с западной стороны, что будет нелегко, поскольку башня такая же обледенелая, как и кабель.

Сигруд смотрит вниз. Футах в десяти под ним пересекающиеся фермы, но непохоже, что он сумеет на них встать. Он морщится, тянет левую руку и начинает медленно ползти вдоль края башни к углу, пядь за пядью.

На углу он хватается за опору. Теперь до лестницы всего десять футов. Он тянет себя вверх, пока не удается поднять ноги до бокового карниза.

«Наконец-то», — думает Сигруд и чувствует облегчение от того, что стоит на чем-то. В особенности потому, что гондола уже менее чем в сотне футов и быстро приближается.

Он пытается оттолкнуться ногами, но понимает, что серьезно недооценил обледенелый карниз: подошвы ботинок соскальзывают, и он падает с башни.

Вскрикивает, хватается за угол башни на лету. Стальной край врезается в левый бицепс, ноги безуспешно пытаются найти опору на скользкой поверхности. Сигруд опять висит над бездонной пропастью, цепляясь за обледенелый кусок металла, но на этот раз гондола гораздо ближе.

Его глаз широко распахивается, когда гондола начинает ползти по кабелям в его сторону. Дрейлинг знает, что не успеет добраться до платформы вовремя. Он в стороне от гондолы, она его не раздавит, но пролетит мимо, оставив его в одиночестве на башне, и беспрепятственно продолжит путь к Ивонне и остальным пассажирам.

Гондола немного замедляется, преодолевая последние несколько футов кабеля до башни. По мере приближения огромной машины вся конструкция вибрирует, словно струна. Сигруд видит, как вращаются колеса, видит выхлопные газы, изливающиеся из ходовой части…

И там, внизу машины, видит металлические скобы-ступеньки — наверное, по ним команда ремонтников забирается на корпус.

Гондола с громким лязгом завершает подъем на башню. Теперь она достаточно близко, чтобы он увидел лед на этих скобах.

«На этот раз, — думает Сигруд, — без промедлений».

С очередным громким лязгом гондола рвется вперед и начинает спуск по новому отрезку кабеля.

Сигруд приподнимается и кидается в сторону от башни, вытянув руки.

Пальцы правой руки хватаются за ступеньку, и он чувствует рывок, словно рыба, которую поймали на крючок.

Миг спустя Сигруд летит сквозь снег, болтаясь. Правая рука от подмышки до кончиков пальцев жутко болит — ее едва не вырвало из сустава. Но он держится крепко, не отпуская металлическую скобу в нижней части гондолы.

По соседней линии мчится сквозь снег другая гондола — на юг, в Аханастан. Он видит детей, которые изумленно таращатся сквозь стеклянный смотровой купол наверху. Они заметили его — человека, который странным образом повис на днище движущейся гондолы. Один мальчик тыкает пальцем, и Сигруд читает по его губам: «Ух ты!»

«Я, — думает он, — совсем не так все планировал».

Рыча, дрейлинг сражается с силой тяжести, ветром и холодом, поднимает левую руку и хватается за следующую скобу. Крепко держится, подтягивает себя вверх. Преодолев четыре скобы, наконец-то может применить ноги — и делает это осторожно, помня о том, что только что произошло на башне.

Он не соскальзывает. Переводит дух, закрывает глаза и наслаждается устойчивостью твердой и прочной гондолы, за которую можно держаться.

«Живой, — мысленно говорит он себе. — Ты живой».

Он взбирается на корпус гондолы. В верхней части есть большой аппарат с набором колес для продвижения по верхнему кабелю. Под ним — стеклянный смотровой купол, рядом с которым имеется очень маленький люк. Сигруд предполагает, что люк достаточно далеко от рубки — где, скорее всего, разместились противники — и, если его открыть, они не должны услышать шум или заметить перемену в давлении или внезапный приток холодного воздуха.

Впрочем, это если повезет. Поэтому Сигруд готовит один из пистолетов.

Он подбирается к люку, распластавшись на корпусе гондолы. Стеклянный купол рядом с ним, его синее стекло кажется кривым из-за слоев льда. Он видит смотровую площадку под стеклом. Она пустая, и это утешает. Он не был уверен, что сайпурка реквизировала гондолу, а не просто села в полную, но теперь похоже, что произошло первое — значит, невинные не попадут под перекрестный огонь. Все, что движется, будет врагом.

Он вытирает снег со зрячего глаза, моргает и изучает замок на люке. Сложный, очень сложный. Если повезет, он сможет…

Сигруд замирает. Краем глаза он замечает движение.

Он смотрит сквозь стеклянный купол в верхней части гондолы.

Молодой сайпурец в темном пальто прогуливается по смотровой площадке с сигаретой в зубах и винташем в руках.