Винс вышел во двор. После вымораживающей тьмы яркое солнце ослепляло. Винс и забыл, что такое лето. Забыл, что такое дневной свет. Винс забыл все, кроме распухшего и лилового девичьего лица. Томми обернулся и сказал:

– Винс?

Смотрел при этом так, будто впервые видит и прикидывает, друг перед ним или враг.

Во рту пересохло, и Винсу не верилось, что удастся заговорить, но он все-таки проблеял:

– Там девушка. – Собственный голос был странен, точно прилетал издалека, не изнутри. – Мертвая. По-моему, повесилась. То есть удавилась, – рассеянно поправился он, хотя ни за что не смог бы объяснить, с чего в такой момент вдруг залип на словоупотреблении.

Он ждал, что Томми в ответ логично разъяснит обстоятельства, в которых они тут оказались, но Томми ничего не разъяснял – только сверлил Винса глазами. Томми когда-то был боксером. Вероятно, умеет запугать противника еще до начала боя.

В конце концов Томми проворчал:

– Ты что тут забыл?

– Я со Стивом приехал, – выдавил Винс.

Это, по крайней мере, правда. Солнце слепило, точно Винсу в лицо жарили прожектором. Он вышел на сцену и догадался, что ошибся пьесой, не знает реплик.

– Стив! – заорал Томми не оборачиваясь.

Из-за угла старого сарая или, может, гаража появился Стив. Двор обступали какие-то развалюхи. Стив спешил и заметил Винса не сразу.

– Ну что такое? – спросил он. – А то хорошо бы тебе двигаться, Томми, она уже далеко успела убежать. Ты звонил Энди?

Томми в ответ молча указал подбородком на Винса.

– Винс! – сказал Стив, точно забыл о нем напрочь. – Винс, Винс, Винс, – тихонько повторил он, печально улыбаясь. Как ребенку, который его огорчил. – Я же просил подождать в машине. Тебе здесь не место.

А где тогда мне место? – не понял Винс.

– Что за дела? – рявкнул Томми Стиву.

– Не знаю, – ответил тот. – Давай спросим Винса.

Он подошел и одной рукой обхватил Винса за плечи. Винс подавил желание шарахнуться прочь.

– Винс? – спросил Стив.

Время словно застыло. Яркое солнце завязло в небе и не сдвинется больше никогда. Стив, Томми и Энди. Три мушкетера. Картинка сложилась. Вселенная хотела развлечься, и ей мало было того, что Винс потерял работу и дом, что его, господи боже, подозревают в убийстве жены. Нет, теперь еще надо показать ему, что его друзья (друзья по гольфу, тоже правда) причастны к… а к чему они тут причастны-то? Держат секс-рабынь? Торгуют женщинами? Они что – психопаты, серийные убийцы, ненароком узнали, что у них общие интересы – все трое, так совпало, любят убивать женщин? В эту минуту Винс готов был рассмотреть любую версию, даже самую бредовую.

Он и не понял, что высказал эти соображения вслух, пока Стив не ответил:

– Торговля – просто синоним покупки и продажи товаров. В Оксфордском словаре написано.

Винс почти не сомневался, что этому слову там есть и другие определения.

– Прибыль без убытков, – прибавил Стив. – Куча денег в банке, и всегда появятся еще. Знаешь, каково это?

Солнце ослепляло Винсу самый мозг. Он закрыл глаза и вдохнул жар. Мир стал другим.

Все вдруг прояснилось. Ни в чем нет никакого смысла. Нет морали. Нет истины. Без толку спорить, если больше нет договоренностей о том, что хорошо, а что плохо. Решай сам. Выбирай любую сторону – что ни выберешь, божественной кары не последует. Ты один-одинешенек.

– Винс? – напомнил о себе Стив.

– Нет, – в конце концов ответил ему Винс. – Я не знаю, каково это. Вообще-то, наверное, неплохо.

Он внезапно расхохотался, отчего Стив вздрогнул и отдернул руку.

– Вот я подозревал – вы что-то мутите! – торжествующе объявил Винс. – Теперь все понятно. Скрытные вы сволочи, могли бы и меня взять. – Винс ухмыльнулся сначала Томми, потом Стиву. – Четвертому мушкетеру найдется место?

Стив хлопнул его по спине и сказал:

– Молодчага. Добро пожаловать. Я так и знал, что рано или поздно ты к нам придешь.



Электронные часы у кровати показывали пять утра. Можно и встать. Сегодня у Винса полно дел. Приятно для разнообразия обзавестись целью.

Заражение крови

– Кипперсов[125].

– Что?

– Можешь сегодня заехать в «Форчунс» и купить кипперсов?

– Кипперсов?

– Да боже мой, Эндрю. Да, кипперсов. Я же не по-иностранному говорю. – (А эффект тот же.) – На завтрак. Пара в «Бискайском заливе» специально попросила на утро.

Энди вернулся домой в самом начале шестого – они с Томми всю ночь искали беглянку Жасмин. И не нашли. Куда она делась? Угодила в полицию, распустила язык, болтает про них? Энди надеялся войти в дом бесшумно, но жаворонок Рода уже встала.

– Ты где был?

– Прогулялся с утреца, – сблефовал он.

– Прогулялся? – усомнилась она.

– Да, прогулялся. Хочу себя в форму привести.

– Ты?

– Да, я, – терпеливо ответил он. – После смерти Венди я осознал, как драгоценна жизнь.

Яснее ясного, что она не верит ни единому слову. Энди ее не винил. И что такого в жизни драгоценного? Оторви да брось, бумажки да тряпье. Энди вспомнил Марию – застывшую, как игрушка, поломанную – не починить. Крохотную, как птичка, что прежде времени выпала из гнезда. Он сперва подумал, что она передознулась. Или ее слишком много лупили по лицу.

– Повесилась, сука тупая, – сказал Томми.

– Ты точно в море не выходил? – спросила Рода. – Ты как-то пахнешь… странно.

Я пахну смертью, подумал Энди. И отчаянием. Ему было страсть как жалко себя.

Они не только искали одну девицу – они еще пытались избавиться от другой.

– Другая слиняла, – сообщил Томми вечером, когда Энди прибыл в «Березки» с польками и узнал, что Мария наложила на себя руки.

– Жасмин?

– По барабану. Который час уже ищем – нифига. Давай-ка помогай. И от дохлой надо избавиться.

– От Марии.

У Энди в марине стояла лодочка – ничего такого особенного, тазик с мотором («Лотти»), на котором Энди иногда выходил порыбачить. Томми иногда составлял компанию – всякий раз надевал спасжилет, потому что не умел плавать. Что не красило его как мужчину, на взгляд Энди.

Под покровом темноты они погрузили Марию в «навару» Томми, а потом перетащили в «Лотти» и попыхтели в Северное море. Прилично удалившись от берега, подхватили Марию – Томми за плечи, Энди за ноги, вес воробьиный, – раскачали и бухнули за борт. Под луной она серебристо блеснула гибкой рыбой и исчезла.

Может, стоило привесить к ней что-нибудь тяжелое?

– Она же обратно всплывет, нет? – сказал Энди.

– Да небось, – ответил Томми, – но кого колышет? Очередная тайская шлюха под наркотой. Кому какое дело?

– Она была с Филиппин, не из Таиланда.

И ее звали Мария. Католичка, между прочим. Энди снял распятие с ее шейки, размотав то, что осталось от шарфа, на котором она повесилась. Спрятал в карман. Шарфик был тоненький, но задачу выполнил. Томми распилил его ножом «стэнли», но было поздно. Энди узнал шарф – Мария купила вчера в «Праймарке», в Ньюкасле. Словно целая жизнь с тех пор прошла – для Марии уж точно. Энди распутал обрывки шарфа на оконной решетке – нежно, как и подобает обращаться с реликвиями, – и воссоединил их с тем лоскутом, что уже лежал в кармане.

Когда Мария бултыхнулась в море, Энди бросил распятие следом и про себя вознес молитву. Краткий миг подумывал столкнуть за борт и Томми, но того спасет жилет. Удача – штука такая, ненадежная: наверняка Томми будет тут плескаться, пока не найдут спасатели или случайные рыбаки. Лотти тоже нашла бы, конечно, – ньюфаундленды под это и заточены: грести сильными лапами по волнам, вытаскивать на берег все подряд – людей, лодки. Лотти, впрочем, здесь нет – только Брут, псина Томми, спит в «наваре».

– Хитрый?

– А?

– Ты что-то замечтался. Разворачивайся давай.

Томми терялся в догадках, как девчонкам удалось выпутаться из пластиковых шнуров, которыми они были привязаны к койкам. И почему одна осталась, а другая бежала? – недоумевал Энди. Жасмин проснулась, увидела, что Мария покончила с собой, и убежала поэтому – или Мария покончила с собой, потому что Жасмин ее бросила? Уже, пожалуй, и не узнать.

Видимо, рассуждал Энди, Жасмин оказалась покрепче, хотя по виду и не скажешь. Что она будет делать? Он вспомнил, с какими счастливыми лицами девчонки смотрели «Без указки», как они восторженно визжали в супермаркете. Внезапно накатила яростная тошнота – цепляясь за борт, Энди выблевал нутро в Северное море.

– А я не знал, что у тебя морская болезнь, – сказал Томми.

– Съел, наверное, что-то не то.

И еще Винс!

– Блядь, Томми, это зачем? – спросил Энди, когда Томми изложил, что стряслось в «Березках», пока Энди не было.

Одна девчонка мертва, другая бежала, и тут Стив принимает в их ряды Винса Айвса. Полиция подозревает Винса в убийстве жены, Стив совсем уже? Винс привлечет к ним нежелательное внимание со всех сторон.

– Да ладно тебе, Винс не убивал Венди. Его на такое не хватит.

– А на это – хватит? – спросил Энди, когда они переваливали Марию за борт.

– Ну, я тоже не писаю кипятком, оттого что нас стало четверо, но если Винс теперь будет помалкивать… И Стив за него ручается.

– А, тогда, конечно, все путем, – саркастически заметил Энди. – Раз Стив ручается.

Только вылезли из лодки, позвонил Стив.

– Стив. Как дела?

– Энди, как у тебя? – (Ответа Стив никогда не дожидался.) – Я думаю, с учетом обстоятельств, девчонок лучше срочно вывозить – передислоцируемся в Миддлсбро. Сворачиваем операцию в «Березках».

Он так выражается – можно подумать, в армии служил. Можно подумать, он тут капитан, а они пехотинцы сраные.

Энди вообразил, как освобождает девушек – распахивает дверь, размыкает цепи рабства, а потом смотрит, как девушки бегут по цветущему лугу, точно дикие лошади.

– Энди, ты слушаешь?

– Да, Стив, извини. Первым же делом начнем погрузку.

Мир Крэнфорда

– Ты как? – спросил Соня. – Ты вечером пропустил представление.

– Баркли сердился? – спросил Гарри.

– Нет, мась, не сердился. Он не может сердиться, он вообще ничего не может – он мертвый.

– Мертвый?

– Как птица додо.

– Так, – сказал Гарри, пытаясь переварить эти нежданные известия.

– Извини, что в лоб. Обширный инфаркт. Даже до больницы не доехал.

Новость потрясла Гарри, но не особо удивила. В конце концов, нельзя сказать, что Баркли был как огурчик, хотя все равно…

– Может, мне прибраться слегка в гримерной? – спросил Гарри, решительно не понимая, как действовать. Но когда люди умирают, другие люди поступают так, правильно? Слегка прибираются.

Помнится, когда погибла мать Гарри, ее сестра, с которой они почти никогда и не виделись, приехала разбирать материны вещи. Гарри хотел помочь тетке, но нестерпимо было смотреть, как на кровати растет гора материной одежды, как тетка бездушно роется в шкатулке с драгоценностями. («Ты посмотри на эти браслеты. Вкуса у нее особо не было, согласись?»)

Как-то все решили, что материны вещи Гарри не нужны. Может, у него поэтому так мало воспоминаний. К чужой истории нас привязывают вещи. Заколка, туфля. Такой как бы талисман. (Слово, которое он выучил недавно, пост-Рискинфилд.) Сейчас до Гарри дошло, что тогда он видел сестру матери в последний раз. «Они не дружили», – сказал отец. А вдруг так будут говорить про Гарри и Каррину, когда они вырастут? Лучше бы нет. В мире Гарри было так мало людей, что он намеревался держать их всех как можно ближе. «Мир Гарри». Это что будет за аттракцион? Никаких вампиров, конечно, и пиратов тоже не надо – только куча книг, и пицца, и телик. А что еще? Кристал и Каррина. А мать? Долг велит воскресить ее в своем «Мире». А вдруг она тогда будет зомби? И как она поладит с Кристал? Гарри сообразил, что забыл посчитать отца. Как отец справится с двумя женами? И еще, конечно, есть Кулема – придется, видимо, выбирать между ней и Брутом. Et tu, Brute[126], подумал Гарри. Он играл Порцию, жену Брута, у мисс Рискинфилд во «внегендерной» постановке «Юлия Цезаря». Эмили с наслаждением играла Цезаря. В душе она диктатор. Того и гляди без мыла влезет в его фантазийный «Мир». Гарри вполне сознавал, что рассудок у него потихоньку расшатывается.

– Ни в чем себе не отказывай, – сказал Соня, прервав эти размышления.

Например, в чем себе не отказывать? – не понял Гарри.

– У него не гримерка, а яма помойная.

К своему немалому стыду, Гарри сообразил, что о смерти Баркли уже успел забыть.

– Это точно, – согласился он. – Кто там будет после мистера Джека, тот не обрадуется. А уже нашли кого-нибудь?

– По слухам, хотят залучить Джима Дэвидсона[127]. Но к дневному представлению не успеют. Твой покорный закроет амбразуру. Гвоздем программы буду, а, мась?

А раньше Соня бывал гвоздем программы?

– Ой, да, но, знаешь, говенные кабаре, говенные гей-клубы, говенные девичники. А теперь – та-даам! – говенные «Чертоги».

– Лучше, пожалуй, так, чем умереть, – сказал Гарри.

– Необязательно, мась. Необязательно.



В гримерной пахло табаком, хотя курить в театре строго запрещалось, а в одном из ящиков туалетного столика Гарри нашел забитую окурками пепельницу – пожароопасность в худшем виде. Полупустая бутылка джина собственной марки супермаркета «Лидл» спрятаться даже не пыталась. Гарри глотнул в надежде, что джин либо взбодрит его, либо успокоит – либо то, либо это, он сам не понимал, как себя чувствует. Он никогда не употреблял наркотики, разве что тяжку-другую чужого косяка на вечеринке (и его мутило), но теперь понимал, отчего столько народу в школе что-нибудь да употребляет – не Гермионы, впрочем, эти к «злоупотреблению веществами» относились пуритански, как и ко всему прочему. Сейчас Гарри отчаянно хотелось чем-нибудь замазать воспоминания о прошедших сутках.

От вчерашних похождений с Пинки и Приколом голова шла кругом. А теперь, после внезапной смерти Баркли сразу после похищения Гарри, все стало неопределенным и скользким, словно мир слегка перекосился. То и дело в голове вспыхивали картины вчерашнего ужаса. Блядь, да знаю я, как тебя зовут. Во рту до сих пор тошнотворный вкус «Айрн-брю». В следующий раз, когда Гарри услышит «Отпусти», у него, вполне вероятно, взорвется голова. Это, наверное, ПТСР какой-нибудь. И никто даже не попытался внятно объяснить, что это было, почему двое весьма неприятных людей выдернули Гарри и его сестру из их жизни и держали под замком в старом трейлере. Ради чего? Ради денег? Они требовали у Кристал или у отца выкуп? А если так, сколько стоят Гарри и Каррина, интересно знать? Или, говоря точнее, сколько стоит Каррина? («Бесценные – вы оба бесценные», – сказала Кристал.) Почему никто не вызвал полицию? И что за человек тусил с Кристал?

Неравнодушный очевидец, сказал он. Я помогал твоей мачехе вас искать.

Ты сам себя нашел, сказала Кристал. Говоря строго, нашел его человек в серебристой машине («Залезай, Гарри»), но понятно, про что она. Их попытаются похитить снова? А что будет с Карриной, если заберут только ее и некому будет делать вид, что все это – просто невинная игра? Некому рассказать ей про Золушку и про Красную Шапочку и все прочие сказки, которыми Гарри развлекал вчера сестру. Некому устроить «долго и счастливо» в конце.

Гарри сел на табурет и уставился в зеркало. Странно, что Баркли был здесь вчера, сидел за этим самым туалетным столиком, смотрел в это самое зеркало, обмазываясь базой, а теперь зеркало опустело, что похоже на название романа Агаты Кристи. На посту в «Мире Трансильвании» прошлым летом Гарри прочел их все.

Он решил, что совсем на себя не похож. Зато отражение у него есть, что утешительно. Он не Баркли – он хотя бы не живой мертвец.

У Джексона Броуди была собака – старая лабрадорша с мягкими ушами. Гарри не понял, отчего эта собака вдруг пришла на ум – видимо, по ассоциации с Брутом и Кулемой, – и еще загадочнее, отчего при мысли о старой лабрадорше он ни с того ни с сего разрыдался.

В этот самый миг фокусник просунул голову в дверь.

– Господи, Гарри, – сказал он. – Я и не знал, что ты к этой паскуде так проникся. Ты как? – буркнул он. – Позвать девчонок?

– Нет. Спасибо, – прохныкал Гарри. – Я нормально. Вчера был плохой день.

– Добро пожаловать в мой мир.

Фокусник, видимо, сходил и позвал Соню: тот мигом явился утешать, встревоженный и вооруженный кружкой чаю и вафлей в шоколаде.

– Пошли ко мне, мась, хочешь? Поможешь мне с костюмами. Кучу блесток надо заменить. Вечно отваливаются. Я иногда как будто потею блеском. Шоу-бизнес, одно слово.

Тонто

В «Горней гавани» не видать ни Белоснежки, ни ее матушки-ниндзя. Весь дом вымер – или как будто вымер. «Эвока», естественно, тоже нет. Полиции Кристал избегает – интересно, сообщила ли, что машину украли? «Эвок», наверное, валяется где-нибудь в поле, выгорел дотла. Вероятно, у Холройдов найдутся и другие машины. На территории два больших гаража – перестроены, похоже, из конюшен, оба заперты и непроницаемы.

Осталось ветхое строение, не поддавшееся переделкам, – сарай или, может, прачечная: в углу стоял старый медный бойлер, который не разжигали десятилетиями. Все заросло паутиной, а на стене кто-то мелом написал «Бэт-пещера» и нарисовал летучую мышь-вампира, в плаще а-ля Дракула и с плакатом «Отвалите от блядских летучих мышей». Подпись – «ГХ», из чего Джексон сделал вывод, что рисовал Гарри. И неплохо – у мальчика талант.

Занятный пацан – старше Натана, но в некотором смысле скорее ребенок. («Для своих лет слишком юный, – сказала Кристал. – Но и слишком взрослый».) Натан полагал себя крутым – Гарри явно не из таких.

Отнюдь не сразу до Джексона дошло, что рисунок указывает на реальных летучих мышей. Задрав голову к стропилам, он различил тесное гнездовье крохотных серых тел – точно пыльная постирушка на веревке висит. Сосать у Джексона кровь они вроде не планировали, так что он от них отвалил.

Где Гарри? С Кристал? Летучие мыши выудили из памяти дракулье заведение на набережной. Джексон еще удивлялся, почему Кристал оставила Карри с вампирами – вошла с ней, вышла без нее, – но потом Кристал объяснила, что там работает Гарри.

«Мир Трансильвании» – вот как называлось заведение. «ВЗБУДОРАЖИМ СТРАШНЫМ АНТУРАЖЕМ». Не слоган, а фигня какая-то. Джексон вчера проследил за Кристал до дверей.

А Гарри в безопасности? (А хоть кто-нибудь на свете?) За ним приглядывают? Отвалили от него?



На дверях мужественно дежурила девушка – хотя это, наверное, противоречие в терминах. На вид надменная – пожалуй, могла бы и возразить, если бы к ее работе применили такое наречие. Она сидела, уткнувшись носом в «Улисса». («Девушка, которая уткнулась носом в книгу» – еще один скандинавский детектив, который Джексону неохота читать.) Джексон как-то раз открыл «Улисса» и заглянул внутрь – а это совсем не то же самое, что прочесть. Гарри с головой ныряет в книги, сказала вчера Кристал, когда Джексон спросил: «Ладно, а Гарри – он какой?» – рассчитывая прикинуть, как у мальчика обстоят дела с инстинктом выживания. Чтобы Натана, как вот Гарри и его друзей, поглощали книги – нет, без шансов. Натан к книге и близко не подойдет без содрогания. Переведенную и упрощенную версию «Одиссеи», которую ему полагалось прочитать, он особо и не открывал. Одиссей и Улисс – это ведь один человек? Обычный человек, пытается вернуться домой.

А девушка, которая читает «Улисса», знает, где Гарри Холройд?

– Гарри? – переспросила она, извлекая нос (тоже довольно высокомерный) из книги и меряя Джексона подозрительным взглядом.

– Да, Гарри, – не сдал позиций Джексон.

– А вы кто такой?

Вот тебе и воспитание.

– Друг его мачехи. Кристал.

Девушка эдак занятно надула губы – видимо, имея в виду, что эти сведения ее не убеждают, – однако местонахождение Гарри нехотя сообщила:

– У него дневное шоу в «Чертогах».

Гарри выступает на сцене? А, правильно – вчера, перед тем как включился сценарий «светопреставление», Гарри с сестрой и мачехой выходили из театра.

– Спасибо.

– Вы точно не хотите билет в Трансильванию? – спросила девушка. – «Взбудоражим страшным антуражем», – с непроницаемым лицом прибавила она.

– Спасибо, этот мир и без того довольно страшен, – ответил Джексон.

– И не говорите. Прямо Дикий Запад, – буркнула девушка, снова уткнувшись носом в книгу.

Древо познания

Когда они распутали события дня, час уже был до того поздний, что Кристал предложила Джексону Броуди заночевать в «Горней гавани». Дорогой односолодовый виски Томми тоже, конечно, сыграл роль. Оба пили по-любительски, виски быстро сделал свое дело, временно заглушил травму похищения, после чего оба они плюс собака Броуди зашаркали наверх, точно зомби, и расползлись по постелям.

Томми приехал домой спозаранку. Кристал разбудил знакомый гул «навары», свернувшей на подъездную дорогу, и она послушала, как открывается и закрывается дверь гаража, а затем Томми чем-то грохочет внизу – бог его знает, что он там делал. Все затихло, а потом он вдруг возник у постели – Кристал чувствовала, как он тщетно старается ходить потише, – и поцеловал ее в лоб. Он пахнул, как обычно пахнет после выходов в море на лодке Энди Брэгга, – соляркой и соленым, водорослями, что ли. Кристал пробормотала «доброе утро», делая вид, что спит, и он прошептал:

– У меня сегодня кое-какие дела. Увидимся, киса.

А каково ему будет, если он узнает, что в одной из гостевых спален, с глаз подальше, спит чужой мужчина и его собака? Джексон Броуди, разумеется, некомпетентен во всех вопросах, но когда он в доме, Кристал спокойнее, хотя ему она бы ни за что не призналась.

Некогда Томми был для нее решением проблемы. А теперь стал проблемой. Ты была до Томми, сказала Фи. Томми не знал, что у них с Кристал общая юность. Забавно – в смысле «странно», а не в смысле «смешно», как сказал бы Гарри, – если в те дурные прежние времена их дорожки на миг почти пересеклись, скользнули друг мимо друга, точно раздвижные двери. Один вошел в эту жизнь, другая вышла. Может, Томми и в Бридлингтон приехал тем же поездом, на котором уехала она. Может, они даже миновали друг друга на платформе – он весь такой дерзкий, только что получил работу у Бассани, а она с дешевой сумкой «Мисс Селфридж», набитой грязными деньгами Кармоди. Кристал бежала от прошлого, где были Бассани и Кармоди, Томми бежал к грядущему, где они будут. Тут, впрочем, Кристал вспомнила, как он говорил, что купил себе первый мотоцикл в семнадцать. Мои первые колеса. А сейчас-то посмотрите на него. Сплошь колеса. И все крутятся и крутятся, колесо в колесе[128].

Кристал вспомнила этот его второй телефон. Свежий ассортимент в порту в 4:00. Новая партия едет в Хаддерсфилд. Выгрузку в Шеффилде закончил, босс. Все путем.

Грузоперевозки, сказала Фи. Можно, конечно, и так назвать.

Грузовики вообще ни при чем, и их груз тоже. Томми торговал не этим.

Что хуже – стародавний режим насилия и манипуляций у Бассани и Кармоди или хладнокровная ложь «Андерсона, Прайса и партнеров»? Те же яйца. Две стороны монеты. Полезное с приятным. Томми, Энди, Стивен Меллорс – все они работали на Бассани и Кармоди уже после того, как поезд увез оттуда Кристал. Томми пришел молодым, сам был почти пацан. И поэтому не так виновен? У Бассани и Кармоди он был бойцом, умел надавить на людей, чтоб не залупались, следил, чтоб у больших шишек наверху дела шли гладко. А теперь он сам большая шишка наверху, и какая уж тут невиновность?

Кристал услышала, как Томми уехал – на сей раз, судя по звуку, на «С-классе». Мужчина сменил лошадей и поскакал дальше. Дом опять погрузился в сон, но Кристал в его стенах не спалось. «Горняя гавань». Тихая гавань, бухта, где всегда штиль. Теперь не так.



Вот ведь придурок, а? Она же его на камерах видит – он что, не понимает? Джексон Броуди что-то вынюхивал в окрестностях дома. Даже заглянул в старую прачечную. Бог его знает, чем он там занимался, но лучше бы не трогал летучих мышей – Гарри очень расстроится. Гарри проснулся поздно и объявил, что днем пойдет в театр, хотя от мысли о том, что он будет где-то шляться, Кристал потряхивало.

– Как войдешь, не выходи, – велела она. – Пусть этот здоровый транс за тобой присмотрит.

– По-моему, он не транс, – сказал Гарри.

– Да неважно. Я потом приеду и тебя заберу.

Она подвезла его до остановки и посадила на автобус, а потом на телефоне следила, как он едет. Гарри удивился, вновь повстречавшись со своим телефоном, и еще больше удивился, узнав, что телефон без него прокатился на мыс Флэмборо.

– Что это были за люди? – нахмурился он, когда они ждали автобуса.

– Не знаю, – ответила Кристал. – Я думаю, может, они обознались.

– А почему ты не вызвала полицию?

– Так не понадобилось же? Смотри, вот и автобус.

Когда Гарри надежно устроился на втором этаже и автобус поплыл прочь, Кристал подняла Карри повыше, чтоб помахала брату. Гарри не дурак, он будет задавать вопросы снова, и снова, и снова. Может, стоит рассказать ему всю правду. До того новый для Кристал подход, что она еще некоторое время простояла, глядя вслед автобусу, который уже исчез.



А вот и Джексон Броуди вернулся – и вновь звонит в дверь. Кристал посмотрела на крупный план его лица на экранчике домофона. Какой-то все же подозрительный у него видок. Джексон Броуди хочет помочь, но только осложняет дело. В основном потому, что он, как и Гарри, снова, и снова, и снова задает вопросы.

Утром Кристал по-быстрому выперла Джексона Броуди за дверь, но ясно было, что он теперь как собака с костью, челюстей не разожмет; и точно, Кристал не ошиблась, он опять явился и что-то вынюхивает – можно подумать, она там за сараями прячется.

В конце концов он сдался, и Кристал послушала, как он уезжает, – вот теперь можно и планы строить. Дел сегодня по горло.

Актеры, на выход!

Черно-желтая полицейская лента, обвившая «Сойдетитак», никуда не делась, но местами провисала, болталась и хлопала как живая. От дома веяло опустошением, будто он пустовал не считаные дни, а годами.

С утра Винсу полагалось явиться в полицию на очередной допрос. Может, сегодня его планировали арестовать. Инспектор Марриот огорчится, если Винс не придет, но ему есть чем заняться.

Полицейских в доме не наблюдалось, и Винс отпер дверь своим ключом. Точно грабитель, право слово, хотя дом по-прежнему его, по крайней мере наполовину, а поскольку владелицу другой половины убили, когда она, владелица, еще была, говоря строго, за Винсом замужем, он теперь, видимо, владеет домом единолично. При разделе имущества Винсу предстояло отдать свою половину Венди.

– М-м, – сказал вчера Стив по дороге в отдел полиции (с тех пор как будто годы прошли!), – согласись, выглядит подозрительно – что Венди умирает прямо перед тем, как ты теряешь дом, и полпенсии, и сбережения.

По бракоразводному соглашению, которое составил ты, подумал Винс. Поди пойми, как Стиву удалось добиться таких успехов, – адвокат-то он довольно хреновый. Да только теперь все понятно, верно? Теперь Винс знает, как Стив зарабатывал свое благосостояние. («Куча денег в банке, и всегда появятся еще. Знаешь, каково это?»)

Ключи от «хонды» Венди так и висели в коридоре возле уродского барометра, свадебного подарка от одного из ее родственников, – прогноз неизменно и неумолимо гласил: «Сушь». Что может быть хуже, чем на свадьбу подарить барометр? Разве что подарить барометр, который не работает. «Может, он работает, – несколько недель назад сказала Венди. – Может, это барометр нашего брака». Пока составлялись бракоразводные бумаги, Венди переживала особо желчный период и без устали бомбардировала Винса заявлениями о разделе семейного имущества, где «раздел» означал, что Венди получит все, а Винс ничего. С тех пор как Венди заехали по башке клюшкой Винса, жалоб ни ползвука.

– Признайся, Винс, – сказал Стив, – что она тебя провоцировала. Вполне понятно, что ты готов был ее убить.

Стив тут кто – свидетель обвинения? Венди пререкалась из-за того, кому достанется собака, а барометр ее не прельщал. «Забирай», – сказала она, вся такая щедрая. Давай договоримся, Винс: мне собаку, тебе барометр. Нет, на самом деле она этого не говорила – но могла. Надо бы забрать Светика. Он же не понимает, что творится. И Эшли, понятно, тоже. От нее по-прежнему ни слова. Где она? Как она? Все возится с орангутанами?

Эшли вернется сюда, в дом своего детства, а тут совершили убийство. Надо оставить ей записку – вдруг Винса не будет. Он выдрал листок из блокнота у телефона и нацарапал послание для дочери. Прислонил к бонсаю. Деревце успело подрасти – освободилось от смирительной рубашки своей тюремщицы.

Машина Венди стояла в гараже. Тропинка вела мимо газона, и Винс приклеился к нему взглядом. Здесь она умерла. Убегала, наверное, спасалась от убийцы. Чуть ли не впервые он постиг, что эта смерть реальна. Времени после убийства прошло всего ничего (Винс потерял счет), но трава тоже выросла – Венди бы такого не потерпела.

В гараже Винс отыскал маленькую стремянку, обитавшую на настенном крючке, и подставил ее под балку. Если б кто увидел, решил бы, что Винс намерен повеситься. Перед глазами промелькнуло лицо девушки из «Белых березок», и Винс рискованно зашатался, но не упал, выпрямился, ладонью провел по грязной балке сверху. В ладонь впилась заноза, но Винс шарил, пока не нашел искомое.

Он сел в машину, завел двигатель и задом выехал с дорожки. Теперь за рулем я, подумал он. Засмеялся. Понимал, что смеется как маньяк, но слушать-то некому. И надо же – он помнил, как ехать в «Белые березки».



Приехав, бесстрашно устремился внутрь. У него была цель. Первым он увидел Энди. Тот вытаращился в ужасе.

– Винс? – сказал Энди. – Блядь, Винс, ты чего? Винс?

Порой ты лобовое стекло

По пути в «Березки» Энди купил запрошенных кипперсов. Жрать хотелось ужасно, он не помнил, когда в последний раз ел, и все же пока не настолько проголодался, чтоб жевать кипперсы. Их вообще едят просто так? Типа странные такие суси.

Энди уговорился встретиться здесь с Томми – отсюда было видно, как «мерседес» сворачивает на дорожку. При парковке Томми не церемонился. «Березки» объял штиль после шторма. Проблема исчезнувшей Жасмин никуда не делась, но в остальном люки вроде бы надежно задраены и лодка готова к списанию. Раз надо перевозить девушек и закрывать лавочку, нужны Василий и Джейсон, но их машин что-то не видать.

Внутри и снаружи стояла тишина. И удушающая жара, словно хорошая погода последних дней вошла, и застряла, и застоялась, и воздух почти осязаемо сгустился. Тишина гробовая – в такой обстановочке Энди уже становилось не по себе. В палатах на первом этаже ни души. Где Томми? Где Василий с Джейсоном? И где, кстати, девчонки?

А вот и… нет, не Томми, а Винс. Винс целеустремленно надвигался по коридору, целя в Энди из пистолета. Из пистолета! Винс!

– Винс? – сказал Энди. Винс наступал. – Блядь, Винс, ты чего? Винс?

Без малейшего предупреждения Винс нажал спуск. Выстрел отбросил Энди назад – изобразив комическое сальто, взмахнув руками и ногами, Энди отлетел и плюхнулся на пол. Его подстрелили. Его, сука, подстрелили. Энди заверещал, как кролик в агонии.

– Ты в меня попал, блядь! – заорал он на Винса.

Винс придержал шаг, бесстрастно глядя на Энди, и снова двинулся вперед – он по-прежнему наступал, и на лице его застыла эта безумная гримаса. Энди еле встал и заковылял прочь, невзирая на жгучую боль в… в чем? Легком? Желудке? Сердце? Энди, оказывается, ни черта не смыслит в собственной анатомии. Сейчас наверстывать как-то поздновато. На топливе чистейшего страха он шатко протащился по коридору, пару раз врезался в стенки, свернул в другой коридор и заволок себя вверх по лестнице, всю дорогу ожидая града пуль в спину, который его и прикончит. Града пуль не случилось, хвала небесам, и теперь Энди прятался в одной из палат. В палате, где, к его удивлению (хотя, если надо удивить человека, ничего нет лучше выстрела в упор), обнаружились все девушки. Видимо, Томми согнал их сюда, как скот, чтобы потом проще было перевозить.

Девушки по-прежнему были скручены пластиковыми шнурами и пребывали более или менее в летаргии, что хорошо, поскольку теперь-то охота шла на Энди, да? Хитрый лис спрятался в нору. Будь девушки в себе, набросились бы на него сворой гончих и разорвали на куски.

Под окном бок о бок съежились две вчерашние польки. Старые знакомицы, можно сказать, но вряд ли помогут, если попросить. Одна полька, Надя, приподняла отяжелевшие веки и невидяще воззрилась на Энди. Зрачки – гигантские черные дыры. Того и гляди затянут и проглотят Энди целиком – ужас.

– Моя сестра? – прошептала она. – Катя?

На что он сказал:

– Да-да, лапушка, рядом с тобой лежит.

Надя что-то пробормотала по-польски и опять уснула.

Энди достал телефон – очень медленно, стараясь отрешиться от невыносимой боли, – и набрал Томми. Мобильные в «Березках» ловили отвратительно. Может, потому, что стены толстые? Наверняка в таких вещах разбирается Винс. Томми не ответил. Энди позвонил Стиву и попал на голосовую почту. (А что, уже никто никогда не подходит к телефону?)

– Стив, Стив, – нервно зашептал Энди. – Ты где? Приезжай в «Березки». Срочно. Винс спятил. У него пистолет. Он меня подстрелил. Приезжай, а? И найди Василия и Джейсона.

Энди поставил телефон на беззвучный режим – он насмотрелся фильмов ужасов и знал, что телефон всегда оглушительно звонит, выдавая тебя, как раз когда обезумевший убийца уже решает бросить охоту. Винс жаждет крови. Господи, кто бы мог подумать? Венди, наверное, могла. Рода права – небось Винс и жену свою кокнул. А они, выходит, играли в гольф с кровожадным психопатом. У которого вдобавок херовый гандикап.

Где-то взревел двигатель – Энди умудрился добраться до окна и успел увидеть, как «мерседес» Томми хрустит гравием, разгоняется и исчезает за поворотом. Наверняка же услышал выстрел, гад? И бросил Энди помирать. Вот тебе и дружба.

Прямо видно, как кровь утекает из дырки в боку, точно из незакрытого горлышка масляного бака. Заткнуть нечем… но тут Энди вспомнил, что в кармане так и лежат лоскутья шарфа. Он добыл их не без труда – от малейшего движения боль адская – и прижал к ране. Жалко, что распятие себе не оставил. За свою жизнь Энди успел забыть о Боге. А Бог о нем тоже забыл? Без Его воли не упадет на землю ни одна малая птица[129], да? А с крысами у Него как?

Телефон сердито завибрировал, и на экран всплыла невозмутимая морда Лотти. Вот хорошо бы, чтоб звонила и вправду Лотти, – от нее сейчас пользы больше, чем от Роды, и уж точно она бы хоть посочувствовала, объясни ей Энди свои текущие затруднения. («Тебя подстрелили? Винс Айвс? Потому что ты торгуешь женщинами? Потому что умерла девушка? Что ж, удачи тебе, Эндрю».)

Разговор пробудил Катю от апатии. Катя забормотала по-польски, Энди прошептал:

– Спи-спи, лапушка, – и удивился, когда она послушно закрыла глаза.

– С кем ты там разговариваешь? – рявкнула Рода.

Он сдвинул руку с телефоном, и боль ударом молнии прошила все тело. В детстве, когда Энди было больно, мать его не утешала – она его корила. («Нечего было прыгать со стены, Эндрю, – тогда бы и руку не сломал».) Если б мать целовала его и обнимала, жизнь его, может, сложилась бы иначе. Эндрю тихонько захныкал.

– Это ты там ноешь? – спросила Рода. – Ты что вообще делаешь? Не забыл про кипперсы? Ты меня слушаешь? Эндрю?

– Да, слушаю, – вздохнул он. – Кипперсы я купил, не волнуйся. Скоро буду дома. – (В трупном мешке, вероятнее всего, прибавил он про себя.) – Пока, любимая.

Возможно, это его последние слова Роде. Надо было рассказать, где спрятано бабло. Не видать теперь Роде пинья-колады у бассейна. Вот она удивится, узнав, где закончилась его жизнь. Или не удивится. С ней не поймешь – в этом смысле у них с Лотти много общего.

Либо Энди тут помрет, либо постарается найти помощь – его, конечно, может добить Винс, но тогда Энди помрет по-любому. Сидеть и ждать, когда тебя убьют, – так себе вариант, и сквозь боль, дюйм за дюймом, Энди гусеницей пополз к двери. Он думал про Марию и Жасмин. Одна осталась, другая слиняла. Жалко, что не слиняли обе. Жалко, что нельзя отмотать время вспять, к Ангелу Севера, к квартире в Кисайде, к аэропорту, самолету, к той минуте, когда они нагуглили «кадровые агентства Великобритания» или как они отыскали «Андерсона, Прайса и партнеров». Жалко, что они не сидят, не потеют над швейными машинками в Маниле, не сострачивают джинсы «Гэп», грезя о прекрасной британской жизни.

Его мучительно медленному продвижению к двери помешали польки. Пришлось переползать через них, и Энди безостановочно бубнил извинения.

– Прости, лапушка, – сказал он, когда снова проснулась Надя.

Та с трудом села – глаза у нее больше не походили на черные дыры. Зрачки сузились до булавочного острия и вот-вот пронзят Энди самую душу. Надя посмотрела на него и нахмурилась:

– Тебя стреляли?

– Ага, – подтвердил он. – На то похоже.

– Из пистолета?

– Ага.

– Где он? Где пистолет?

Сойдетитак

Девятимиллиметровый браунинг, личное оружие армейского образца, несколько лет назад заменили на глок. Корпус связи. В прошлой жизни. Так сказал Винс Айвс в тот день, когда они вместе грохнулись с обрыва. Должно быть, контрабандой привез пистолет домой – должно быть, на армейском транспорте, возвращаясь с последнего задания. У Джексона были знакомые, которые так поступали, – хотели сохранить скорее как сувенир, чем как оружие. Напоминание о том, что некогда ты был солдатом. Всех мучило подозрение – и, увы, впоследствии оно обычно подтверждалось, – что, уходя со службы, оставляешь позади лучшие дни своей жизни.

Винс упоминал Косово. Или Боснию? Джексон забыл. А жаль, потому что в ходе текущей беседы пригодилось бы. Одно дело – уговаривать человека не прыгать с обрыва, совсем другое – убеждать его опустить пистолет, из которого он в тебя целит, особенно если глаза у него бешеные, как у спугнутой лошади.

– Винс, – сказал Джексон, покорно задрав руки, – это я, Джексон. Вы мне звонили.

Позвоните, если нужно будет поговорить. Если последствия таковы, может, впредь не стоит так щедро разбрасываться визитками.

С полчаса назад был панический звонок – исковерканный голос Винса пробулькал в трубку маршрутные инструкции и сказал, что он в беде – или что случилась беда, Джексон не понял. То и другое, наверное. Ну что опять? У Винса нервный срыв, он стоит над обрывом, хочет прыгнуть? Или его задержали за убийство жены. Джексон никак не ожидал, что у мужика будет пистолет и что пистолетом этим он будет целить прямехонько в незримую мишень Джексонова сердца. «Пушка зверская и сама по себе», – сказал вчера Джексон этому Сэму / Максу / Мэтту, который играет Балкера. Вот не то слово.

Джексона посетило неприятное видение – он лежит на столе в морге, а Джулия взвешивает на ладони его сердце. «Здоровый мужчина. Никаких симптомов сердечных заболеваний». Если верить ясновидящей с набережной, его будущее у него в руках. Да где там: его будущее – в руках Винса Айвса.

– Извините, – сказал тот, опуская руку с пистолетом и краснея: совесть, значит, все-таки есть у человека. – Не хотел пугать.

– Это ничего, Винс, – сказал Джексон.

Не нервируем мужика, пусть сосредоточится. Надо забрать у него пистолет.

– Ужас, – сказал Винс.

– Да, но все будет хорошо, – утешил Джексон. – Все можно исправить, – (клише из «Балкера»), – только бросьте оружие.

Джексон поворошил память в поисках подходящей выдержки из какого-нибудь кантри или даже другой полезной цитаты из «Балкера», но Винс досадливо ответил:

– Да нет, не я, не со мной ужас. А здесь. То, что здесь творится.

– А что здесь творится?

– Сами гляньте.



Винс провел Джексону экскурсию по первому этажу – палаты камерного типа, матрасы в пятнах, смрад отчаяния. Держался Винс отрешенно, как бесстрастный риелтор. Джексон подозревал, что у Винса шок.

От природы безмятежная Дидона, которая зашла в «Белые березки» вместе с Джексоном, – собаки умирают в перегретых «тойотах» и все такое – дергалась, как взвинченный пес-одоролог. Джексон решил привязать ее в вестибюле. Она уже насмотрелась, а все, что тут происходит, – не ее собачье дело.

Когда Джексон вернулся, Винс в глубокой задумчивости стоял посреди одной палаты. Здесь, сказал он, вчера была мертвая девушка. А теперь никакой нет, ни живой, ни мертвой. Вообще нет девушек. Джексон уже подозревал, что все это – плод Винсова перевозбужденного воображения.

– Может, их перевезли, – сказал Винс. – Одна убежала – они, наверное, боятся, что она расскажет, где была. Все равно девушки у них тут надолго не задерживаются.

У них? У «Андерсона, Прайса и партнеров», пояснил Винс. Нет никакого Андерсона и никакого Прайса, это компания его знакомых.

– Друзей, – угрюмо пояснил он. – Томми, Энди и Стив.

Словно ведущих детской телепрограммы перечисляет, подумал Джексон, но тут серые клеточки завибрировали антеннами.

– Часом, не Томми Холройд? Муж Кристал?

– Он, – ответил Винс. – Кристал заслуживает чего получше. Вы ее знаете? Знакомы?

– Ну как бы.

– Томми Холройд, Энди Брэгг, Стив Меллорс, – сказал Винс. – Три мушкетера, – язвительно прибавил он.

– Стив Меллорс? Стивен Меллорс? Юрист из Лидса?

– Вы и его знаете? – насторожился Винс. – Вы с ними, случайно, не в сговоре?

Джексон отметил, что Винс крепче стиснул пистолет. Это он для форсу? Да блин, он же служил в Корпусе связи – он хоть раз стрелял в боевой обстановке? И, что важнее, ему хватит духу хладнокровно выстрелить в человека?

– Господи, да нет, – сказал Джексон. – Успокойтесь, а? Просто совпадение. Он мне иногда подбрасывает работу. Я проверяю ему информацию.

Не сказать, что Джексон удивился. Граница между законом и беззаконием тонка, а Стивен Меллорс из тех, кто успешно ее седлает.

– Ничего себе совпадение, – буркнул Винс.

Так-то да. Нелепейший образчик, даже в череде совпадений длиной в жизнь. Может, Джексона и впрямь затянули в этот адский заговор, а он ни сном ни духом? Впрочем, как нередко напоминала Джулия, ему не нужно искать бед на свою голову – беды прекрасно находят его сами.

– А сейчас они где? – спросил он Винса. – Томми, Энди и Стив?

– Где Стив, не знаю. Томми только что уехал, я видел. Энди где-то здесь. Вряд ли ушел далеко. Я его подстрелил.

– Вы его подстрелили?

– Ну да.

Не для форсу, значит.

– Винс, мне будет гораздо лучше, если вы уберете пистолет.

– Честно говоря, мне будет гораздо лучше, если не уберу.

Шагая по коридору, Джексон местами видел на стенах кровь, а на лестнице заметил кровавый отпечаток – едва ли добрый знак. В детском саду у Марли дети смастерили дерево, повесили на стенку. Вместо листьев на дереве росли отпечатки детских ладоней, зеленой краской разных оттенков, и учительница мисс Картер подписала их именами. Назвала все это «Древо жизни». Интересно, помнит ли Марли. Она была ветвью древа жизни Джексона. А теперь растит собственное древо – пускает корни, отращивает ветки. В этом дремучем лесу метафор Джексон что-то заплутал.

Все деревья и метафоры выветрились из головы без следа, едва Винс открыл дверь в одну из палат. Вот они где. Женщины. Джексон насчитал семь, в аварийном состоянии разной степени – все обдолбаны по самое не могу, у всех руки скручены пластиковыми шнурами. Воздух железисто пахнул свежей кровью. Словно в прихожую скотобойни зашел.

– Винс, я звоню спасателям, ладно? – сказал Джексон.

Пускай человек с пушкой считает, что командует здесь он. Поскольку так, будем честны, дело и обстоит.