И вот, уже сыграв Шейлока, я готовился к «Королю Лиру» в постановке П. О. Хомского. Так уж случилось, что все это совпало с гастролями Театра им. Моссовета в Израиле, где мне предстояла тяжелая операция по восстановлению правой руки после травмы, полученной во время канадских гастролей. Я уже заметил, что по странной случайности, именно в больницах, когда мне больно и страшно, меня особенно тянет писать. На этот раз, в ожидании операции, я впервые в жизни за 15 дней написал нечто вроде пьесы.
Когда сочинялась пьеса «Черкасский и другие», а было это в 2000 году, задолго до трагедии в Беслане, автор, по глупости своей, до конца не понимал, к чему может привести чеченская война. Казалось, что возможна и правомочна, по крайней мере для одного из героев пьесы – генерала Андрея Черкасского, позиция честного государственника. Ведь декабрист Пестель, а отчасти и А. С. Пушкин, сознавали неизбежность Кавказской войны, во имя неделимой и великой империи – России. Наш другой гениальный классик – поручик Лермонтов, воевавший в Ичкерии, кажется, смотрел дальше и глубже. В его гениальном и провидческом сочинении «Валерик», где описывается кровавый бой у Речки Смерти, в том числе есть и такое:
…И с грустью тайной и сердечнойЯ думал: Жалкий человек,Чего он хочет!.. небо ясно,Под небом места много всем,Один воюет он – зачем?
И еще:
А сколько их дралось примерноСегодня? – Тысяч до семи.– А много горцы потеряли?– Как знать? – зачем вы не считали?«Да будет, – кто-то тут сказал, —Им в память этот день кровавый!»Чеченец посмотрел лукавоИ головою покачал.
Разве ж я не знал, не читал, не обдумывал то, о чем говорилось в «Валерике» или в 17-й главе «Хаджи-Мурата», еще одного русского офицера, воевавшего на Кавказе, Льва Николаевича Толстого? Читал и про себя и даже вслух. Но, видимо, пока гром не грянет, русский мужик не перекрестится. Грянул гром Беслана. И тогда со всей очевидностью стало ясно, что чума времени – терроризм имеет общие для всех, но и индивидуальные причины своего чудовищного обличия. Общие: полагаю, что дело не только в исламе, не в разнице менталитетов, не в том даже, что одни – цивилизованны, а другие – отсталы. Нет. Дело обстоит глубже, практически непоправимо. Просто одни богаты и в общем-то обустроены, другие нищие и не будут обустроены никогда. И тогда эти вторые, отвергнув все законы цивилизации (что она им!) яростно борются за место под солнцем любыми способами! Один из них – ТЕРРОРИЗМ, не знающий ограничений! И тогда наступает апокалиптический день 11 СЕНТЯБРЯ, именно в Америке, самой мощной и процветающей стране с демократическим строем.
Наше «11 СЕНТЯБРЯ», черный, тоже апокалиптический – день Беслана. Нищего, отнюдь не обустроенного Беслана Северной Осетии, части отнюдь не богатой и мощной державы, но все еще хотящей таковой числиться по своей имперской привычке… Не отдадим, не отпустим Чечню, и точка! Чечня наша! Украина – суверенна. Белоруссия – Бог с ней, она хоть и Русь, но БЕЛОрусь, пускай поживут отдельно, а вот Чечне не сметь и думать! Иначе… Иначе уже бывало, и не раз.
«Вернувшись в свой аул, Садо нашел свою саклю разрушенной; крыша была провалена, и дверь и столбы галерейки были сожжены и внутренность огажена. Сын же его, тот красивый с блестящими глазами мальчик… был привезен мертвым к мечети… Он был проткнут штыком в спину. Женщина… в разорванной на груди рубахе, открывавшей ее старые, обвисшие груди, с распущенными волосами, стояла над сыном, царапая себе в кровь лицо, и не переставая выла. Вой женщин слышался во всех домах и на площадях…
Фонтан был загажен, очевидно нарочно, так что воды нельзя было брать из него. Так же была загажена и мечеть. О ненависти к русским никто и не говорил. Чувство, которое испытывали все чеченцы от мала до велика, было сильнее ненависти. Это была не ненависть, а непризнание этих русских собак людьми, и такое отвращение, гадливость и недоумение перед нелепой жестокостью этих существ, что желание истребления их, как желание истребления крыс или ядовитых пауков, было таким же естественным чувством, как чувство самосохранения».
Так написано Толстым в 17-й главе «Хаджи-Мурата», ровнехонько сто лет назад! Ну а что было потом, тоже хорошо всем известно. Одна сталинская депортация чего стоит…
Пьеса моя, как я уже говорил, написана до Беслана. И оттого устарела. Современные пьесы, как правило, быстро стареют, если они не написаны А. П. Чеховым или Островским. Даже пьесы Вампилова или Володина не выдерживают испытания стремительно изменяющимся временем и остаются как факты замечательной литературы, так что же говорить о моем сочинении? Переписать? Да стоит ли? Потому публикую его в этой книге как звенышко моей жизни, моих размышлений конца прошлого века, в форме диалогов разных лиц, плода моей фантазии.
Подмосковная история
Действующие лица
Сергей Андреевич Черкасский – 71 год.
Варвара Петровна, его жена – 70 лет.
Андрей Черкасский, их сын генерал – 47 лет.
Амалия, дочь Андрея Черкасского – 21 год.
Виктор, его сын – 17 лет.
Елена, дочь стариков Черкасских – 40 лет.
Лев Густавович, ее муж – 50 лет.
Дарья, их дочь, внучка стариков Черкасских – 22 года.
Борис Михайлович Давыдов, сосед по переделкинской даче – 75 лет.
Денис Макаров, Дин, друг Виктора Черкасского – 25 лет.
Наталья, Таточка, подруга стариков Черкасских, соседка по Переделкину – 71 год.
Миша, студент театрального института – 21 год.
Герман Штроссе, немец – 48 лет.
На титрах осеннее Подмосковье, трехэтажный деревянный дом. Ночь. Светится одно окно.
По спящему дому бродит в халате старик.
Наплыв. Театр. Идет репетиция «Лира». Актеры в костюмах.
Действие происходит в наши дни, в подмосковном поселке Переделкино, в трехэтажном старом доме Черкасских. Сцены из «Лира» разыгрываются на авансцене или как это будет угодно решить режиссеру. Это – сны о «Лире» старика Черкасского, актера по профессии.
Первый акт
Первая сцена из «Лира»
Лир, которого репетирует Черкасский:
Подайте карту мне… Узнайте все:Мы разделили край наш на три части.Ярмо забот мы с наших дряхлых плечХотим переложить на молодыеИ доплестись до гроба налегке.Скажите, дочери, мне, кто из васНас любит больше, чтобы при разделеМогли мы нашу щедрость проявитьВ прямом согласье с вашею заслугой.Ты, Гонерилья, первой говори.
Гонерилья
Моей любви не выразить словами,Вы мне милей, чем воздух, свет очей,Я вас люблю, как не любили детиДоныне никогда своих отцов.Язык немеет от такого чувства,И от него захватывает дух.
Лир
Похвально. Отдаем тебе Весь этот край от той черты до этой.Что скажет нам вторая дочь – Регана?
Регана
Отец, сестра и я одной породы,И нам одна цена. Ее ответСодержит все, что я б сама сказала.
Лир
Даем тебе с потомством эту третьВ прекрасном нашем королевстве.Что скажет нам меньшая дочь, чтобзаручиться долей обширнее, чем сестрины?Скажи.
Корделия
Ничего, милорд.
Лир
Ничего?
Корделия
Ничего.
Лир
Из ничего не выйдет ничего.
Корделия молчит.
Лир
Ты говоришь от сердца?
Корделия
Да, милорд.
Лир
Так молода – и так черства душой?
Корделия
Так молода, милорд, и прямодушна.
Сцена вторая
Даша. На семинаре наш профессор про язык шестнадцатого века втолковывал: Шекспир – его слабость. Заставлял заучивать.
Черкасский. Ну-ка, повтори.
Дарья по-английски повторяет.
Черкасский. Красиво на ихнем языке звучит, но все равно, как это сегодня играть, неясно. Облажаюсь я, Дашка, на старости лет.
Даша. Не получится, Сергуня, плохо ты играть не умеешь.
Черкасский. От этого никто не застрахован, внучка. Когда не понимаешь, что играть, как играть, зачем играть? Ладно, беги, солнышко, поцелуй меня и беги.
Дарья. Если тебе и впрямь ничего не нужно, побегу, попробую догнать маманю.
Убегает.
Лена – молодая женщина в спортивном костюме бежит по переделкинскому полю, лесу…
К ней присоединяется дочь Даша…
Черкасский (закуривает трубку и бормочет). «Из ничего не выйдет ничего, из ничего не выйдет ничего».
Слышен церковный звон переделкинской церкви.
Появляется с улицы жена Черкасского, Варвара Петровна.
Она пришла из церкви, это видно по ее наряду.
Варвара (обращаясь к Черкасскому). Уже дымишь натощак?
Черкасский. В мои годы, Варя, я уже могу и пить натощак. Кто-то сказал: после шестидесяти и умирать не стыдно, а мне за семьдесят. Так что нам, татарам, один хрен, Варька.
Варвара. Опять не спал, матерщинник старый.
Черкасский. Удалось чуть-чуть. Приму снотворное, а в три словно по будильнику просыпаюсь и брожу по дому как тень отца Гамлета.
Варвара. Сергей, у тебя холестерин зашкаливает, а ты опять ночью в холодильнике сладкий торт для гостей ополовинил. Ну что ты с собой делаешь? Ты понимаешь, что это верный путь к инсульту?
Черкасский. Варя, не пугай, мне и так хреново. Жить неохота, Варя. Устал я, мать. Когда за семьдесят, у всех, наверное, так. Это только этому идиоту, Лиру, в его восемьдесят пять сто рыцарей подавай, а мне уже ни черта не надо. Это ужасно. Старый актер, старый актер. В этом есть что-то противоестественное.
Варвара. Не нуди, я все это уже который год слышу, когда спектакль на выпуске.
Черкасский. Нет, Варя, так еще никогда меня не доставало.
Варя. И это мы проходили, сыграешь премьеру, и опять к рюмке потянет, на каждую свеженькую артистку будешь глазками шнырять.
Черкасский. Варя, ну что ты несешь!
Варвара. Ничего я не несу. Я не курица-несушка. Привыкла с тобой ко всему, мне золотую медаль за жизнь с тобой повесить надо.
Черкасский. И повесим, если я до золотой свадьбы дотяну.
Варвара. Дотянешь, не за горами. Несколько месяцев осталось.
Все это время Варвара сидит перед телевизором в ожидании новостей.
Черкасский. Варя, выключи ты этот проклятый ящик. В семь утра ничего нового ты про Чечню не услышишь.
Варвара (выключает телик). Ладно. Кашу или хлопья с молоком?
Черкасский. Все одно, киса, спасибо.
Варвара уходит.
Черкасский (бормочет). «Из ничего не выйдет ничего, из ничего не выйдет ничего».
Сцена третья
В комнате на втором этаже у внука Черкасского, Виктора.
Ему лет семнадцать. В его постели кто-то спит.
Виктор уже в плавках. Он включает музыку или сам, достав гитару, берет аккорды, что-то напевает.
Из-под простыни высовывается взлохмаченная голова Дениса Макарова.
Дин. Косячка не найдется?
Виктор. Сэр, хоть штаны сначала натяни.
Дин. Где это мы, Вик?
Виктор. У деда на даче в Переделкине.
Денис. Ни хера не помню.
Виктор. А что ночью было, это хоть смутно припоминаешь?
Денис. Как в тумане.
Виктор. Жаль.
Денис. Вик, все о’кей. Это же я вчера первый к тебе подошел в клубе.
Виктор. Хоть это помнишь. И на том спасибо.
Денис. Перебрал я вчера. Все всмятку: и травка, и коктейли твои.
Виктор. Сапоги всмятку.
Денис. А дальше туман. Темный лес. «Черный квадрат».
Виктор. Дальше тачка, двадцать один км, и ты в «очке», у деда на даче.
Денис. А кто он у тебя, дед?
Виктор. Артист. Артист Черкасский.
Денис. Черкасский? Just а moment, это который иногда по телику мелькает?
Виктор. Вообще-то он театральный. В кино в прошлом веке фотографировался много, особенно молодым. На разных театральных фестивалях за бугром котировался. Тогда, разумеется. Фишка. Народного всей неразваленной державы удостоили. Премии разные. Теперь – старик, но еще фурычит.
Денис. А дачка-то у него не особо. Мы где, на втором этаже? Не то чтобы вилла. И ты в клубе барменом.
Виктор. Семья громадная, бабки надо стругать самому. А дача… тогда при коммунягах больших домов в Переделкине не было, и этот-то виллой считался. К тому же не собственность дедова. Это пока он жив, мы тут. Правда, квартира в Москве большая, они ее с бабкой сдают за зеленые. Живем мы тут все, благо недалеко от города. Деда на театральной «Волге» возят туда-сюда, когда там репетиции или спектакли. Остальные – на электричке. Один я – на мото.
Денис. А остальных много?
Виктор. Херова туча. Тебе-то это зачем знать, супермен?
Денис. От скуки. Ох, голова разламывается. Опохмелиться не найдется?
Виктор. Ты знаешь, я вообще-то не пью, но для тебя, любимого, в заначке надыбаю (Достает из заначки виски и стакан. Наливает.) Скажи, когда хватит.
Денис. (он все еще в постели). Стоп. Вот так. Ну будь здоров, красавчик. (Морщась, выпивает.) Ох, еле прошло.
Виктор. Сейчас полегчает, шеф. Сейчас полегчает.
Подсаживается на постель к Денису. Рука под простыней.
Денис. Вик, не начинай все сначала. Неровен час кто-то заглянет.
Виктор. Успокойся, никто не заглянет. В нашей орде у каждого свой шатер. И потом, не принято права человека нарушать. Каждый строчит как он хочет, малыш. Ты огромадный малыш, ух какой ты огромадный, сильный малыш. Ну просто Арик Шварценеггер. Все о’кей, darling, правда? Все будет о’кей.
Свет гаснет.
Сцена четвертая
В комнате Елены и Даши.
Входят Елена и Даша в спортивных костюмах, начинают раздеваться.
Елена (говорит дочери по-немецки). А теперь быстро в душ.
Дарья. Я только «быстро» поняла.
Елена. Под душ. И учи язык.
Дарья (по-французски). Тебе моих трех других, не считая ридной мовы (ридной мовы это по-русски), мало?
Елена. Кроме ридной мовы, к тому же и не ридной, теперь я ничего не просекла.
Дарья (по-итальянски). Красавица мамаша, вы полагаете, если наш обожаемый папенька работает сейчас в его обожаемой Германии, я должна шпрехать… Мне что, недостаточно французского, итальянского и английского? (Продолжает на английском.) Впрочем, я тебя обожаю, мама, намного больше, чем вы с папой свою медицину и ваш отвратительный немецкий, единственный, который вы с ним удосужились выучить в вашей немецкой школе, в прошлом веке.
Елена (она явно довольна). Дашка, прекрати издеваться, нахалюга. Немедленно переведи свою эскападу, иначе пожалуюсь деду и пойду первой в душ.
Даша (обнимает, целует мать). Во-первых, я сказала, что я тебя люблю и что ты красавица. А во-вторых, что я очень благодарна, что вы с отцом заставили меня выучить три языка и что ваш грубый немецкий нужен только вам с папаней, ему, правда, больше. Он хоть зарабатывает всем нам на жизнь, практикуя в Берлине с’est tout, my darling, carа мамулечка.
Елена. Не подлизывайся. Марш в душ. Скоро завтрак. Бабушка у нас пунктуальная.
Даша, напевая что-то на английском, убегает. Елена начинает разоблачаться. Звонок по мобильному телефону.
Елена. Да, слушаю. Левка, ты? А я уж решила, что ты у себя в Берлине какую-нибудь фрау завел. Я не звоню, потому что дорого. Ты другое дело, ты у нас хозяин. Все, все, не склочничаю, слушаю. Клянусь, перебивать не буду. Когда? К золотой свадьбе стариков? Но это же еще черт знает когда будет! (Пауза.) Их-то твой приезд, безусловно, порадует, но я-то не в восторге. Почему? Ты что, серьезно? (Пауза.) Нет, я все понимаю, у тебя пошла работа, и про деньги, разумеется, понимаю, да, да, все это для нас с Дашулей, но, Лева, я просто чувствую себя соломенной вдовой. Лева, я не могу оставить ни Дарью, ни стариков в Москве, ни на один день. Особенно Дашусю. Лева, ты же там не только в микроскоп смотришь, но и телик, надеюсь. Да не в чеченцах дело. Это моего брата заботы, чеченцы, а вообще. Я элементарно боюсь за Дашку. В каком смысле? В самом что ни на есть прямом. У меня перед глазами живые примеры моих племянников. В общем, это не телефонный разговор, да еще за дойчмарки. Лева, как же мне не нервничать? А кому же тогда нервничать? Хорошо, пусть я клуша. Лева, не будем ссориться по телефону за твои пфенниги. Хорошо, за наши пфенниги. (Пауза.) У меня? В общем, нормально. Хожу в свою муниципальную больницу, как это ни странно, чувствую себя нужной. Дашуся долбит свою экономику, при этом с удовольствием. Что еще? Старики стареют, особенно отец. Андрей воюет в этой проклятой Чечне. Да, боюсь, это надолго. Мать сходит с ума, отец тоже, но он хоть занят очередной ролью, и это его спасает. Витька и Лялька заняты только собой, хотя кто их знает. Каждый день смотрим все информационные программы по всем каналам, хорошего, естественно, мало. Как ты знаешь, все и всюду взрывается, тонет, горит, в общем, вялотекущий апокалипсис в отдельно взятой стране. (Пауза.) Ну, может быть, и во всем мире. Тебе, mein Herz, виднее. Ладно, давай закругляться. Обниму непременно. (Пауза.) Конечно, люблю, а кого же мне еще любить? Я тоже. Целую, пока. (Вешает трубку.)
Входит Даша. Она после душа, в купальном халате.
Даша. Ты что, маманя?
Елена. Папахен звонил. Велел тебя обнимать и целовать, что я, с некоторым отвращением, и выполняю. Ладно, пойду в душ (по-немецки), чистота – залог здоровья, и душевного тоже.
Дарья. Что?
Елена. Ничего дочка, ничего. Пошла.
Свет гаснет.
Подъезжает машина. Водитель – молодой человек.
Из «Жигулей» выходит Ляля и направляется в дом.
Сцена пятая
Столовая-терраса. Накрытый Варварой Петровной большой стол. Она здесь же. Звук подъезжающей машины. Входит Ляля: высокая, тонкая. Настоящая девица с обложки модного журнала. Одета в элегантное вечернее платье или в вечерний костюм.
Ляля. Привет, бабуля (обнимает ее).
Варвара. Опять под утро. Где ты была?
Ляля. Варюшка, я же не школьница.
Варвара. Ты на электричке?
Ляля. В таком прикиде на электричке? Нет, Варюша, меня один мой бывший сокурсник по студии подвез на своих «жигульках» сраненьких. Хорошо еще, что в салоне сиденья чистые. Костюм я, кажется, не испоганила, глянь, буля.
Варвара. Элегантно. Только мата твоего я не терплю.
Ляля. Какой мат, Варик-Варварик! «Сраненьких» – это по нашим временам «c’est magnifique».
Варвара. А где этот твой сокурсник, уехал?
Ляля. Нет, дожидается в салоне своего «мерседеса» твоего милостивого соизволения войти в наш замок «Санта-Варвара».
Варвара. А при чем здесь я? Если ты хочешь, зови. Сейчас все к завтраку соберутся.
Ляля. А дед в духах или не в духах? Злиться не будет, что я поклонника своего притащила? Подвез все-таки, неудобно сразу его отфутболивать.
Варвара. Он что, твой новый, как это вы говорите, бой-френд?
Ляля. Он просто френд, хотя и бой. К тому же не такой уж и новый. Ну, так как, Варик?
Варвара. Ты же знаешь, дед гостей любит, тем более ты говоришь, он твой сокурсник?
Ляля. Бывший, т. е. я его бывшая. Ну что ты на меня смотришь, я же тебе говорю, он мой сокурсник, бывший, а я его бывшая сокурсница.
Варвара. Лялька, ты меня совсем запутала. Так кто же он все-таки?
Ляля. Так. Терпеливо объясняю: он студент «Щуки», ну Школы-студии при театре Вахтангова. Будущий коллега нашего монстра.
Варвара. Амалия, ты что, с ума сошла?
Амалия. А что я опять такого сказала?
Варвара. Монстр? Это ты про своего деда?
Ляля. Варенька, это слово теперь употребляется исключительно в комплиментарном смысле.
Варвара. Ты что, серьезно?
Ляля. Абсолютно. Монстр в смысле раритет. Великий, легенда, священное чудовище.
Варвара. С ума сойти. Вы хоть в словарь Даля заглядываете иногда?
Ляля. Какого Даля, артиста Даля?
Варвара. Да пошла бы ты в задницу. (Это сказано по-французски.)
Ляля. Grand-maman, кель выражанс, на таком уровне я еще понимаю, ты сама меня в детстве своим французским доставала. Так я его приглашу, а то, правда, неудобно.
Варвара. Зови, конечно, зови.
Ляля направляется к входной двери, Варвара окликает ее.
Варвара. Ляля!..
Ляля. Что?
Варвара. А как мы скажем деду, где ты ночевала, он ведь ночью по дому бродит, мог заметить, что тебя нет.
Ляля. Ну если спросит, что-нибудь придумаем. Не трухай, моя прелесть, моя современная элегантная grand maman, не бздюмо.
Варвара. Ляля!
Ляля. Это, между прочим, у Бродского часто: не бздюмо, не бзди, а он нобель, между прочим, и дед его чтит.
Варвара. Дед считает, что это не лучшее в его изящной словесности.
Ляля. Ну так я пошла, обрадую будущего нищего.
Из своего кабинета спускается старик Черкасский.
Он уже в светлых вельветовых брюках, в домашней потертой шотландской куртке.
Черкасский. Ну что, где народ? Ты все хлопочешь? Новости смотрела?
Варвара. Да. Опять кого-то убили, кто-то подорвался, но о нашем, слава богу, ни звука. Тьфу, тьфу, тьфу.
Черкасский. Да, слава тебе господи. (Постучал пальцем по дереву.)
Случись что, о нашем бы сообщили. И за что это нам, Варька, на старости лет?
Варвара. Сережа, не кусочничай. Сейчас сядем за стол.
Черкасский. Извини. Чисто машинально. Ты же знаешь, могу сутками не есть, но когда вижу еду… это все язвенники так.
Варвара. Язва твоя уже сто лет назад зарубцевалась. Положи сыр, в нем холестерин.
Черкасский (ворчит). Сначала Афган. Сколько, три года дергались?
Варвара. Почти четыре.
Черкасский. Четыре. Теперь эта гребаная Чечня.
Варвара. Сергей, только что Ляльку просила не сквернословить, теперь ты с утра пораньше.
Черкасский. К моему мату могла бы за пятьдесят лет привыкнуть.
Варвара. К твоему привыкнуть невозможно.
Черкасский. Ко всему можно привыкнуть, старуха. Человек ко всему привыкает. Ты же к Борькиному мату притерпелась?
Варвара. Борька бывший лагерник. У него это как-то непротивно получается, а тебе, извини, не идет. Особенно, когда напьешься. Противно. Вроде это и не ты.
Черкасский. От злости, Варя, сам знаю, что стал злым. Поганый, злой старик. К тому же актер. Старый актер.
Варвара. Не нуди. Лялька на завтрак кавалера пригласила. Я без твоего согласия разрешила, ничего?
Черкасский. А мне-то что? Ляля – это твое воспитание, я ее ухажерам счет потерял. Они все для меня на одно лицо. Один повыше, другой потолще.
Варвара. Этот артистом будет. В Вахтанговском учится. Как они теперь говорят, в «Щуке».
Черкасский. В «Щуке»! Вахтангов и Щукин в гробах переворачиваются от этой их «Щуки». Ненавижу…
Варвара. Не нуди.
Черкасский. Ты сама начала.
Варвара. Положи колбасу на место, не кусочничай.
Черкасский. Значит артистом, говоришь? Еще одним мужиком в России меньше, а нищим больше.
Варвара. Вот и Лялька так думает.
Черкасский. И правильно думает. Амалия – все что угодно, но дурой ее не назовешь. Прагматичная. Ни в меня, ни в тебя, ни в отца Андрюшу, ни в мать, покойницу, царство ей небесное. Ты-то Соньку всегда недолюбливала, к Андрюшке ревновала. Сколько ее уже с нами нет? Я никогда считать не умел…
Варвара. Она скончалась, когда Андрюша в Афгане был второй год. Шестнадцать лет назад, шестого августа, в воскресенье.
Черкасский. Варя, подожди, сегодня шестое августа и воскресенье. С ума сойти. А дети помнят?
Варвара. Я одна все за всех помню, с утра в церковь сходила, свечки ставили, и за упокой ее души тоже.
Черкасский. Умница ты, Варька, спасибо тебе.
Варвара. Ладно, успокойся. Только бы война эта поскорее кончилась, за Андрюшку страшно.
Черкасский. За всех страшно, Варя. Андрюшка все-таки генерал. Будем надеяться, Бог милостив. Хватит и того, что его Лялька и Витька без матери выросли. Господь, коль он есть, пощадит их. Он просто обязан пощадить их, если нас не захочет. Ну, все, все. Так, теперь ты разнюнилась. Все, перестань, а то у меня сердце начнет болеть. Только этого тебе не хватало, со мной возиться.
Варвара. Прости. Ты прав, прости. Хорошо, что у тебя еще два выходных впереди. Отдышишься. От своего «Лира» отойдешь.
Черкасский. И не напоминай! Как подумаю, от страха в солнечном сплетении сосет. Как там, у Самойлова: «Душа живет под солнечным сплетением». Замечательно он писал: «казалось, что она парит везде…», что-то там дальше, забыл, «и лишь в минуты боли, я знаю, есть душа и где она». Хорошо. Может быть, даже очень хорошо. «Как будто душу подгрызает мышь…» Ну, классный он был поэт, просто классный. «Как будто душу подгрызает мышь…»
Черкасский поднимается по лестнице,
Варвара Петровна вновь подсаживается к телевизору.
Черкасский стучит: «Виктор! Виктор!» В комнате замерли.
Сцена шестая
В комнате у Елены и Дарьи.
Черкасский (стучит в дверь, заходит). Пардон, дамы, разрешите?
Елена. Доброе утро, папа. Как ты? Давление померяем?
Черкасский. Давай, если хочешь. Новости смотрели?
Елена. Там что-нибудь про Андрея?
Черкасский. Слава Богу, нет, а так все то же. (Елена меряет ему давление.) Это на сто лет, до конца моей жизни, во всяком случае. Ох, еще Витька́ загребут. По-моему, никто из них не читал Хаджи-Мурата.
Елена. Много от них хочешь. Они Толстого в школе прошли, сдали и навсегда забыли. (Елена, про давление.) Чуть пониженное, сто на восемьдесят, но в пределах нормы. Пойду маме помогу.
Уходит.