Смотрю на часы на панели микроволновки. Полшестого вечера. Три часа до Бала Последнего Шанса.

Глава 16

Первый курс

Атмосфера в столовой буквально пульсировала от тревоги и напряжения экзаменационной недели. Мы все шестеро сидели за столом, который занимали обычно – прямо в центре зала, откуда могли видеть всё. По воскресным утрам мы наблюдали, как помятые после субботних возлияний студенты просачиваются к стойке с завтраком. Мы были «оком бури», пиком общественной жизни Хоторна, видимым отовсюду.

Я читала свои конспекты по уголовному праву. Джемма сидела по другую сторону стола, закрыв глаза и воспроизводя монолог для своего курса театрального искусства. Ее губы в кои-то веки шевелились беззвучно. Руби неотрывно смотрела на экран своего ноутбука, на котором мелькали фотографии картин, выполненных маслом. Мне они все казались одинаковыми, но Руби могла сказать наизусть, когда, где и каким художником была написана каждая из них. Халед склонился над учебником по анатомии, подперев ладонью подбородок.

Джон с напряженным лицом просматривал электронную почту на своем телефоне. Потянувшись за своим стаканом с водой, он раздраженно вздохнул:

– Как вы думаете, когда они обзаведутся посудинами побольше? Для человека столько воды – это мало.

Он держал пластиковый стаканчик большим и указательным пальцами. Стакан действительно был смехотворно маленьким.

Руби вскочила и выхватила у него стакан.

– Я принесу, малыш. – Она сжала плечо Джона и скрылась в направлении кафетерия.

Джемма посмотрела на меня и закатила глаза. За последние несколько недель влюбленность Руби возросла до предела; если Джону что-то было нужно, она спешила обеспечить ему это. Я знала, что Джемму бесит сама мысль о том, чтобы вот так обхаживать своего парня, но я также знала, что если б Джемма сама встречалась с Джоном, она вела бы себя так же.

Мы сосредоточились на экзаменационных материалах, однако все остальные в столовой беспокойно переговаривались между собой. Студенты вбегали в помещение, хватали кружки с кофе и миски с готовыми завтраками и выбегали прочь. На этой неделе полноценно питаться было совершенно некогда, и я мысленно сделала себе пометку по дороге к выходу прихватить несколько бананов.

Джон стукнул кулаком по столу, нарушив нашу сосредоточенность.

– Твою мать! – произнес он так громко, что несколько студентов, сидевших поблизости, оглянулись, широко раскрыв покрасневшие глаза. Несколько секунд они смотрели на нас, потом вернулись к своим учебникам и ноутбукам, не желая отвлекаться на посторонние вещи. Мы все подняли взгляд на Джона, и он понизил голос: – Как я заколебался!

– Что случилось? – спросил Халед.

Вернулась Руби, принеся Джону воды. Окинула взглядом нас всех, взирающих на Джона, и положила руку ему на плечо.

– Что такое? – осведомилась она.

Джон смотрел на Халеда, не обращая внимания на Руби и даже не поблагодарив ее за воду.

– Профессор Рой. Он меня заваливает.

Мы с Халедом переглянулись. Если карма и существовала, то это была она.

– Он предупредил меня о моей экзаменационной оценке… сказал, что за экзамен я получу «С» с минусом, – произнес Джон, скрипнув зубами так, что под кожей на челюсти натянулись мышцы. – Скорее всего, он ненавидит меня за то, что у меня есть связи в финансовом мире, а он так и не добился ничего. Он застрял в этом крошечном вонючем городке в Мэне и учит нас тому, на что сам не способен… Черт! Это снизит мне средний аттестационный балл. А что, если меня оставят на испытательный срок? Что, если я не смогу играть в следующем году?

– Все будет хорошо, – сказала Руби спокойным, матерински-ласковым голосом. – Просто постарайся, чтобы в следующем семестре у тебя были хорошие баллы. – Она снова села рядом с ним, придвинув свой стул еще ближе.

– Погодите, а чего этот препод такой злой? – спросила Джемма.

Джон откинулся на спинку своего стула.

– Потому что хочет быть на нашем месте. И потому, что никак не может склеить какую-нибудь телку.

– Ясно, – отозвалась Джемма, закатывая глаза. – И это вся причина?

Вмешался Халед:

– Да он вообще не любит ставить хорошие отметки. Ни у кого в группе нет выше «B». Это всем нам портит аттестат. Кажется, сейчас самые высокие баллы у Малин – верно, Малин?

Я медленно жевала, переводя взгляд с Халеда на Джона и не зная, что сказать, чтобы Джон не сорвался окончательно.

– Кажется, да. Ну, может быть, – ответила я.

Руби приподнялась, поглаживая Джона по спине.

– Может быть, ты пойдешь и поговоришь с ним? Один на один. Обычно это помогает. Скажешь, что нельзя тебя вот так заваливать. Если ты будешь с ним вежлив, он почувствует себя виноватым и поставит тебе хотя бы просто «С», без минуса.

– Детка, я не могу этого сделать. Я не стану перед ним унижаться, – возразил Джон, отпрянув от ее прикосновения. – Со мной все хорошо. Абсолютно.

Мне хотелось, чтобы они перестали называть друг друга «детка» и «малыш».

Руби отвела взгляд и вернулась к изучению картин на ноутбуке. Если она и обиделась, то никак этого не показала. Макс не сказал ничего. Он смотрел в свои конспекты, словно ничего не слыша.

– И все же, – возобновил разговор Халед, – что ты собираешься делать?

Джон яростно уставился на остатки сэндвича в своей тарелке.

– У меня есть одна идея. – Он оглянулся на Руби. – Но я не собираюсь ему отсасывать.

Джемма поморщилась.

– Ну, у тебя и выраженьица…

– Почему ты получил «С» с минусом? – спросила я, и все остальные посмотрели на меня непонимающе. – Что такое? Должна же быть какая-то причина для такой низкой оценки. Профессора не снижают баллы студентам из-за того, что якобы ненавидят их.

Джон ухмыльнулся, глядя на меня.

– В отличие от тебя, у меня больше двух друзей, и я живу не только учебой.

Я не дрогнула. Этот вызов заставил мою кровь быстрее течь по жилам. Очаровательный, дружелюбный, милый Джон. Никто другой не был таким идеальным. Он любил, чтобы все вокруг любили его, он притворялся славным парнем, но я знала, что это лишь игра. И наконец его настоящее «я» всплыло на поверхность. Пусть все остальные тоже это увидят.

Руби и Джемма смотрели на меня пристально, с напряжением, желая увидеть, что я сделаю, как отреагирую. Фраза Джона балансировала на грани оскорбления. Вероятно, Руби была в панике, не зная, что сказать, как выбрать между мной и Джоном. Кого бы она выбрала? Я не знала точного ответа на этот вопрос.

Я спокойно, неглубоко вдохнула, зная, что нужно вернуть обычный порядок вещей. Ради всей нашей компании. Мне не следовало бросать Джону вызов, не следовало затевать все это.

«Притворяйся».

– Не у каждого из нас есть время на то, чтобы блистать в обществе, – ответила я, слегка поддразнивая. Лицо Джона дрогнуло, он улыбнулся, словно против своей воли. Напряженность спала так же внезапно, как и возникла.

– Если он поставит мне дерьмовую отметку, я с ним разберусь, – заявил Джон, сверкая глазами.

– Только не делай глупостей, – предупредила Руби, медленно выдыхая. – Я не хотела бы, чтобы тебя выгнали из колледжа.

– Не волнуйся, детка, – сказал Джон, обвивая рукой ее плечи и целуя в щеку. И хотя Руби отстранилась, чтобы вытереть со щеки его слюну, она улыбалась.

Я оглянулась на Макса, который так и сидел, склонившись над конспектом. Он даже не поднял взгляд на весь этот обмен «любезностями». Он словно бы жил в своем собственном мире, где все мы не значили ничего.

* * *

На следующий день я вышла из библиотеки и под ледяным дождем побежала к факультету английского языка. Острые льдинки, похожие на стекляшки, царапали мое лицо и прилипали к пальто и ботинкам. Перепрыгивая через две ступеньки, я направилась к кабинету ассистента. Добравшись, дважды постучала в дверь.

– Да-да, – отозвался Хейл.

Войдя, я сказала:

– Здравствуйте. Просто хочу сдать экзаменационную работу сейчас.

– Ты так рано сдаешь ее… Неплохо, – отметил он.

– Да, хочу завершить сессию пораньше, так что… – Я порылась в своей сумке, набитой учебниками и конспектами, и нашла нужную тетрадку. Достав экзаменационное эссе, разгладила края бумаги. – Вот.

Хейл взял работу у меня из рук, и на долю секунды наши пальцы соприкоснулись.

– Спасибо, – сказал он с улыбкой. – Ты хорошо поработала в этом семестре.

Я улыбнулась в ответ, поправляя свою зимнюю шапку. Да, я проделала хорошую работу.

Я уже направилась к двери, когда Хейл остановил меня.

– Малин, – окликнул он. – Э-э… могу я спросить тебя кое о чем?

– Конечно, – ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно. Опершись рукой на косяк двери, повернулась к Хейлу. У меня не было времени на разные глупости. Я знала, что вопрос не относится к моим успехам в учебе. Я получила «А» за последнюю работу, и за предыдущую тоже. И правильно ответила на все вопросы теста в середине семестра.

– Ты знаешь что-нибудь о том, что написали касательно профессора Роя?

«Черт».

– Э-э… нет, а что там было?

– Он ведь преподает у вас экономику, верно?

– Да, а что?

– Я уверен, что ты слышала о сайте «Рейтинг профессоров».

«Какого хрена, Джон?»

– Да.

– Кто-то написал о нем кое-что… плохое. Я просто хотел убедиться, что тебе не пришлось терпеть ничего такого от него. Ну, понимаешь, неподобающего.

Я шагнула обратно в кабинет и постаралась сохранить спокойствие и собранность.

– Что вы имеете в виду? Извините, я не видела этот отзыв и не вполне понимаю, о чем вы говорите.

Хейл вздохнул.

– Кто-то… одна из девушек-студенток написала, будто он домогался ее и предложил ей… оказать ему сексуальные услуги в обмен на более высокий балл.

Я не знала, что сказать. Я понимала, что это неправда. Вспомнила, как вел себя Джон накануне. «У меня есть одна идея». И широкая ухмылка на лице.

Хейл продолжил, нарушив молчание:

– По-моему, администрация еще не видела этого. Иногда подобные вещи случаются; в таких ситуациях есть только ее слово против его слова, и с этим мало что можно поделать, но все равно получается неловко. Адам… профессор Рой – мой друг. Мне кажется, он ничего такого не сделал бы, но чужая душа – потемки, как говорится. – Он помолчал, потом снова посмотрел на меня. – Я просто хотел удостовериться, что он не оскорблял подобным образом тебя.

Я покачала головой и сглотнула.

– Нет, никогда. Он хороший преподаватель.

– Ясно. Что ж, ты всегда можешь обратиться ко мне, если что-нибудь… И если ты услышишь что-то… ну, знаешь, студенческие сплетни, если ты узнаешь, что это неправда, пожалуйста, скажи мне или кому-нибудь еще. При нынешнем раскладе я даже не уверен, что он вернется к преподаванию в следующем семестре.

– Я вам сообщу, – пообещала я.

Я не стала задерживаться и, как только поняла, что разговор закончен, направилась к выходу из здания. Вряд ли Хейл заподозрил, будто я что-то знаю, но меня злило, что он вообще спросил меня об этом. Мне не хотелось лгать ему.

«Долбаный Джон – тупица, кретин!» Я сбежала по обледеневшим ступеням крыльца и направилась к столовой.

* * *

Я в ярости прошествовала к нашему столу; сумка колотила меня по бедру, мокрые подошвы ботинок скрипели по полу. Все над чем-то смеялись, кроме Макса, который опять уткнулся в учебник.

– Джон! – строгим голосом окликнула я. Все посмотрели на меня.

– Расслабься, всё в порядке, – сказал он, улыбаясь остальным. Руби изображала улыбку, скрывая разочарование. Она не намеревалась становиться на мою сторону. Мне предстояло сделать это в одиночку. Даже Халед выглядел жалко, вымученно улыбаясь и не поднимая глаз.

Я склонилась так, чтобы за соседними столами меня не слышали, и шепнула:

– Ассистент преподавателя спрашивал меня насчет профессора Роя.

– О-о-о, про-о-о-офессор Ро-о-ой, – протянула Джемма, изображая восторженное обожание. – Все только о нем и говорят. Каков подлец!

Халед испустил негромкий смешок – он всегда смеялся шуткам Джеммы.

– Он не подлец, – возразила я.

Джемма подмигнула.

– Мы-то это знаем, но больше – никто.

Я обвела взглядом столовую – все сидели, уткнувшись в свои телефоны. Я была уверена, что новость уже распространилась по всему колледжу.

– Нельзя вот так поливать человека дерьмом, ты испортишь ему карьеру, – сказала я.

– Спокуха, – отозвался Джон, – это просто безвредные слухи. Он это заслужил.

– Он не сделал ничего плохого. А ты сделал.

Джон похлопал себя рукой по груди, явно гордый и довольный собой.

– Успокойся, никто не узнает, что это сделал я.

– Я не хочу влипать из-за тебя в неприятности, – сказала я, и в моем тоне сквозил гнев.

Джон, прищурившись, с широкой улыбкой посмотрел на меня. Он видел, что я зла. Я даже не пыталась это скрыть. Его лицо чуть заметно вытянулось.

– Послушай, М, мне жаль, – произнес он в тон мне; остальные молча смотрели на нас. – Я не хотел, чтобы из-за этого у тебя были какие-то неприятности. Это просто тупой розыгрыш. Я же никого не убил.

Я знала, что должна подыграть ему. Сказать, что это смешно. Но не сделала этого. Я хотела высказать Джону все, что думала на самом деле. Сказать ему, что он поступает подло и по-детски. Но я понимала, что остальные сочтут меня слишком серьезной, скучной и прямолинейной. Никто не хотел драмы. Никто не хотел разногласий в нашей компании. Я не могла рисковать тем, что потеряю их, поэтому попыталась успокоиться, расслабить напряженные мышцы.

Я посмотрела на Руби. Она вряд ли одобрит это. Вряд ли сможет посчитать это приемлемым.

Заметив, что я смотрю на нее, она наконец заговорила:

– Всё в порядке, М, у тебя не будет неприятностей.

Глаза ее умоляли меня оставить всё как есть. Она была на стороне Джона, и на краткий момент мне захотелось вытрясти это из нее. Руби намеревалась защищать Джона во всем, она не ставила под сомнение его поступки и мотивы. Так же, как моя мать вела себя в отношении Леви. Верность и слабость.

* * *

После обеда, когда все остальные упаковались в куртки и шарфы и направились сдавать последние в семестре экзамены, мы с Максом остались за столом одни.

– Макс, – сказала я.

Он поднял на меня взгляд, и я кивнула в сторону стула, который до этого занимал Джон. Макс посмотрел в ту же сторону и ответил:

– Не мое дело.

– Он превращает это в наше дело. Мы виновны в пособничестве, – возразила я, удивленная его беспечностью. Помимо друзей, единственным, что было для меня важно в Хоторне, – это мои отметки за учебу. Я знала, что Макс чувствует то же самое.

Он повернул лицо к огромному окну, выходящему во двор кампуса, и окинул взглядом студентов, спешащих по дорожкам. Он не стоил моих усилий. Он явно плевать на меня хотел, и я не собиралась тратить время на споры относительно дурацких поступков Джона. Я начала собирать свои вещи. Да, в «Гринхаусе» будет полным-полно народа, но, по крайней мере, там я смогу скрыться и от Джона, и от всех остальных. Я запихала в сумку конспекты.

Макс оглянулся на меня и сказал:

– Один раз он сделал это со мной.

– Сделал что? – спросила я. Мое терпение балансировало на очень тонкой грани.

– Ну, это было немного по-другому… В средней школе, когда мы были в выездном спортивном лагере. В последнюю неделю у нас проходило состязание. Только один из ребят в лагере мог стать капитаном. Джон хотел получить эту позицию, очень хотел. Мне было все равно. Мне не нужно было капитанство, однако это решали голосованием, и я получил больше всех голосов.

Я не могла представить его в роли лидера. Вот такого тихого, отстраненного Макса, которого я знала…

Он продолжил:

– В тот вечер я вернулся в палату и обнаружил, что кто-то измазал дерьмом мою постель. Оно было под простынями, везде… На следующий день кто-то назвал меня Капитаном Засранцем. Это прозвище приклеилось ко мне до конца лета.

Фу! Какими же отвратительными бывают мальчишки… Я не знала, что сказать. Я ждала, что еще скажет Макс. Но он снова уставился на студентов, которые спешно шагали через двор; чтобы сохранить тепло, они придерживали шарфы и воротники руками.

– Тогда я не знал, кто это сделал. Я не думал, что он может быть таким… подлым. Полагаю, теперь он меня уже ничем не может удивить.

Я снова села за стол, вспомнив кое-что.

– Что случилось с отцом Джона? – спросила я.

– Я не знаю подробностей, – ответил Макс. – Какое-то время из-за него у нас в семье все было плохо. Его поймали на незаконной инсайдерской торговле и отправили в тюрьму. Потом он развелся с моей тетей. Это было громкое дело. Кажется, сейчас живет в Бостоне… Новая жена, новые дети… Мы не видимся с ним.

– Значит, по-твоему, это делает поступок Джона нормальным?

– Нет, в этом нет ничего нормального. Но у него теперь нет возможности даже общаться с родным отцом. Тебе не кажется, что это может испортить любой характер?

Я ничего не ответила.

Макс крепко сжал в пальцах ручку, скулы его затвердели.

– Я научился позволять ему делать то, что он хочет. Не становись у него на пути, серьезно.

Я проигнорировала слова Макса, заметив в вестибюле столовой Руби. Если выйти сейчас, я еще успею перехватить ее по пути в «Гринхаус».

– Ладно, не важно, – сказала я, перебрасывая сумку через плечо и оставляя Макса за столом в одиночестве.

* * *

– Руби! – окликнула я, выходя из столовой вместе с порывом теплого воздуха. Она не остановилась и даже ускорила шаг, как мне показалось.

– Руби! – снова позвала я, уже громче, и бегом догнала ее, потянув за плечо и развернув лицом к себе.

Она остановилась посреди дорожки. Снежинки таяли на ее розовой шапке. Ничего не говоря, Руби настороженно смотрела на меня, потом раздраженным тоном спросила:

– Что?

– Руби, что происходит? Ты не злишься на него?

Она вздохнула, поправила на плече лямку рюкзака, потом скрестила руки на груди и обвела взглядом двор.

– Да, злюсь.

– Тогда почему ты ему ничего не сказала? Может быть, он послушал бы тебя. Ты же его девушка! А что, если профессора Роя уволят?

– То, что делает Джон, пусть останется на совести Джона. Он сам решает, как ему поступать.

– Серьезно?

– А что?

– Но это же полная хрень!

– А что я, по-твоему, должна ему сказать? Я не его мать. Злюсь ли я? Да, конечно, злюсь. Но не за то, о чем ты думаешь. Есть кое-что, чего ты обо мне не знаешь. Есть что-то, чего я не знаю о Джоне. Ты думаешь, будто знаешь всё, но это не так. Просто оставь всё как есть. Ладно?

Я никогда прежде не слышала, чтобы она так говорила. Это была не та милая, веселая Руби, которую я знала. Это была какая-то другая девушка, до этого таившаяся глубоко у нее внутри. Сердитая девушка, которой было что скрывать.

– Ладно, – сказала я, пытаясь успокоиться и понимая, что она начинает сердиться и на меня тоже. Я знала, что не могу потерять ее как подругу. Она была единственной моей прочной связью с этой компанией. Она была нужна мне. Мне нужно это уладить. – Если захочешь поговорить, то я всегда рядом.

Руби положила руку мне на плечо; взгляд ее теперь был скорее сочувственным.

– Спасибо, М, но я просто не готова говорить об этом. Но я люблю тебя за твое понимание.

Мне неприятно было слышать это, но я улыбнулась, взяла ее под руку, и мы вместе направились к «Гринхаусу». Я сменила тему, заговорив о том, как нелепо смотрится Джемма в своих дутых зимних ботинках. Мне нужно было развеять напряженность.

Я ненавидела то, как Руби утаивала что-то от меня, как она намекала на то и это, а потом отступала назад, точно дразнила меня, проводя черту и не давая мне узнать правду. Подпуская меня поближе, а потом увеличивая расстояние. Это был ее собственный способ контроля.

Глава 17

Техас, 1997 год

По календарю лето еще не началось, но в Техасе уже было жарко и душно. Как-то утром мы с Леви ели вафли и слушали, как диктор предупреждает родителей о том, что опасно оставлять детей без присмотра в машинах – они могут умереть от духоты и перегрева. Мать пробормотала что-то себе под нос – насчет того, как невероятно рано в этом году наступила жара.

По утрам мы с Леви занимались по программе ускоренного обучения, а после обеда у нас были тренировки по плаванию. Родители постоянно спрашивали меня, подружилась ли я с кем-нибудь из детей в своей команде. Я лгала и говорила, что да. Дважды в неделю Леви ходил к врачу – по крайней мере, так говорила мне мать. Он всегда возвращался в дурном настроении. Пока его не было, я проводила несколько часов с няней по имени Лейн и с Бо – вместе с ним мы искали приключения на заднем дворе. Он был достаточно мал, чтобы я могла прижать его к боку и вместе с ним залезть в домик на дереве – там мы просиживали часами. Мне нельзя было брать Бо наверх с собой, но, если я оставляла его, он принимался скулить у подножия дерева. Лейн не знала этого правила или, быть может, забыла его, так что мне это сходило с рук. Ей было шестнадцать лет, но мне казалось, что ей уже не меньше тридцати пяти – такая большая, такая взрослая… Лейн позволяла нам делать все, что хочется, и этим нравилась мне. Время от времени она звала нас, и нам нужно было крикнуть в ответ, чтобы дать понять, что мы живы.

В домике на дереве я читала книжки или высматривала соседей, а Бо сидел рядом со мной, тяжело дыша от жары. Когда духота становилась невыносимой, мы вместе прыгали в бассейн, чтобы хоть немного охладиться в тепловатой воде. Бо любил плавать кругами, его темная шерсть растекалась в воде. Когда он уставал, то прижимался ко мне, вывалив язык и цепляясь когтями за мои плечи. Я любила держать его, давать ему понять, что он в безопасности под моей защитой.

Как-то раз днем мы с Бо сидели в древесном домике, когда Леви выбежал на задний двор, крича и пиная траву. Я-то думала, что он уже десять минут назад уехал к врачу. «Если они не выедут прямо сейчас, то опоздают».

Леви кричал так громко, как будто кто-то ударил его. Он был в дурном настроении. Он вообще часто срывался на крик. Я никогда не кричала – я была воспитанным ребенком. Мать шла за ним, умоляя его успокоиться. Она все еще была в своей рабочей одежде, потому что приехала домой раньше, чтобы отвезти Леви к доктору. Эта одежда была похожа на пижаму – брюки и туника одинакового голубого цвета. Я подобралась к краю помоста, на котором стоял домик, – здесь в ограждении был небольшой проем для приставной лестницы. Мою мать всегда беспокоило отсутствие ворот или какого-нибудь барьера, но мой отец научил нас соблюдать правила безопасности. Кроме того, и я, и Леви были спортивными и ловкими. Я подползла к проему и посмотрела вниз, на мать и брата.

Я слышала, как Леви выкрикивает в адрес матери разные слова. Я была совершенно уверена, что всё это плохие слова, которые нам не разрешали говорить. Даже то, как он произносил их, заставляло их звучать грязно.

Мать просила его подойти к ней. Она повторяла это снова и снова. «Иди ко мне, сынок».

Наша мать всегда была очень доброй – со всеми. На вечеринках люди в конце концов собирались вокруг нее и смеялись над ее забавными рассказами. К тому же она была очень красивой. Я хотела бы быть больше похожей на нее. Иногда я пробовала улыбаться так же, как она, стоя перед зеркалом, но у меня никогда не получалось, как надо. Я была слишком похожа на своего отца, который всегда предпочитал держаться в стороне, избегая людей. Вряд ли он знал, что я это заметила, – но я заметила. Еще он любил бродить туда-сюда и предлагать людям выпить, чтобы ему не пришлось разговаривать с ними слишком долго. Но он всегда был добрым и тоже часто улыбался.

Не знаю, почему Леви не любил нашу мать – но это всегда выглядело именно так. Он постоянно обманывал ее и злился, когда обман раскрывался. А когда мать пыталась любить его еще сильнее, он кричал на нее. Ему повезло. Меня она никогда не пыталась любить сильнее, чем любила.

Мать мелкими шагами подобралась ближе к Леви, но он отпрянул назад. Теперь они были прямо подо мной. Я хотела окликнуть их, но не желала нарываться на неприятности – ведь со мной был Бо. Его глаза сонно слипались, но их теплый взгляд, как всегда, был направлен на меня.

Я не испытывала страха, но покрепче прижала Бо одной рукой к себе, а он лизнул меня в лицо. Его крошечные лапки стояли на самом краю помоста, и я держала его крепко, чтобы он случайно не вывернулся и не свалился.

«Леви, милый, я люблю тебя, успокойся, пожалуйста».

– Я не поеду, – прошипел он и снова начал кричать.

Мать рванулась вперед и попыталась схватить его, привлечь к себе. Я знала, что она хочет обнять его. Она всегда делала так, когда мы были расстроены. Странно, что Леви никогда не вел себя так с нашим отцом. Не думаю, что тот допустил бы подобное поведение, и Леви знал это. В отличие от нашей матери, с отцом шутить не стоило. Но она была слишком доброй.

– Я скажу доктору, что ты плохая мать, – заявил он, а потом закричал опять, словно желая привлечь внимание соседей.

Я склонила голову набок. Наша мама не была плохой матерью. Неужели нас могут забрать у нее? Я видела, как это происходит, в одной из серий «Закона и порядка». Там мать маленьких детей назвали «несоответствующей» и разлучили ее с ними.

А потом Леви сделал то же самое, что я видела прежде.

Он начал рыдать, как тогда, на игровой площадке. Он скулил о том, что наша мама его ненавидит. «Ты ненавидишь меня, ты ненавидишь меня, ты ненавидишь меня, не заставляй меня ехать», – повторял он снова и снова. Лицо матери сморщилось, она обхватила Леви обеими руками. Опустившись на землю, долго-долго держала его в объятиях, утешая. Она тоже плакала. «Прости меня, все хорошо, прости меня, мы никуда не поедем», – говорила она, раскачиваясь вперед-назад.

Что-то хрустнуло и раскрылось у меня внутри. Сначала я едва заметила это. Это чувство было незнакомым и чуждым. Мне хотелось сказать матери, что Леви обманывает ее, что ей не за что просить прощения, что она ни в чем не виновата. Я хотела обнять ее и сказать, что не надо беспокоиться, но вместо этого сидела неподвижно, уткнувшись лицом в шерсть Бо и пытаясь не слышать их голосов. Я надеялась, что мать не заметит нас.

Глава 18

День Выпускника

Люди рассказывают мне разные вещи. Я усвоила этот полезный урок еще на первом курсе. Полагаю, что я достойна доверия: меня не волнуют слухи и сплетни, я не чувствую желания выдавать чьи-то тайны, чтобы привлечь внимание. Может быть, я очень хорошо скрываю свои мнения и суждения, и поэтому люди без опасений делятся со мной своими самыми потаенными мыслями. Я никогда не говорю им, что думаю на самом деле. Вероятно, им это не понравилось бы. Когда-то меня раздражали эти мысли и чувства, высказанные мне; я не хотела нести эту ношу. Но теперь это оказалось полезным. Я – хранительница секретов нашей маленькой группы.

Я на цыпочках подхожу к двери кухни и выглядываю в коридор. Джемма стоит в прихожей, ее пухлое лицо раскраснелось с мороза. Волосы, покрашенные в синий цвет, стянуты в пучок у основания затылка. Я смотрю, как она аккуратно идет дальше – настолько аккуратно, насколько позволяет ей опьянение. Спотыкается о чью-то обувь и выглядывает за угол, дабы убедиться, что дверь в комнату Халеда закрыта. Она не хочет, чтобы кто-то видел ее такой.

– Джем? – говорю я, выходя на свет. Мне нужно узнать, что случилось. Я стараюсь придать своему голосу озабоченные интонации.

Она резко вскидывает голову, застигнутая врасплох.

«Джемма и Джон». Слова Макса крутятся у меня в голове, ударяясь о череп изнутри, словно шары в боулинге.

Я не в первый раз вот так застаю Джемму. Она не помнит этого. Но я помню.

Глава 19

Первый курс

– Ладно, выбирай, в какой руке? – сказала Руби, выпрямляясь на стуле и протягивая ко мне сжатые в кулаки руки.

Мы сидели в столовой, перед нами все еще стояли пустые тарелки из-под завтрака. Был вторник, у нас обеих в этот день по утрам не было занятий. Отблески зимнего солнца проникали сквозь оконное стекло. Двадцатиградусный мороз вынуждал нас сидеть в здании. После той выходки Джона во время сессии – после его злой шутки – никаких происшествий не было. Именно это и происходит в Мэне зимой: ничего.

Сдав последний экзамен, я полетела домой, в Техас. Это стало началом моей тихой зимы. В нашем доме в стиле модерн, построенном в середине двадцатого века, царили покой и скука, по зимнему времени на улице было даже не так уж душно. Я отсутствовала всего четыре месяца, но родители за это время, казалось, постарели. После того, что случилось с Леви, время словно шло для них быстрее; казалось, радость жизни утекает из них, точно в черную дыру. Он умер много лет назад, но его смерть все еще давила на них. Оба они просыпались на рассвете, глаза их были тусклыми и усталыми. Каждое утро я вставала по будильнику, чтобы выпить кофе с отцом, перед тем как тот уедет на работу. Он спрашивал меня о Хоторне, о моих друзьях и моей учебе. Это неизменно заканчивалось его собственными воспоминаниями о колледже. Каждая история напоминала о том, какой некогда была моя мать – упорной, веселой, остроумной.

Я откинулась на спинку своего стула и возвела глаза к потолку. Руби, протянув передо мной руки, похоже, с нетерпением ждала моего выбора.

– Люди принимают решения не так, – сказала я.

– Но я принимаю решения именно так, – возразила она. – Именно так я решила заранее подать заявление в Хоторн, разве я тебе не рассказывала? Я не могла выбрать между Вермонтским университетом, Бостонским колледжем и Хоторном, поэтому просто вытащила бумажку из шапки. Решение было принято.

– Это нелепо.

– Ну и что? Выбери уже какую-нибудь руку. Одна рука – мы едем в Портленд, другая – идем на эти нудные занятия. Я загадала, какая за какой вариант. Теперь тебе нужно выбрать.

– Ладно, правая, – определилась я.

Руби перевернула руку и раскрыла ладонь.

– Ха! Я выиграла. Портленд. Поехали.

– Но у меня в час дня урок. Я не могу. Серьезно, – ответила я.

Я никогда не пропускала занятия, но Руби была в таком настроении, когда ей нужно было что-то сделать. В одной из галерей Портленда как раз проходила выставка какого-то фотографа, который ей нравился.

– Поехали. Надо веселиться, М.

Я сжала зубы. «Притворяйся. Притворяйся. Притворяйся». Может быть, если я скажу это себе еще несколько раз, то начну иначе относиться к этой поездке в Портленд? Пока что эта мантра не работала.

Руби продолжила:

– Мы можем выпить латте и заглянуть в пару галерей. Ладно, может быть, латте с обезжиренным молоком. Я чувствую себя ужасно толстой.

Я не стала говорить ей, что она вовсе не толстая, хотя Руби и вправду не была толстой. Я уже устала твердить это. Я втайне начала подсчитывать, сколько раз она и Джемма заявили «я толстая» с начала семестра. Джемма опережала Руби на четыре раза.

– А откуда мне знать, что ты не сказала бы «Портленд» вне зависимости от того, какую руку я выбрала бы? – спросила я.

– Неоткуда, – ответила Руби, вставая из-за стола, беря поднос и подмигивая.

* * *

В Портленде мы были к полудню. Сели на автобус в Эдлтоне и слезли на Коммершл-стрит, где и заскочили в ближайшую кофейню. В такие дни сопли замерзают в носу, если недостаточно быстро зайти в тепло. Даже вечный хор орущих чаек замолк, все живые существа спасались от мороза.

Я любила проводить время наедине с Руби. Без Джона и Джеммы. Мне хотелось, чтобы она хоть недолго побыла только моей. Я знала, что это эгоистично, но в моей компании Руби казалась более расслабленной, словно могла говорить и делать все, что ей хотелось. Рядом не было ни Джона, который отвлекал бы ее, ни Джеммы, которая требовала бы от нее полного внимания. Когда не нужно было никому угождать, ни на кого производить впечатление, Руби могла дышать свободно. В глубине души я знала, что она так твердо настаивала на прогулке со мной лишь потому, что Джон обязательно должен был присутствовать на лекции по экономике – его основному направлению. Я, вероятно, просто занимала следующее после него место в личном списке Руби. Я старалась не думать об этом.

– Ладно, – сказала она, прихлебывая латте. – Давай сначала пойдем в галерею Стаффорда, а потом в «Брукуотер», хорошо?

– Как хочешь, звучит неплохо, – отозвалась я.

– Спасибо, М, – произнесла Руби, беря меня под руку и аккуратно шагая по брусчатке. – Джон никогда не ходит вместе со мной по галереям. Ты лучше всех.

Мне не нравилось, что я пропускаю лекцию, но я решила отметить это как «день с подругой». Еще один плюсик в разделе «социальная жизнь». Я делала свою работу – была хорошей подругой. Это было почти то же самое, что уделять время учебе. Мой отец гордился бы мной. И я знала, как радуется Руби, созерцая картины или фотографии. Иногда мне казалось, что это нужно ей для того, чтобы сбежать. Но от чего именно – я не знала.

Мы поднялись по гранитным ступеням, ведущим к огромным стеклянным дверям галереи Стаффорда. Я увидела в стекле наши отражения – вязаные шапки, маленький силуэт Руби рядом с моим, более высоким. Внутри здания было тепло и чисто. В углу болтали между собой два человека, но их голоса были не громче шепота. Именно это мне и нравилось в галереях – тем, как тихо и просторно в них было. Я ненавидела беспорядок и шум.

– Руби? – позвал чей-то голос с другого конца зала. – Малин?

Мы обе повернулись и увидели Макса, стоящего перед одним из огромных снимков. На шее у него висел «Поляроид».

– Что вы здесь делаете? – спросил Макс, помедлил несколько мгновений и посмотрел поверх наших голов на дверь. – Джон с вами?

– Ты серьезно? Он ни за что не позволил бы затащить себя в галерею, – ответила Руби, расстегивая свою парку. – Мы пришли посмотреть выставку Этвуда. А ты что тут делаешь?

– А, ну, то же самое, – сказал он, слегка улыбаясь.

На лице Руби отразился интерес, потом радость. Она подскочила к Максу и ухватила его за локоть.

– Ты уже видел «Трое у моря»?

Они оживленно беседовали об Этвуде, известном фотографе, и его снимке, изображающем трех лам в пустыне (три ламы в пустыне? Я этого не понимала. Мысленно сделала себе пометку провести исследование по оценке искусства, когда вернусь в кампус), а сами направлялись в дальнюю часть галереи. Потом они с довольным видом стояли перед фотографией лам. Я слышала, как Макс засмеялся над какими-то словами Руби. Они так непринужденно смотрелись вместе… Я не хотела беспокоить их. Они напомнили мне о моих родителях: одно из моих самых ранних воспоминаний, когда я видела, как мама и папа вместе готовят ужин на кухне, время от времени делая глоток из одной и той же банки пива или бокала вина.

Несколько минут посмотрев на снимки, я нашла у дальней стены галереи диванчик, достала из сумки книгу и устроилась на мягком кожаном сиденье. Макс и Руби, по-прежнему вместе, обходили зал. Когда она делала шаг, он повторял ее движение, а когда говорила, смотрел на нее так, словно Руби была лучшим, что он когда-либо видел. Я была уверена, что никто и никогда не смотрел на меня так.

Между ними была натянута незримая нить. Они еще не видели этого, но я видела. И чем дольше они были рядом, тем крепче она становилась, с каждым днем скручиваясь все туже.

* * *

Макс предложил подвезти нас до кампуса на своей машине, чтобы нам не пришлось ловить автобус, и мы с радостью согласились. Мы втроем несколько часов бродили по Портленду, Руби и Макс переходили от одной галереи к другой. То, что Макс был с нами и брал на себя основную часть разговора, было для меня большим облегчением. И, похоже, Руби его присутствие тоже нравилось.

Мы с Максом сидели на передних местах в машине, слушая по радио новости; голоса дикторов постепенно заставили нашу беседу утихнуть. Руби уснула на заднем сиденье, приоткрыв во сне рот.

Макс посмотрел в зеркало заднего вида.

– Попробуй бросить туда чем-нибудь, – сказал он.

– Она умрет, если узнает, что спала в таком вот виде, – отозвалась я.

– Не волнуйся, это будет нашей тайной.

Меня удивило то, каким приятным в общении он оказался. С нами Макс был невероятно очарователен, а вот в общей компании делался молчаливым и неловким. Остальные были слишком непредсказуемы, их эмоции резко сменяли друг друга, из них фонтанировала неудержимая энергия. Неопределенность их настроения порождала стресс. Но когда мы оставались втроем, все было абсолютно нормальным. Мне почти казалось, что я могу поделиться с ним чем-то личным, хотя я ни за что не сделала бы этого.

– Ита-а-ак, – произнес он, растягивая вторую гласную, – как ты себя чувствуешь, пропустив занятие?

Я улыбнулась.

– Ужасно. Но мне станет лучше, когда я посмотрю запись лекции в Сети.

– Вот поэтому ты и лучшая студентка на нашем курсе, – заметил Макс.

– Наверное, – ответила я. – Но всё в порядке. Она была в таком восторге от этого Этвуда, что я просто не могла сказать «нет».

– Она неплохо умеет добиваться своего, а?

Я не поняла, шутит он или нет.

– В этом нет ничего плохого, – продолжил Макс, заметив выражение моего лица. – Я тоже хотел бы это уметь.

– Ты считаешь, будто не умеешь получать то, что хочешь? – спросила я.

После того случая я старалась как можно упорнее работать над тем, чтобы добиваться желаемого. Конечно, у меня не получилось попасть в Йельский университет, Принстон или Гарвард. Именно поэтому я должна была стать лучшей в Хоторне. Все силы были направлены на то, чтобы в итоге поступить в хороший универ на юридический факультет.

Макс молчал, искоса посматривая на Руби.

– Не всё. Но, полагаю, такова жизнь.

Я лихорадочно пыталась придумать, о чем его спросить. Люди любят отвечать на вопросы о себе. Это был быстрый способ отвести разговор от меня или от других вещей, которые я не хотела обсуждать.

– Когда ты начал фотографировать? – спросила я.

– Ну-у… – начал Макс, – мама купила фотоаппарат, когда мне было десять лет. Думаю, она решила, что мне нужно какое-нибудь творческое хобби. Что-то помимо спорта.

– А почему нужно что-то помимо спорта?

Макс откашлялся.

– Наверное, потому, что я сделался немного нервным. Стал бояться ходить в школу, стал бояться других вещей – совершенно не связанных между собой. У моей мамы было довольно сильное тревожное расстройство, и она беспокоилась, что я его унаследую. В любом случае… она занималась фотографией, просто как хобби, но это помогало ей успокоиться.

Я подумала о собственной матери, о ее нервном расстройстве. О том, как она замолкала при упоминании о моем брате; о том, как мы поехали в больницу, потому что ей показалось, что у нее сердечный приступ. Но никакого приступа не было. Это все было только у нее в голове.

– Тебе нравится фотографировать? – спросила я.

– Да, я люблю это занятие. Когда печатаю фотографии или редактирую их на компьютере, это помогает мне расслабиться. Я забываю обо всем остальном и могу часами работать над снимками. И собственно фотографировать, щелкать камерой, мне тоже нравится. Это то, что я могу полностью контролировать.

– Понимаю, – я кивнула. – Именно поэтому я люблю бегать.

– Моя мама гордилась бы мною, если б услышала, как я это говорю, – пошутил Макс.

– А зачем тебе этот старый фотик? – спросила я, поднимая массивный «Поляроид» с приборной панели.

– Милая штука, верно? Я нашел его в «Гудвилле» и решил, что это будет забавно.

– Ну, у тебя действительно хорошие снимки, – сказала я.

– А ты их видела? – насторожился Макс.

«Оба-на».

– Ну да. – Я оглянулась назад, дабы убедиться, что Руби не проснулась. – Мы некоторое время назад забегали на факультет искусства.

– Руби тоже видела их?

– Да, но мы просто проходили мимо, – солгала я.

– А-а, – отозвался он. Я не хотела разочаровывать его, но не хотела и говорить о том, какое сильное впечатление произвели на Руби эти фотографии. Я обещала ей не говорить никому.

Когда мы добрались до кампуса, Макс припарковал машину перед общежитием, где жила Руби.

– Эй, – прошептал он, с улыбкой поворачиваясь ко мне и беря «Поляроид», – полезай назад к ней, и я вас сфоткаю.

– Ты ужасный друг, – сказала я.