— Вон отсюда! — ору я, толкая Мэл к парадной двери. — Вон, чертова психопатка!

— Не переживай, я ухожу! И больше никогда не вернусь! В последний раз я позволила тебе над собой поизмываться!

— Вот и отлично. Потому что следующего раза я уже не пережил бы, — с уверенностью отвечаю я.

— Тварь! — выкрикивает Мэл, когда я захлопываю за ней дверь.

Я стою на месте и жду, что в какое-нибудь из моих окон вот-вот влетит камень, но этого так и не происходит.

Я возвращаюсь в гостиную, убираю основную часть приготовленного Мэл ужина с ковра, растягиваюсь на диване, включаю телек и видак и смотрю запись передачи о футболе, поглощая принесенный с собой в кармане куртки кебаб.

4

Меланхолия

В истории моего знакомства с Мэл нет ничего необычного, ничего интересного. Я терпел ее, пока наши с ней встречи ограничивались сексом. Она мне даже нравилась, когда, лежа в кровати в одной кружевной ночной сорочке, умоляла взять ее. Ни геройского спасения от верной гибели на реке, ни столкновения тележками в супермаркете, ни знакомства на чьей-нибудь свадьбе — ничего подобного у нас с ней не было.

Мы встретились в кабаке. Все очень просто.

Года четыре назад она работала в «Розе и короне», а потом его переделали в шикарный «Вейн». По-моему, я понравился Мэл только потому что был единственным в кабаке парнем, который все время не щипал ее за задницу (классную задницу!), когда она проходила мимо столиков, собирая пустые стаканы, — что, признаюсь честно, для меня нехарактерно. Обычно я занимаюсь подобными вещами охотнее всех остальных, но тогда не знаю, что на меня нашло, наверное, я неважно себя чувствовал.

Потом в течение пары недель я просто болтал с ней, выясняя, какой ее любимый цвет и прочую ерунду, которую, как мне казалось, я хочу знать, и только по прошествии этих двух недель предложил прогуляться.

— Хорошо, — ответила Мэл. — Куда направимся?

Куда направимся?

Вообще-то я не намеревался звать ее на настоящее свидание. Предлагая прогуляться, я имел в виду после закрытия кабака пойти вместе с ней ко мне домой.

Когда куда-нибудь приглашаешь женщину, особенно если она на несколько лет тебя младше (Мэл в ту пору был всего двадцать один год), надо проявить изобретательность. Они сильно отличаются от парней: выпивка в кабаке, бильярд или… или… или поход на футбол — все это их не устраивает. Им хочется выйти в свет, «поразвлечься». Игра в карты не считается для них развлечением. Они ждут, что ты потащишь их в парк с аттракционами, или в зоопарк, или в театр, или в какое-нибудь другое место, где со скуки можно подохнуть, ей-богу. В зоопарке вообще-то не так уж и занудно, но я предпочитаю смотреть животных по телевизору, когда каждое их движение комментирует диктор за кадром.

С Мэл я поступил тогда весьма осторожно — повел ее в китайский ресторан. Наш первый вечер прошел весьма чинно — я старался не выражаться, не обляпал ужином рубашку и не пялился на ее сиськи (классные сиськи!).

Некоторую неловкость я почувствовал лишь в тот момент, когда она полюбопытствовала, каким образом я зарабатываю себе на жизнь. Я не стыжусь своего занятия, но знаю, что многие люди воспринимают подобные вещи довольно странно. Короче говоря, я солгал ей, назвав себя работающим не по найму снабженцем. Название не вполне понятное и весьма скучное — подобно консультанту по менеджменту или государственному гражданскому служащему, — и люди, услышав его, чаще всего переводят разговор в другое русло.

Когда ужин был съеден, а две бутылки вина опустели, я предложил пойти ко мне и выпить еще чего-нибудь (позаниматься сексом), но Мэл на эту удочку не попалась.

— Мне очень понравился вечер, — сказала она. — Не хочу его портить.

Портить?

— Послушай, возможно, ты что-то неправильно понял, но я не из тех девиц, которые прыгают к парню в постель на первом же свидании.

Какая нелегкая принесла тылового офицера в такой риск – на передовую, но он возник и сказал:

– Что ж это пушка у вас по одну сторону дороги, а вы – по другую. Не пойдет. Надо ход сообщения через шоссе продолбить.

Ну, мы кайло в руки и по очереди: тук-тук! А шоссе, оно и есть шоссе, да еще мерзлое. Долго мы тукали, кой-чего прорыли. Немец нас и засек! Кто-то из пулемета в сторону немца пострелял, чтобы ствол ржавый стал как новенький. Кто-то сползал на нейтралку за брюквой да мороженой картошкой – мы ее в жестяном чехле от немецкого противогаза пекли, выпуская дым между четырех стен непокрытого литовского сарая.

Поматерили на ночь офицера того тылового, снял я один валенок с ноги – чирьи донимали, свернул змейкой свой ремень, в ушаночку его – вот тебе и подушка! Под ушко! А ушаночка у меня была – загляденье! До сих пор не знаю ее происхождения: зеленого сукна, с серым, как на полковницких папахах, каракулем. Ни на ком больше таких не видывал, как приснилась!

Ну вот, дальше уже покойник рассказывает. Я спал. Что прилетело – снаряд, мина ли, но когда это что-то угодило в гусеницу на нашей землянке и взорвались все штук сорок гранат, наверное, это было предвестием ядерного взрыва. От часового Володи Бычкова руку только нашли и захоронили. Телеграфные столбы дыбом. Обдало огнем, и наступил мрак и глухая тишина. Куда-то я бежал в безумии, куда-то меня вели, потом везли. Потом я очнулся, когда мне раздирали глаза и светили в них фонариком – я чувствовал свет. До сих пор чувствую.

Потом я лежал в госпитале среди таких же глухих, слепых и заикающихся после контузии солдат в литовском селе, в совхозном свинарнике.

Меня водили на промывание глаз, кормили все больше манной кашей на воде, и был я долго совсем глухим, пока как-то утром не донеслись до меня первые после смерти звуки человеческого голоса – политрук зачитывал в палате газету.

С тех пор я напрочь не слышу шепота! И теперь – семейный секрет! Лидочка моя всегда мне свое мнение о чем угодно высказывает именно на ушко и именно шепотом. Я киваю головой в знак полного согласия – я ведь не скажу ей, что я не слышу. Это продолжается сорок четыре года.

Когда я сбежал из госпиталя и снова попал в свою часть, солдаты, которые после того взрыва разбирали оставшееся от нашей землянки, рассказали, что моя знаменитая чуть ли не полковничья шапка-ушанка и ремень в ней оказались разорванными в клочья. Видимо, Господь велел мне сползти с нее во сне чуть в сторону. Ровно настолько, чтобы не разнести в клочья мою тогда неверующую башку.

Ну скажите теперь, надо было вам знать об этом фронтовом мимолетном (мимо пролетело!) эпизоде? И пусть все неприятное, что было моей жизнью, а вам до лампочки, так и останется для вас всего лишь книжкой.

Этот колоколОбо мне,Этот вечный огоньМой,Это я пропал на войне,Это я не пришел домой.Маскхалата белый сатинИскупался в крови,В крови!Как же я дожил до седин,До твоей и моей любви?А на Волге мороз жесток,И деревня лучину жжет,И девчушка – восьмой годок –Не меня, а гостинца ждет.А за ставнями – ни огня,И до станцииДень ходьбы!Все же ты дождалась меня,Вот такой поворот судьбы.

«Мордой не вышел»

Присесть у бережка. Раскрутить и подальше забросить удочку. Вода от грузила пойдет кругами, успокоится, и вдруг поплавок задергается-задергается, тут не прозевай – тяни.

И потянутся одно за другим воспоминания, совсем свеженькие, а то и давние, илистые, те и вовсе из-под коряги вытягивать. Так и вспомнится – что вспомнится, жизнь-то, слава Богу, долгая, а что и забудется, а что и вспоминать – время терять, само потеряется.

Вот как-то, уж несколько книжечек тоненьких у меня было, так, малоценка, и написалась вдруг первая песня. Собственно, я и не гадал, что это стихотвореньице о девушках в подмосковных текстильных городках, ожидающих солдат из армии (тогда Никита Хрущев решил было под ракеты обычную армию сократить чуть ли не вовсе!), станет песней.

Ну, стихотворение как стихотворение. Ну не едут солдаты домой и не едут.

Водят девки хоровод,Речка лунная течет,Вы, товарищ Малиновский,Их возьмите на учет.

Примечание: девки – это девочки, понятно, а товарищ Малиновский – тогдашний министр обороны.

А другой товарищ, Борисов, редактор всегда какой-то чересчур шумной газеты «Московский комсомолец» (и до сей поры все комсомолец), уже в гранке возвратил мне этих неутешенных ткачих. Не пойдет! (Спасибо, что не пошло!)

Откуда ни возьмись, как в сказках сказывается, встретился мне в коридоре уже знакомый молодой композитор Ян Френкель. И забрал у меня эту гранку с текстом. Так взял, на всякий случай. А потом, когда сыграл мне музычку, такой подкупающий простотой русский вальсок, я понял, что это – может быть, песня, а в песне, тоже понял, придется уволить министра обороны. И уволил. И получилось:

Ходят девочки в кино,Знают девочки одно –Уносить свои гитарыИм придется все равно!

Говорят, что девочки пели: «Уносить свои гитары не придется все равно!» и плакали, но песня покатила и стала сразу знаменитой.

Когда я, может быть, и еще какую свою песню обзову знаменитой, не подозревайте меня в хвастовстве – я потом написал много таких песен, но я только их написал, а знаменитыми сделали их вы, ваши близкие – народ. Так что, если кому я и благодарен за них, так это вам. Ну, и продиктовавшему их мне Господу Богу. С Богом у меня отношения особые. С детства живущий вне всяких религий, я, тем не менее, в трудные минуты жизни обращался за помощью к Богу, и каждый свой новый день я начинаю с благодарственного слова к Нему. «Отче наш, иже еси…»

Шел 1961 год, и положение с песней в стране и на радио было и сложнее нынешнего, и проще. С одной стороны, редакторы бдительно охраняли место своей задницы на казенном стуле, придиркам конца не было, а с другой – в песне работали такие гиганты жанра, как Марк Фрадкин, Соловьев-Седой, Никита Богословский, Колмановский и Мокроусов, Новиков и Оскар Фельцман. Попробуйте не принять у них новую песню! Список же мой, как и всякий другой, можно бы и продолжить. Например, Андреем Эшпаем и Александрой Пахмутовой.

Система прохождения была и вовсе простой: редакция одобрила – завтра запись (джазик играет, певец поет, на раз!), в воскресенье – в эфире! И если вам пришлась песня по вкусу, то через какую-то неделю ее и вся страна поет вместе с вами!

Вот именно так, через неделю, у меня и случилось с «Текстильным городком». Вечереет. Курский вокзал. Хочу разменять пять рублей на мелочь для автомата. Подхожу к ларьку, свет горит внутри, а там продавщица с подружкой лялякают.

– Пирожное эклер, пожалуйста. – Она протягивает пирожное на бумажке и, пока сдачу считает, поет. Что бы, вы думали, поет? Ну конечно, нашу с Френкелем новенькую песенку. «Текстильный городок»! Вот так: «Незамужние ткачихи составляют большинство!» Удар в самое сердце. Первая моя песня!

Надо сказать, что когда спел песню Кобзон (в данном случае он употреблен всуе) – это еще полдела. Вот когда ее споете вы, можно праздновать победу.

Я и праздновал! Наклоняюсь к окошечку и этак, не без хвастовства, продавщице:

– Эту песенку, между прочим, написал я! – Прямо с этим зощенковским «между прочим» и говорю!

– Да? – Она посмотрела на меня как на сумасшедшего. – Мордой не вышел!

И, представьте, не было обидно. Я получил за жизнь столько признательности, человеческой любви и благодарности, и от исполнителей, и от вас – на троих бы хватило, но дороже этого «мордой не вышел», мне кажется, не было.

Вот что выудил я сразу, навздержку, едва закачался поплавок. И первый мой человек в мире музыки, Ян Френкель, вспомнился; его уже нет, но не знаю, как сложилась бы моя судьба без нашей встречи в коридоре «Московского комсомольца». Он был очень талантливым мелодистом, тактичным и обходительным человеком в жизни – из тех людей, у которых не бывает врагов. Я обязан ему такими вечнозелеными нашими песнями как «Любовь – кольцо», «Что тебе сказать про Сахалин?», «Обломал немало веток», «Как тебе служится?», «Вот так и живем…» и другими. И несмотря на то, что он, а не я первым своротил с дороги нашей и человеческой, и творческой дружбы, воспоминания мои о нем светлы. И выветрился весь мусор, и остались только чувства дружбы и благодарности за подаренную мне радость долгой жизни в прекрасном.

«Магадан»

Когда я случайно пришел в Песню, в ней был расцвет! Уже отзвучали замечательные песни на стихи Михаила Исаковского, их нельзя было не взять для себя за образец: от народа шел, от частушки, запомним! Хороши были и песни Алексея Фатьянова, и Михаила Матусовского. И знаменитый винокуровский «Сережка с Малой Бронной». Зацепиться было за что. Но основная песенная продукция была недоброкачественной – пафосной и конъюнктурной. Бесконечные песни о партии, комсомоле и Родине, а чуть раньше – вообще о Сталине, чаще всего холодные, продиктованные проходимостью, бронебойностью темы.

Конечно, уже начинался милый моему сердцу Булат, и не помню, может быть, были, но я их еще не знал, Высоцкий с Галичем. С Сашей Галичем впоследствии мы были коротко знакомы, и он не раз радовал мой дом своим присутствием и несравненным поэтическим даром.

Но – это все песенная поэзия иного рода.

Однажды среди гостей в моем доме, когда мы принимали Галича, был и хороший, даже скажу замечательный поэт Александр Межиров, не так давно рекомендовавший меня в Союз писателей, что и было осуществлено. Галич был в ударе: «И стоят по квадрату в ожиданье полки: от Синода к Сенату, как четыре строки». Успех был на уровне триумфа.

Назавтра Межиров позвонил: «М-Миша, – сказал он, как всегда заикаясь, – вы извините, что я вчера ушел не прощаясь. Не мог больше слушать это графоманство!» Я не сказал ему: «Вы ошибаетесь, Александр Петрович!» Я сказал, в обиде за Сашу Галича, хуже: «Да никто и не заметил, что вы ушли!» Неинтеллигентно, но поделом!

Хочу заметить, что впоследствии Александр Петрович Межиров понял, что ошибается, собрал коллекцию всего Высоцкого, потом всего Вертинского. Ну, а Галича, Александр Петрович, и сам Бог велел!

Но это, повторяю, все песенная поэзия иного рода. А в той, массовой, для миллионов, песне, куда я, собственно, нечаянно и заглянул на огонек, господствовали холодок и пафос. Например, известнейшая песня о школьной учительнице:

И ты с седыми прядкамиНад нашими тетрадками,Учительница первая моя.

Знаменитая песня, но при чем тут седые прядки? – подумалось мне. Прядки-тетрадки! А если поискать другие слова о первой учительнице? И я, стараясь почеловечней, написал о своей учительнице (музыка Яна Френкеля).

Анна Константиновна!Вам за давней давностьюИ не вспомнить неслухаС челочкой торчком!Шлю Вам запоздалоеСлово благодарностиЗа мои чернильныеПалочки с крючком.Ах, как годы торопятся,Их с доски не стереть!Ну давайте,Давайте попробуемНе стареть, не стареть!

И я вспомнил свою первую учительницу (мне было восемь лет, а ей всего шестнадцать. Она еще жива!) и едва не расплакался. Может быть, так нельзя о себе, но впредь всегда я ставил перед собой эту задачу: если потянет заплакать или улыбнуться, значит, написано не зря.

И еще я понял, что, кроме искренности, массовая песня должна нести в себе и житейские подробности, если хотите, приметы киношного неореализма – он уже был, и его не надо было выдумывать. Сознательно или нет, просто по причине, что я такой, а другого меня не существует, моя поэтическая интонация в песне стала доминирующей. Массовая песня – это я тоже понял – совсем иное дело! Вот, скажем, тот же Александр Галич, написавший «Я научность марксистскую пестовал, даже точками в строчках не брезговал», в других своих, более известных, песнях писал: «Плыла, качалась лодочка по Яузе-реке» или: «До свиданья, мама, не горюй, на прощанье сына поцелуй!» Два совершенно разных способа писать песни! Вот параллельно с этой «лодочкой по Яузе-реке» и возникло множество моих популярных песен 60-х и 70-х годов.

А к той, другой, хоть и замечательной, но другой песне я не приближался сознательно – в ней такие самостоятельные поэты работали, не подражать же! Не становиться же в хвост. Правда, одну песню наподобие я попытался написать. Она называлась «Магадан», в ней я спрашивал, почему благополучный Саша Галич поет вместо меня о тюрьме, почему ему «мое больное болит», и он часто перед своим выступлением у нас просил меня спеть «Магадан», что я и делал, почему-то сильно смущаясь.

Позвонили, а хозяйка не спит,И варенье на столе, алыча,Колесо магнитофона скрипит,И на блюдце догорает свеча.Я орешки, не баланы, колю,Я за песенкой слежу втихаря,Навещает баритон под «Камю»Отболевшие мои лагеря.Я сосновые иголки сосал,Я клыки пообломал об цингу,Спецотдел меня на волю списал,Только выйти я никак не могу.Ой, прислушайся к ветрам, баритон,Разве север нам с тобой по годам?Лучше в поезде Москва – Балатон,Чем в столыпинском опять в Магадан.А гитара, как беда, через край,Не прощает ни чужих, ни своих.Ну уж ладно, поиграй-поиграй,Я уж ладно, отсижу за двоих.

«Портвейн три семерки»

А как в 1999 стало сердце защемлять, аж грудь – на разрыв, подумал: ну вот, весь я и уложился в три четверти двадцатого века. Ну, крепись, скрипи, а хоть как-то до этих трех колесиков 2000-го дотяни – целый ведь век прибавляется. А какое там «тысячелетье на дворе»? – какая разница, пусть другие спорят. Мой счет на дни пошел, да я и раньше тысячелетиями не считал.

И вот вкатился на этом трехколесном велосипеде в январь, да и в февраль. Верно, не на велосипеде, а на больничной каталке, да на чем нас не возили?

Вертится колесная резина,Подминая время, как траву,Неприятным запахом бензинаДышит век, в котором я живу.

Пахло бензином и в воронке, на котором привезли нас на суд летом 1947 года. Это был никакой не фургон с надписью «Мясо», брали в то время уже штучно, и черных воронков хватало, и каждому в кузове – отдельная камера. Теснота жуткая, душащая, но переговариваться можно. А сзади – еще одна дверь на засове, а за ней – два вооруженных охранника. Серьезный криминал везут! Враги народа. Позволили себе друг с другом, да за водочкой, да о чем им вздумалось, вслух разговаривать. Ладно бы не вслух. Думаю, да нет, знаю, что даже глухонемых за разговоры сажали. Наверное, просто стукач должен был быть с сурдопереводом.

Ну, привезли: «Выходи по одному! Руки за спину!» Выходим, а там двор молодым народом запружен – с цветами, с гостинцами, знакомые, неизвестные – первознакомство с популярностью.

– Свидетель Домбровский!

Твою мать! И сколько же подобных ужасных вечеров я должен вынести, чтобы получить возможность залезть к тебе в трусики? — подумал я, но вслух не произнес ничего подобного, приняв решение сегодня ограничиться лишь поцелуем, объятием и поглаживанием ее по заднице (классной заднице!), а еще прижиманием к ее сиськам (классным!).

Отсутствует. Справочка: «В настоящее время находится на лечении в городе Сочи».

– Свидетель Шапошников!

Я не был уверен в том, что после сегодняшнего облома желаю продолжить встречаться с Мэл, но до одури ее хотел, поэтому на следующем свидании купил ей сахарной ваты и билет на электрический автомобильчик с бампером, потом леденец в Випснейде, потом пакетик жареных орешков перед чертовыми «Мизераблями».

Отсутствует. И тоже справочка. Эти оба – стукачи, сочинившие для них дело. Своих они при дневном свете не показывают: нечистая сила!

А после всего этого она заявила, что не любит ни театров, ни аттракционов, ни зоопарков, что сходила со мной и туда, и туда, и туда лишь потому, что подумала, я сам от них в восторге. Я только собрался прикоснуться к ней, как она сказала, что согласна пойти ко мне и попробовать того — как я ей описал — обалденно вкусного вина (заняться со мной сексом).

Два дня шло перемывание наших разговоров: хвалили – не хвалили, клеветали – не клеветали. На второй день посоветовались где надо, и обвинитель попросил каждому из нас по 5 лет лишения свободы – больно уж мизерны были успехи судебного разбирательства. Но не выпускать же! И суд расщедрился и дал больше того, что просили: по 6 лет плюс 3 года поражения в правах. Этот довесок оказался потом, может быть, еще болезненнее, чем срок. В лагере все сидят и сидят, все – бесправные. А на воле с этим довеском на тебя все кадровики как на волка недостреляного смотрят: место было, да, знаете, занято, сплыло. Именно волчий билет! Что ж, всю шерсть пришлось ободрать об эти препоны и засады.

Не знаю почему, быть может, из-за того, что мне пришлось так долго — а именно несколько недель — ждать этого ключевого момента, но она разогрела меня до такой степени, что я чуть умом не тронулся. Не представляю, как подобное выносил мой папаша, а с ним и все его поколение, им ведь приходилось ухаживать за предметом обожания целую вечность, и лишь после этого представлялась возможность этот предмет только понюхать. Удивительно, как они не взрывались в то мгновение, когда их красавицы наконец-то начинали перед ними оголяться, и понятно, почему они так часто в те дни воевали. Наверное, и я после столь жутких издевательств воспылал бы желанием прикончить парочку китайцев.

И там, на повале, жить как-то можно. Только вот парикмахер у меня сапожки мои армейские на воскресенье как попросил – бритвы ехал точить в женский лагерь, – так я и остался босым и все лето 1948-го ходил в лес, по болоту, в чунях с пайпаками. Это бесчеловечное сооружение описывать не стану, пусть останется в Музее ГУЛАГа (вот бы такой открыть!).

Короче говоря, мы начали заниматься с Мэл сексом — помногу, по-разному, с оглушительной страстностью. С того момента встречаться мы стали регулярно — то у нее, то у меня дома — и месяца два-три видели мир в розовых красках. Я как последний дурак таскал ей цветы и прочую ерунду, а она с удовольствием отдавалась мне еще и еще. Даже вне постели мы вполне неплохо с ней ладили, на что я никак не рассчитывал.

Но и в моих хромовых лес пилить – удовольствие сомнительное. Особенно в новых квадратах, куда еще только мы прошли сквозь тьмы мошкары, а из техники только пила лучковая. Гнись в три погибели, а шесть кубометров леса настриги для любимой родины.

Однако проходит время, и Мэл заводит песню о том, что она, мол, «ничего обо мне не знает» и о подобном вздоре, — после пары месяцев знакомства девчонки постоянно заговаривают о таких вещах. Меня опять одолевают сомнения. Я уже солгал ей о том, чем занимаюсь, давать задний ход и рассказывать о своем истинном занятии мне страшно не хочется. И вовсе не из принципа (я не такой болван), а потому что если с самого начала ты выбираешь один путь и целенаправленно продвигаешься по нему вперед, то когда вдруг решаешь попятиться назад и что-то изменить, непременно увязаешь в каком-нибудь дерьме, а в итоге плюхаешься в него физиономией. Я знаю об этом из собственного горького опыта. В каждой лжи есть доля правды, и если просто держаться за эту правду, то можно долго оставаться на плаву.

И вот живу я, хоть и на нитроглицерине, а в сентябре может стукнуть и 77. Еще одна семерка – и портвейн!

Песне-графия

Вот я и говорю Мэл, что работаю в сфере снабжения и что далеко не все товары, с которыми мне приходится иметь дело, легальные, что большинство из них не облагаются налогом на добавленную или приращенную стоимость, а некоторые — это вообще те, что падают с открытых товарных вагонов.

Необычная протокольная эта глава – для меломанов, для фанатиков и статистиков. Попробую просто вспомнить песни: какие и с кем написаны, ну, хоть что вспомнится, и перечислить их чисто по названиям. Чтобы знать вам, с кем дело имеете. Конечно, это произвольная выборка, сиюминутная, потому что песен написано за сорок лет работы, может быть, и тысячи. Сам не знаю. Да и поклонюсь заодно музыкантам.

— Я привык держать подробности своих дел в большом секрете и практически ни с кем ими не делюсь, — говорю я ей.

Итак, вспомним вместе:

Я уверен, она слышала от парней в кабаке, что я тип сомнительный, но уверен также и в том, что ничего конкретного ей не известно. Поэтому, так как я считаюсь ее дружком, а парни из кабака… Ну, это просто парни из кабака. Мэл хоть и не вполне удовлетворена ответом, но в течение последующей пары месяцев больше не поднимает вопроса о моей работе. Однако я знаю, что по прошествии этого времени она обязательно к нему вернется.

ТЕКСТИЛЬНЫЙ ГОРОДОККАК ТЕБЕ СЛУЖИТСЯ?ЛЮБОВЬ – КОЛЬЦООБЛОМАЛ НЕМАЛО ВЕТОК…ЧТО ТЕБЕ СКАЗАТЬ ПРО САХАЛИН?КТО-ТО ТЕРЯЕТ…ВОТ ТАК И ЖИВЕМС Яном Френкелем

— Что ты имел в виду, когда сказал, что не все товары, с которыми тебе приходится иметь дело, легальные? Надеюсь, это не наркотики?

ИДЕТ СОЛДАТ ПО ГОРОДУДЕТЕКТИВКОГДА МОИ ДРУЗЬЯ СО МНОЙНА ДАЛЬНЕЙ СТАНЦИИ СОЙДУНАЗОВИ МЕНЯ КРАСАВИЦЕЙПО СЕКРЕТУ – ВСЕМУ СВЕТУ!С Владимиром Шаинским

И все в таком духе.

А ПАРОХОД КРИЧИТ «АУ!»УХОДИТ БРИГАНТИНАС Никитой Богословским

— Нет, не наркотики. А то, что не все товары легальные, означает: почти все нелегальные. Вернее, абсолютно все, но беспокоиться тут не из-за чего, поверь. Я просто выбиваю кое-какие вещички из неких вполне порядочных ребят. Только ни о чем не волнуйся.

ХОДИТ ПЕСЕНКА ПО КРУГУНА ТЕБЕ СОШЕЛСЯ КЛИНОМ БЕЛЫЙ СВЕТС Игорем Шафераном и Оскаром Фельцманом

Однако она волнуется.

МЫ ВЫБИРАЕМ, НАС ВЫБИРАЮТС Эдуардом Колмановским

Поэтому начинает наводить обо мне справки у тех, кто о моем деле не имеет ни малейшего представления, но счастлив высказать свои догадки, или у тех, кому вообще на меня наплевать, но кто рад выслушать Мэл. В итоге у меня не остается другого выбора, как рассказать ей правду.

ЖИЛ ДА БЫЛ ЧЕРНЫЙ КОТС Юрием Саульским

Естественно, не всю правду (я не такой болван), а очередную ее версию, изрядно смягченную и видоизмененную, такую, какая сможет наконец заткнуть Мэл рот. Я говорю ей, что случайно познакомился и связался с несколькими ребятами, которые воруют разный хлам со складов, фабрик и из магазинов, и что если она не перестанет донимать всех и каждого своими глупыми расспросами, то скоро я за это здорово поплачусь.

АЭРОПОРТНА РУКЕ ТРИ ЛИНИИА В РЕСТОРАНЕХОЧУ БЫТЬ ЛЮБИМОЙПОГОДА В ДОМЕДО СВИДАНЬЯ!ОБИЖАЮСЬСЕНСАЦИЯ В ГАЗЕТЕИ ЕЩЕ С ДЕСЯТОК ПОПУЛЯРНЫХ ПЕСЕНС Русланом Горобцом

Естественно, Мэл огорчилась, но, как ни странно, отнюдь не по тем причинам, по которым я думал. Ее не расстроил тот факт — точнее, не особенно расстроил, — что я занимаюсь воровством, она обиделась, что я так долго держал ее в неведении. Я наврал ей, и это, по мнению Мэл, было самым ужасным во всей неприглядной истории. А я не считаю, что врал, я просто не сказал правды и готов поспорить, что это совершенно разные вещи. Но Мэл не согласна.

ПАРОХОДЫНА НЕДЕЛЬКУ, ДО ВТОРОГОБАЛАЛАЙКАС Игорем Николаевым

В последующие две недели мы только и делали, что скандалили, потом какое-то время вообще друг с другом не разговаривали. Должен признаться, меня это не сильно тревожило (о шоколаде, «Тэйк Зэт» и ее предках я в любой момент мог потрещать и с кем угодно из парней в кабаке). Думаю, нас свело повторно только желание опять позаниматься сексом или даже не свело, а побудило меня однажды субботней ночью после закрытия кабака еще раз к ней прийти.

И ЕЩЕ ДО СТАРОСТИ 200 ЛЕТПРОВИНЦИАЛКАС Вячеславом Малежиком

БАНЯСЕМЕЙНЫЙ АЛЬБОМС Давидом Тухмановым

Я явился с «Мадрасом» — ужином, заказанным в ресторане, — и травкой, прошел в комнату и уселся за стол, дожидаясь момента, когда можно заявить «чаем сыт не будешь, подавайте любовь».

ПО ГРИБЫКАК ТЕБЯ ЗОВУТ?КАК ХОРОШО БЫТЬ ГЕНЕРАЛОМ!С Вадимом Гамалия

Я сказал, что ворую не постоянно и только потому, что пока не нашел подходящей работы и должен на что-то жить, попросил ее ни о чем не беспокоиться — главным образом так как меня ее беспокойство начинало доставать.

МЕЧТА СБЫВАЕТСЯЗЕРКАЛОС Юрием Антоновым

— Я не планирую заниматься этим бизнесом всю свою жизнь, — сказал я. — Дай мне еще один шанс. Я был вынужден принять предложение этих ребят, потому что пока не нашел приличной работы.

ПРОВОДЫ ЛЮБВИС Георгием Мовсесяном

Таким вот образом мы и пришли к следующему соглашению: она прекращает вновь и вновь и вновь и вновь и вновь и вновь и вновь и вновь и вновь и так далее приставать ко мне с вопросами о моих делах, а я с удвоенными усилиями начинаю искать подходящую работу, чтобы побыстрее завязать с «грязными аферами».

ПЛАТОКПОДОРОЖНИК-ТРАВАЗДРАВСТВУЙ И ПРОЩАЙ!С Сергеем Муравьевым

Наверное, излишне говорить, что ни Мэл, ни я и не собирались выполнять данные обещания.

ХОЧУ В КРУИЗВИТЕКУЛЫБНИСЬ, РОССИЯ!ПРИХОДИЛА ПОДРУЖКАС Игорем Демариным

Так прошло четыре кошмарных года, в течение которых мы расходились и сходились так много раз, что порой я забываю, встречаемся ли мы или уже нет. Поэтому и ее нынешнюю истерику я воспринимаю относительно спокойно. Утром, как всегда, явлюсь к ней и все улажу.

ЛЕСОРУБЫМОРЯК ВРАЗВАЛОЧКУС Аркадием Островским

Никаких проблем.

ПРИЗНАНИЕ В ЛЮБВИС Серафимом Туликовым

Только вот сегодня ночью, похоже, мне опять придется самоудовлетворяться.

ТРИ МИНУТЫБАРХАТНЫЙ СЕЗОНКОРОЛЬ СОЧИНЯЕТ ТАНГОВ ЗАБРОШЕННОЙ ТАВЕРНЕНАКРОЙ МНЕ ПЛЕЧИ ПИДЖАКОМИ ДРУГИЕ ПЕСНИС Раймондом Паулсом

ВОЗЬМИ МЕНЯ С СОБОЙ!С Алексеем Мажуковым

5

Блестящие планы: номер один

РИТА-РИТА-МАРГАРИТАСТЕНАКАБАКМУЖИКИПРОСТИ МЕНЯС Аркадием Укупником

Нет в жизни ничего более красивого, чем блестящий преступный проект; он представляет собой поистине произведение искусства. Когда я слышу о прекрасно продуманном, тщательно просчитанном и идеально претворенном в реальность преступном плане, у меня волосы на голове встают дыбом. Есть в этих планах нечто такое, что несравнимо со всеми остальными явлениями нашей каждодневной жизни.

БАТЮШКАПОЛКОЕЧКИУЗЕЛКИС Сергеем Коржуковым

Само собой, любая отличная идея приводит меня в восторг, даже если речь идет не о преступлениях. Перед тем парнем, который в состоянии придумать, как удобнее открыть жестяную банку с джемом, и заработать на этом миллион, я тоже с удовольствием сниму шляпу, но все же подобные идеи уступают в гениальности идеям преступным. Наверное, все дело здесь в том, что помимо мозгов и развитого воображения — которые важны для генерации любой умной мысли — создание криминального плана требует еще и огромной храбрости. Вот в чем разница.

ВАРЕНИКИ С ВИШНЯМИС Александром Лукьяновым

ПОЧЕМУ Я СКАЗАЛА ВАМ НЕТЯ ВАС ЛЮБЛЮСУДАРЫНЯС Игорем Азаровым

Возьмем, к примеру, знаменитое ограбление поезда, ведь задумка была потрясающе замечательной. Только представьте себе: в поезде миллион фунтов отжившими свой срок купюрами, которые нужно сжечь, а из охраны всего лишь два почтальона! Невиданная отвага людей, совершивших ту кражу, сделала их известными на всю страну. Ужасно, что всех их поймали и дали по тридцать лет каждому, тем не менее они вошли в историю. Одно название «Большое ограбление поезда» говорит само за себя. Здорово, черт возьми!

МОСТ КАЧАЕТСЯПЕСНИ АНКИ-ПУЛЕМЕТЧИЦЫВОСЕМЬДЕСЯТ ПЕСЕН (ВСЕ!) ГРУППЫ«ЛЕСОПОВАЛ»С Сергеем КоржуковымАлександром ФедорковымИльей Духовными Русланом Горобцом

Конечно, не все гениальные преступные планы, подобно этому, оцениваются по достоинству. А чтобы родить блестящую идею, не обязательно быть семи пядей во лбу. К тому же многие классные задумки не умеют грамотно реализовать, и все летит к чертям собачьим.

И давайте причтем еще 80 песен, которые вылетели из памяти, извинимся перед авторами музыки и исполнителями за мою забывчивость. Так ведь в прошлой главе у нас и алиби. Помните про три семерки?

Вот вам подходящий пример. Одного моего приятеля — а если быть более точным, никакой он мне не приятель, я считаю его полным придурком, — в общем, этого парня, Норриса, посетила как-то раз одна весьма интересная мысль (да, кстати, на самом деле его звали не Норрис, я изменил имена всех людей, упомянутых в этой книге, чтобы никого не подставить). Норрис спал с одной девицей, которая работала в агентстве по недвижимости, по-моему, ее имя Венди, но все из тех же соображений условимся называть ее Паулиной.

Чужая судьба

Возможно, Паулина была слепой или не в своем уме, раз позволяла такой мерзости, как Норрис, к себе прикасаться, а уж тем более раз занималась с ним извращениями, которые он — я в этом уверен — обожал. Но все это не относится к моему рассказу, я просто хочу немного описать вам ситуацию. Скажу честно, если бы я был девчонкой, не взглянул бы на этого Норриса, даже если бы он горел ярким пламенем в темную-претемную ночь, но женщин не поймешь, я уже говорил.

Что было бы со мной, к чему бы привела меня приключенческая моя судьба, если бы случайно не столкнула меня с Песней?

Короче, после того как Норрис отбыл срок за кражу и предки сказали, что не желают его больше знать и видеть в своем доме (я нахожу их поступок чистой воды наглостью: как они могут на что-то жаловаться, если сами произвели Норриса на свет?), он снял в одной ночлежке кровать с завтраком. Приводить туда кого бы то ни было, в особенности женщин, после десяти вечера запрещалось. Строго-настрого. К Паулине они тоже не могли ходить, потому что она жила с родителями, а те, увидев его единожды, тут же, как и абсолютное большинство окружающих, нашли его полным придурком.

Одно время на Гидрострое отвечал я за снабжение – стройматериалы, железяки, бетон, цемент и всякое. Общеизвестно, что вокруг большого строительства, особенно строек коммунизма, быстренько так вырастали и теперь растут симпатичные поселки коттеджей. Да, хозяева из начальства запасались оправдательными бумажками – «куплено» и номер квитанции.

Так что Паулина приспособилась красть в агентстве ключи от пустых домов и квартир, чтобы днем и по вечерам встречаться там с Норрисом и заниматься с ним ужасным сексом. Тут Норрису в голову и пришла идея делать с ключей копии, а потом, недельки через две после въезда в жилье новых хозяев, наведываться к ним и обчищать.

А ведь все прекрасно понимали, что прилипло казенное, по-пафосному общенародное! И оступись я хоть полраза с моими шиферами и кровельными железами, растворился бы навсегда, как в соляной кислоте, на свежем таежном воздухе ГУЛАГа.

План неплохой, и если бы Норрис заявлялся в дома спустя более приличное время после вселения в них людей, а также если бы перед уходом создавал видимость, что проник через какую-то другую дверь, не через парадную, или через окно, то вскоре мог бы прилично обогатиться. Ему следовало входить в дом, брать все, что нужно, имитировать взлом — который всегда представляет собой самую опасную и шумную часть грабежа — и быстро сматываться.

Сидел со мной один бывший офицер, военпред в начале войны, по имени Феликс. Принимал себе в скромном звании самолеты с госзаводов, разумеется, в тылу. И как-то за выпивкой, а мог вполне и без выпивки, сказал: «Американцы – это друзья до первого милиционера! Какие они нам друзья?»

Нет же, Норрис, этот великий знаток своего дела, до столь простых хитростей не додумался. Он заявляется к только что поселившимся под новой крышей недоумкам буквально на следующий же день, решив, что уносить их имущество удобнее, пока оно еще не распаковано. Добро пожаловать в новый райончик!

Как это стало известно органам, СМЕРШу – ума не приложу. Ведь всего человек пять и слышали! Скорей всего, все пятеро наперегонки и настучали.

Семейство, поужинавшее в каком-то кафе неподалеку, возвращается домой и видит, что половины нажитых честным трудом вещичек и след простыл, и при этом не обнаруживают ни единого следа взлома. Естественно, подозрение мгновенно падает на Паулину.

А дальше – наручники, трибунал, «Выражал неверие в прочность антигитлеровской коалиции» – и червончик. Было это в 1943 году на Кубани. А в 1946-м, кажется, уже в Фултоне Черчилль выступил со своей поджигательской речью и полностью подтвердил слова моего старшего лейтенанта.

Ладно, черт с ним, со сроком, но ведь мог же этот Норрис хотя бы заднюю дверь оставить открытой. В таком случае все подумали бы, что жильцы, не привыкшие к новой хате, сами допустили эту оплошность.

Ну, выпускайте этого провидца из ваших лагерей, орден ему – он же как в воду глядел, ясновидящий, он же вас предупреждал! Какой там! В это время он дошел уже от пеллагры и лежал в морге, холодненький, и нашел в себе силы, счастливец, пошевелить рукой при поверяющих: живой! Его в больничку, прикормили, хвойным отваром отпоили, и стал парень экономистом. Я чужие судьбы стараюсь не описывать, но пишу о нем как бы в проекции на себя.

В общем, Норрис обчищает подобным образом два дома в неделю, и после тридцатиминутной беседы представителей уголовного розыска с разражающейся рыданиями Паулиной нашего героя благополучно сцапывают. Вскоре после этого Паулина рвет с ним.

А экономист в лагере – элита, близок к самому начальнику, цифры наверх передает: столько-то лесу нарубили, столько-то вывезли. Жонглер: может все показать, может заначку оставить, а то и вовсе стоящий на корню лес в победную реляцию пятилетки оприходовать.

Вообще-то не таким уж и гениальным был план, но и он при другом раскладе мог бы принести неплохой доход.

В общем, остаток срока, до 1952 года, этот, предсказавший, что американцы – суки, господин провел в лагере безбедно и, провожаемый дружескими платочками из конторских окошек, убыл на волю. Устроился быстро техноруком в какую-то артель и за свою, за чужую ли ловкость рук схлопотал еще ровно десять лет сроку. Итого – двадцать лет лагерей для одного, скорей всего, ни в чем не виноватого человека, не много ли?

Я и сам использовал пару раз в своей практике риэлторов, но совсем по-другому. Звонишь им, говоришь, что хочешь купить жилье, договариваешься о встрече. Агент показывает тебе выставленные на продажу дома, а ты прикидываешь, имеет ли смысл месяцев через несколько в них вернуться. Порой риэлтор даже рассказывает, где находится сигнализация, как пройти в дом через задний двор и отреагируют ли как-нибудь соседи, если сюда вдруг пожалуют грабители, или им наплевать, кто к тебе ворвался и что с тобой сделал. Конечно, это не копия ключей, тем не менее тоже не бесполезно.

Ну почему он не начал писать песни? Ну, написал бы сначала «Текстильный городок», а потом бы «Как тебе служится?» А там, глядишь, и пошло бы. Более или менее полный список песен смотри в предыдущей главе.

Нет, Господь Бог выбрал другого человека для этой миссии. А это, друг мой Феликс, не нашего ума дело!

Если же хочешь сделать дело побыстрее, можно сказать, что дом тебе подходит, связаться с его продавцами и тщательнее осмотреть, а заодно и составить в уме список подходящих вещей. Приехать за ними лучше всего в тот момент, когда хозяева направятся осматривать новое жилье, главное при этом — беспрепятственно проникнуть в дом и погрузить все в фургон. Кстати, в таком случае и соседи не обратят на тебя особого внимание — подумают, что вещи начинают потихоньку перевозить.

Два портрета

Разумеется, и этот план далек от совершенства, но, если ты катастрофически нуждаешься в деньгах, сойдет.

Комендантский лагерный пункт Усольлага упоминался мной в связи с моей романтической историей: Тала Ядрышникова. Там, кроме художественной мастерской, была еще Центральная культбригада – профессиональные артисты и музыканты (совсем недавно в ней сидел будущий Сталин, артист Алексей Дикий) и несколько бригад на подхвате для работ в городе. Туда же этапировали попозже и артистов разогнанного еврейского театра Михоэлса.

Идея же Норриса была довольно неплохой, и идея, и возможности — я про Паулину, работающую в риэлтерском агентстве, и про ее желание ему посодействовать. Но он сам все испортил. А если ты сам заваливаешь дело, то и твой великий план становится не стоящим тех умственных усилий, которые ты потратил на его создание.

В Соликамске сидели счастливцы до той поры, как наставала и их очередь отправляться почти на верную погибель в тайгу, как в топку.

По-настоящему грандиозен тот проект (в этом смысле сюда не подходит и «Большое ограбление поезда»), который безнаказанно претворяется в жизнь.

В нашей художественной мастерской, кроме пяти-шести профессиональных живописцев во главе со знаменитым Константином Павловичем Ротовым, была еще мастерская игрушек из папье-маше: куклы, лошадки-качалки и прочее. Этот товар марки «Усольлесотрест», а также копии картин для продажи в изосалонах областного города Перми («Рожь» и «Медведи» Шишкина, «Девятый вал» Айвазовского) требовали товарного вида – соответственной упаковки.

А все остальное равносильно появлению в Английском банке с водяным пистолетом.

Упаковщиком работал некий Елизар Нанос, ростовский еврей, бело-розово-лысый, с тонкой кожей, нос горбинкой, сероглазый, с жидкой, никогда не бритой растительностью. Окончив где-то в Литве религиозную школу, куда отдавала еврейских детей вся Россия, он хоть и работал экономистом, был авторитетом в синагогальных кругах города Ростова.

6

Свои первые 10 лет он схлопотал у наших щедрых хозяев еще до массовых репрессий тридцать седьмого, а когда почти все их отмотал, был зван чуть ли не на самый верх, и была ему предложена свобода и должность Главного еврея. «Я свой народ не предаю», – ответил этот неуступчивый человек. И писарь выписал ему следующий червонец. Тут я, как неофит, и мог его наблюдать.

Роланд — закоренелый арестант

Совсем недавно встречаю я в кабаке Роланда. Он входит и тут же заказывает пинту пива с таким видом, будто в местах не столь отдаленных никогда и не бывал. Так вот, значит, появляется он, получает пинту пива и, увидев меня, идет к моему столику.

— Здорово, Бекс! Как поживаешь?

Я не видел, как и где он молился, но жизнь и работа его проходили на моих глазах. Высокого роста, сутулый, он ходил быстро, иногда возникал со своей кружкой в столовой, хотя не ел, кажется, ничего лагерного, кроме селедки. Все другое ему тоже нельзя было есть, а мацу, которую синагога ему присылала к каждой пасхе, он обязан был экономить с тем, чтобы на всякий случай (а вдруг не дай Бог что!) осталась маца и на песах будущего года. Эта его религиозная ортодоксия не находила (теперь каюсь) отзыва в моей черствой зэковской душе, и вскоре он закрыл от меня свое кошерное сердце.

— Черт возьми, кто тебя выпустил? — смеюсь я.

— Я сбежал, вырыл подземный ход. Если кто-нибудь станет спрашивать, то ты меня не видел, лады? — отвечает он и садится рядом.

Естественно, мы оба шутим. Всем, кто знает Роланда, известно, что улизнуть он никогда ни от чего не может, что, даже если все тарелки будут разбиты, ему не избежать мытья посуды. Я интересуюсь, когда он вернулся.

Представьте, каким-то образом находилось время читать, и часто мне доставал книги Семен Семенович, пожилой «родский» вор в законе, человек во всех смыслах нетипичный. Воры, которых я знал и о которых продолжаю писать в песнях «Лесоповала», как правило, были неграмотны. И суеверны: они просили грамотеев писать им молитвы на марочках (носовых платках) и зашивали их в подкладку клифтов (пиджаков), иногда даже не умея прочитать саму молитву.

— В прошлую среду. Живу опять со своей прежней подругой.

— Да что ты? И она тебя приняла? — спрашиваю я.

Семен Семенович был из другой оперы. Он был щипач, карманный вор – самая элитная и уважаемая воровская специальность или квалификация. И какой же он был необычный щипач!

— Конечно. Сам знаешь, как это бывает.

В предреволюционное время он разъезжал по городам, куда собирался с гастролями великий Федор Шаляпин. Объясняю для не догадавшихся сразу: билеты на Шаляпина были дороги, и очередь к кассе состояла сплошь из обеспеченных людей. А поскольку в очереди стоял и рыжий Семен Семенович, другие очередники становились менее состоятельными. Но когда они это обнаруживали, Семен Семенович в купе мягкого вагона ехал уже в следующий шаляпинский город…

— Знаю-знаю.

Или на лекцию академика-химика, тоже великого Дмитрия Ивановича Менделеева, для профессуры. Семен Семенович был грамотен для того, чтобы читать рассказы Станюковича из морской жизни. Для того же, чтобы разбираться в структурных формулах, которые рисовал создатель знаменитой таблицы элементов, Семен Семенович подготовлен был слабо. Но зато успевал до перерыва, перерисовывая с доски формулы, облегчить сидящих слева и справа увлеченных господ профессоров на пару бумажников и золотых часов с цепочкой. Это получалось у него так органически, хотя лекция могла быть и о неорганической химии.

— М-да.

— Ну и?.. Все прошло нормально?

— Вполне. Были в моей жизни и гораздо более ужасные времена.

Попутно, только попутно вспоминаются мне люди, встреченные в лагере, и почему-то возникает тут же арестантский вагон с картины Ярошенко «Всюду жизнь». Да, всюду жизнь, господа! Жизнь и смерть.

Я чешу затылок, а он рассматривает игральный автомат.

— Понимаю, — говорю я.

Мариуполь

— А ты как? В порядке? — спрашивает Роланд.

— В полном. Жаловаться не на что, правда, не на что. Вернее, иногда я, конечно, жалуюсь, но это так, от нефиг делать.

Недавно вдруг стал возникать на телефоне город Мариуполь, родина предков моей мамы. Следопыты где-то раскопали, что давным-давно, чуть ли не в XIX веке, а точнее – в 1953 году я работал в этом городе на строительстве прорабом. Редактор местной газеты уважительно и чуть в восторженном советском духе интересуется: правда ли я возводил какое-то конкретное, чуть ли не городскую Доску почета, здание?

Некоторое время мы оба добродушно хихикаем, потом Роланд чешет голову, а я смотрю на игральный автомат.

— Так и встречаешься с той девчонкой, с Мэл? — любопытствует он.

Если насчет Доски почета, то едва ли, но жилые дома действительно строил, работая в строительном управлении металлургического завода им. Ильича. Все штукатуры и маляры, числом человек семьдесят, были в моем подчинении, дома сдавались с недоделками, к датам, под водочку, я ругался на планерках до хрипоты, чуть ли не громче всех, но числился всего-навсего маляром, так как моя волчья биография не позволяла кадровикам записать меня полноправным мастером.

— Да, так и встречаюсь.

Жилмассив располагался через балку от общежития, в котором я проживал с кем-то вдвоем, хотя и не могу вспомнить этого второго, а может быть, я его никогда и не видел. Была черная полоса моей жизни, только недавно оборвалась, рухнула любовная история – роман с чужой женой. Еще дымились руины, я был никому не нужен, и совершенно нету ну просто никакого имущества, даже орденов, отобранных гебешниками при аресте.

— Хороша телочка, хороша.

Зимой я скользил в тоненьких туфлях на кожаной подошве по замерзшему спуску балки. Второй пары обуви у меня, конечно, не было, это у Трампа – две пары ботинок. А на середине спуска был дом, и жила в нем симпатичная женщина, чья-то жена, и я никак не мог с ней познакомиться – прокатывался, как на лыжах, мимо, встречая ее чуть ли не каждое утро. Добился всего-навсего – она кивала головой в ответ на мое приветствие.

Теперь мы оба чешем затылки и рассеянными взглядами смотрим на игральный автомат.

Представляю себе разочарование мариупольских газетчиков, когда они узнают, какую жалкую полосу своей жизни зимой на 1954 год провел этот недавний сталинский зэк в их городе.

— Гм-м… да-а… Гм-м…

Зато холодным летом 53-го я был обманчиво счастлив в Мариуполе. Сейчас я придумаю имена, да и саму эту историю. Но то, что это было на самом деле, как теперь принято говорить, гарантия 100 процентов!

С несколько минут мы задаем друг другу вопросы о семьях и просим передать приветы тому-то и тому-то, потом болтаем о погоде, а в сущности, разговариваем ни о чем. Беседа не клеится, ведь мы не виделись два года. Приходится как будто выдавливать из себя слова, постоянно напрягать мозги, чтобы чем-то заполнять проклятые длинные паузы, и все это вовсе не потому, что мы друг друга не терпим, и не потому, что нам не о чем поговорить, просто так выходит. Я вообще пришел сюда только затем, чтобы попить пива и прочитать газету.

Она была женой зубного врача и преподавала литературу в вечерней школе, которая – вся – была в нее влюблена. Муж ее уехал на Север за длинными деньгами, присылал оттуда слепки-заказы, мариупольские умельцы делали зубные протезы, и, видимо, денежки журчали ручейком.

— А на первой странице что? — спрашивает Роланд.

Но поскольку большой любви в этой семье не было, а Лена была способна именно на большую любовь, то я, молодой, сильный и отвыкший от женщины за годы сидения, оказался в ее поле зрения кстати. (Смотри мои фотографии в книжке: смуглый, один нос торчит!) Заполыхало!

Я переворачиваю пару листов, он пробегает глазами по строчкам статьи о жене какого-то фермера, родившей рыбу, и восклицает:

— Чтоб мне провалиться!

Соседи принимали деятельное участие в этой интриге и спрашивали у ее сына, четырехлетнего мальчугана:

— Гм… М-да…

Роланд выглядывает из окна, осматривает посетителей кабака и делает глоток пива.

– Гриша, что, у тебя новый папа?

— Чем планируешь заняться? — спрашиваю я.

– Зачем мне новый папа? Что мне сделал плохого мой старый папа?

— Служба пробации заставила меня пройти чертов курс «расширь свои возможности получения достойной работы» при колледже.

Новому папе было стыдно нечаянно услышать этот разговор.

Вам нетрудно представить наш курортный роман. Мы оба не были виноваты – это была любовь до гроба! И она поехала на Север, к мужу, естественно, разводиться. Разводиться тоже до гроба. А я ходил на почту, наверное, страдал. А потом пришло письмо: «Он все понял и простил меня. Теперь твоя очередь сделать то же самое. Прости. Лена».

— А-а…

И я пошел наниматься маляром на строительство домов в городе Мариуполе! Сейчас, по прошествии почти полувека, могу сказать: я, кажется, больше не люблю эту женщину. Такие уж мы, мужики, ветреные люди.

— Представь себе.

— И как тебе этот курс?

Перебиты-поломаны крылья

— Чушь собачья.

Жизнь моя в Сталинграде была попыткой вновь почувствовать себя человеком; за плечами был мертвый опыт войны и тюрьмы и всего тридцать три года, возраст надежды. И уже была любимая женщина, которая поверила в меня навсегда.

Я удивился бы, если бы Роланд сказал что-нибудь вроде «мне курс нравится, и девочки там обалденные», но ничего подобного я и не услышал.

Требуй-требуйНевозможного,Требуй чуда,Ты права,Береги меня от ложногоОщущенья удальства.Я возьму себе за правилоБыть резвее хоть кого!Требуй-требуй,Ты же ставилаНа меня, не на того.А сойду я с круга белого,Закусивши удила,Знай – ты всеДля чуда сделала,Просто наша не взяла.

Он смотрит на меня, медленно кивает и еще раз говорит:

Но город Сталинград, сам герой и пестовавший героев, с часовыми-пионерами, стоявшими у «вечного огня, который горел по субботам» (анекдот), был не тем местом, где бывшему зэку так просто дадут расправить перебитые крылья. И снимая комнатенку с женой и маленькой дочерью и существуя от рубля до рубля, мы, однако, ухитрялись жить от своего рубля до своего и никогда-никогда не одалживались ни у кого.

— Хрень собачья.

Проходит еще немного времени.

За редкие публикации в газетах и журналах платили гроши, но я еще работал внештатно (с удостоверением) в областной молодежке «Молодой ленинец» и, как ни плохо у меня это получалось, искренне пытался стать молодым ленинцем. Печатали меня часто, даже похваливали, но мысли не допускалось пригласить меня в штат, на должность пусть самого последнего литсотрудника. Это при том, что стихи мои уже публиковались в московских «Юности», «Знамени», «Смене», «Литературной газете» – большая честь для провинциалов. Нет, не тот город Сталинград, где с бывшего зэка снимается прилагательное «бывший». Оно остается, как на корочках уголовного дела – «хранить вечно!»

— Сыграем партию в пул? — предлагает наконец Роланд. Я соглашаюсь, прикидывая, что в противном случае буду вынужден вынести еще полчаса подобной пытки.

Так и шастал я по районам, в посевную и в уборочную, и писал проблемные статьи по непонятным мне колхозным проблемам типа «Под одной тучкой…» (это, стало быть, о разных хозяевах!), да еще футбольные отчеты, да цирковые рецензии, а еще иногда стихотворные фельетоны.

— Давно ты вернулся? — еще раз спрашиваю я, складывая треугольником шары.

— В среду. Ага, в среду. Утром выпустили.

Но случаются же неожиданности и в городах-героях! Напротив гигантской ГЭС на Волге строился алюминиевый комбинат, комсомольская стройка, и моя газета взяла шефство над этой стройкой: выпуск еженедельного приложения двухполосной листовки. Кого послать туда работать? Это далеко от города, и не большая радость трястись туда поутру, пересаживаясь из переполненного трамвая в переполненные же рабочие автобусы на «Алюминьстрой». Кого? Конечно, последнего, то есть меня. Поедешь? Яволь!

— Да? Классный для тебя был денек, верно?

И забегал по котлованам, от плотников к бетонщикам, от арматурщиков к монтажникам этот энергичный парень с блокнотом, уже имевший опыт работы на соседнем Гидрострое. И раз в неделю раздавал на стройке свеженький номер газетки, в которой в единственном числе был и редактором, и автором, и метранпажем (сам верстал газетку в какой-то строительной типографии с ручным набором), да и наборщиком и экспедитором был тоже я. А стихи, какие стихи бывали в этой газетке:

— Угу.

Экскаваторщик БодровПервый в списке мастеров!

— М-да, — бормочу я, разбивая треугольник.

Не понимаю, что происходит. Вот если бы вместо Роланда сюда пришел Олли, то с ним мы наверняка о многом поболтали бы, посмеялись, несмотря на то, что я намеревался прочитать газету. С Роландом все по-другому. Я чувствую какое-то напряжение, потому что долго с ним не общался, но сознаю, что должен порасспрашивать его о приключениях в тюрьме, сделать вид, будто рад его возвращению.

И как-то вдруг вызывает меня к себе директор строящегося комбината Пожидаев. Никогда не забуду его фамилию! Святое имя, наподобие Косьмы и Дамиана.

Но все это я уже проделывал, когда он вернулся в прошлый, и в позапрошлый, и в позапозапрошлый раз. Не думаю, что его нынешний рассказ был бы отличен от предыдущих, и, признаюсь, даже самый первый из них не особенно меня заинтересовал.

– У нас есть возможность помочь вам с жильем. – И достал общую сильно мятую тетрадку, уж ее мяли и листали! – Вот съездите посмотрите квартиру номер шестьдесят восемь в нашем доме на Тракторном! – и обвел ее кружочком.

А если говорить начистоту, все дело в том, что мне до судьбы Роланда нет дела. Никакого. Абсолютно никакого.

Господи, не передумай! – Не верил я своему счастью и глядел на директора и впрямь как на Господа Бога. Квартира оказалась однокомнатной, в сталинском доме на Главном проспекте Тракторного завода. Сталинские дома! Их было мало, но они были добротными, с высокими потолками. И до сих пор еще, приглядитесь, в объявлениях об обмене пишут «в сталинском доме». И это похвально. Но и однокомнатная квартира в полуразрушенном Сталинграде – даже не знаю, с чем ее сравнить, разве что с королевским апартаментом в гостинице «Парус» в Дубаи. Да нет, что там «Парус»!

Не сказал бы, что я нахожу его занудой или идиотом, он довольно нормальный парень. Просто я не могу заставить себя относиться к нему иначе, вот и все. Я рад, что его выпустили, что он вернулся в наш город, серьезно, искренне рад. Просто мне кажется, что если бы, допустим, сейчас кто-нибудь толкнул его, и кий проткнул бы ему сердце, я вряд ли сильно расстроился бы. По большому счету мне на Роланда наплевать. Ему на меня — скорее всего тоже.

На следующий день мы наняли грузовую пятитонку, хотя вполне могли перевезти наше почти полное отсутствие имущества и на мотоцикле с коляской, и даже на детских санках. И вселились в свою, даже не выговорить, в свою квартиру, с кухней и ванной с газовой колонкой – горячая вода всегда!

Понимаете, весь фокус в том, что мы имели несчастье учиться в одной и той же школе, в одном классе и с самого детства, оказываясь один на один, общаемся именно таким образом. Так было, есть и будет всегда.

Напротив был хозяйственный магазин, в котором поутру, до открытия, шла запись на платяные шкафы местного производства. Иногда их привозили – какое счастье! Неважно, что ящики и двери не закрывались из-за непросушенной древесины, – это было признаком новой и благополучной жизни. Мы, конечно, записались и долго ходили отмечаться, но нам так и не досталось это сосновое, пахнущее лаком, конечно, сверхплановое чудо. Какой-то острослов придумал, что в Советском Союзе квартиру и машину покупают только один раз! Далее идут варианты: покидают, разменивают, продают, передаривают, улучшают – всяко. И в отношении меня, когда изменились обстоятельства, это оказалось правдой. Нашлись люди в городе Орехово-Зуево под Москвой, готовые отдать нам взамен нашей однокомнатной Тракторной квартиры свою двухкомнатную, полуподвальную во Дворе Стачки.

— В среду, говоришь? — спрашиваю я.

— Ага, в прошлую среду.

Это было весьма колоритное место, Двор Стачки – там как будто еще продолжалась стачка на текстильной мануфактуре Саввы Морозова, хоть хозяева, разумеется, давно сменились. И вот отсюда я уже мог стратегически доставать Москву в электричке «Москва – Петушки» за 84 копейки, а когда их не было, без билета.

На протяжении нескольких минут мы играем молча, готовясь к каждому удару чересчур подолгу, как два придурка. Время от времени то он, то я нарушаем молчание возгласами «промазал», или «отлично», или «вот, черт!» и глупо друг другу улыбаемся.

Звезды с неба

Я подумываю, не поинтересоваться ли, как его арестовывали, но сию историю пару раз я уже слышал от приятелей, поэтому так ни о чем и не спрашиваю.

Вдруг я вспоминаю, что ни об одном аресте Роланда мне никогда не рассказывал он сам, постоянно кто-нибудь другой. Наверное, Роланд относится к той категории людей, о которых я люблю беседовать в их отсутствие. Я отмечаю про себя, что не отказался бы послушать о его приключениях от него самого, но тут же отказываюсь от затеи просить его поделиться со мной своими впечатлениями, решая, что так же забавно, как другие парни, о своем аресте он все равно не расскажет.