Золото партии: семейная комедия. Публицистика
Золото партии (семейная комедия)
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
ПЕТР ЛУКИЧ БАРАБАШ — пенсионер всесоюзного значения
МАРЛЕН ПЕТРОВИЧ БАРАБАШ — его сын, глава банка «Бескорыстье-Лимитед»
МАРИЯ — его четвертая жена, «мисс Тамбов»
ВАСИЛИЙ — его сын от первого брака
ТЕОДОР — его сын от второго брака
МАРИЯ — его дочь от третьего брака
ВЕНЯ ЧЕГЕВАРОВ — отец ее будущего ребенка
ОКСАНА ТАРАСОВНА СМЕТАНКА — сиделка с высшим образованием
ВОЛОДЯ — водитель-охранник
НИКОЛАЙ КАРЛОВИЧ ТУРУСОВ — полиглот
ЖАН ЖАКОВИЧ ПУМПЯНСКИЙ — эксперт ФЗХ (Фонда помощи злоупотребляющим художникам)
ИВАН ИВАНОВИЧ ПЕРЕЗВЕРЕВ — коллектор по особо важным долгам
МАЙОР ВОЛКОВЕЦ — сотрудник ФСБ
СПЕЦНАЗОВЕЦ
БАНДИТ
САНТЕХНИК
КУРСИСТКА
СТУДЕНТ
ШПИК
Пролог
Дореволюционная ночь. Улица. Фонарь. Аптека. Под газовым фонарем стоит курсистка, оглядывается, кого-то ожидая, нервничает. Из мрака появляется студент в широкополой шляпе, надвинутой на лоб.
КУРСИСТКА. Вольдемар! Наконец-то! Боже, я думала, вы уже не придете…
СТУДЕНТ. Надин, зачем они прислали вас? Это очень опасно. За мной хвост. Я заметил еще в Цюрихе. Но в Ревеле мне удалось оторваться.
КУРСИСТКА (озираясь). Вольдемар, вы уверены в этом?
СТУДЕНТ. Положительно уверен! (Показывает револьвер.)
КУРСИСТКА. И все-таки вы должны на время затаиться.
СТУДЕНТ. На Крестовском у нас есть конспиративная квартира. Извольте — отсижусь. (Дает ей конверт.) Надин, это срочно надо передать в комитет!
КУРСИСТКА. И только-то? Вольдемар, они ждут от вас совсем другого.
СТУДЕНТ. Провезти через границу то, о чем мы договаривались. Невозможно. Я пытался… Но верьте мне, Надин, здесь, в этом пакете, есть все необходимое для нашего дела и даже больше!
КУРСИСТКА. Здесь? (Машет конвертом.) Полноте, Вольдемар, вы шутите!
СТУДЕНТ. Отнюдь! Сегодня я архисерьезен и хочу с вами объясниться…
Мимо развязной походкой, играя тростью, проходит подозрительный субъект в котелке. Студент для конспирации привлекает к себе курсистку и долго, страстно ее целует, пока прохожий не скрывается из виду.
КУРСИСТКА (стараясь отдышаться). А я думала, вы меня совсем забыли!
СТУДЕНТ. Боже, Надин, забыть тебя, ту ночь в Летнем саду! Мы тотчас едем на Крестовский…
КУРСИСТКА. Меня ждут товарищи. Сначала — дело. Потом, потом…
СТУДЕНТ. Нет, сейчас!
Снова обнимает курсистку. Слышны голоса. Мелькают тени, свет. Студент выхватывает револьвер, курсистка — дамский браунинг.
КУРСИСТКА. Жандармы!
СТУДЕНТ. Беги, я их отвлеку! Жду тебя на Крестовском! Спросишь квартиру провизора, напротив мелочной лавки. Я архисоскучился!
КУРСИСТКА. Я приду, Вольдемар, непременно приду…
Затемнение. Всполохи света, полицейские свистки и выстрелы.
Мария Метлицкая
С видом на Нескучный
© Метлицкая М., 2023
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023
Первое действие
ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ
Прошло больше ста лет.
Загородный дом, возможно, на Рублевке. Зал с камином. В глубине видны прихожая и двери в комнаты. Лестница ведет на второй этаж, и там тоже комнаты. Массивный бар из красного дерева закрыт на висячий замок. В инвалидном кресле спит, храпя, мощный старик со звездой Героя Социалистического Труда на душегрейке, ноги в валенках. Рядом, на стуле, молодая женщина, с карандашом читающая журнал «Вопросы истории». Прервав занятия, она прислушивается к дыханию деда, щупает пульс и снова углубляется в журнал. Вдруг ветеран всхрапывает и, проснувшись, озирается…
БАРАБАШ. Где я?
ОКСАНА. Дома, в «Супервиллидже».
БАРАБАШ. Уф, приснится же такое!
ОКСАНА (закрывая журнал). И что же вам приснилось?
БАРАБАШ. Двадцать пятый съезд партии. Я, значит, докладываю о трудовых победах, а потом поворачиваюсь к Брежневу и говорю: «Леня…»
ОКСАНА (с иронией). Прямо так, Петр Лукич, и сказали: «Леня»?
БАРАБАШ. А что? Я его еще по Малой земле знаю.
ОКСАНА (с обидой). Скажите, зачем… ну зачем? Старый человек, а так врете!
БАРАБАШ. Я никогда не вру.
ОКСАНА. Никогда? Как не стыдно! Бои на Малой земле шли с февраля по сентябрь 1943-го. Если вы в них участвовали, вам должно быть сейчас хорошо за девяносто. А вам всего-то восемьдесят с хвостиком.
БАРАБАШ. С хвостиком? Кто тебе это сказал?
ОКСАНА. Вы, Петр Лукич, и сказали.
БАРАБАШ (смущаясь). Ну да, сказал… Это вам, бабам, свой дамский стаж лет до шестидесяти приходится скрывать, а после вам наплевать. Нам, мужикам, наплевать до шестидесяти, а потом надо примолаживаться.
ОКСАНА. Зачем?
БАРАБАШ. Для женского интереса.
ОКСАНА. И врать?
БАРАБАШ. Раньше это называли «корректировать контрольные показатели».
ОКСАНА. Вам-то зачем корректировать?
БАРАБАШ. Оксана, ты подумала над моим предложением? Я не шучу!
ОКСАНА (пожав плечами). И что же вы там Брежневу сказали, Петр Лукич?
БАРАБАШ. Сказал: так, мол, и так, дорогой Леня, мы с тобой немца одолели, страну из разрухи подняли, целину вспахали, в космос слетали, Олимпиаду провели… Пора и на покой! Пусть молодежь порулит. Стар ты стал, Леня, суперстар! Еле челюстью ворочаешь империалистам на смех.
ОКСАНА (удивленно). А он?
БАРАБАШ. Заплакал. И тут началось!
ОКСАНА. Неужели так и сказали — про челюсть?
БАРАБАШ. Конечно, не сказал. Крикнул, как все, «ура» и слез с трибуны под бурные продолжительные аплодисменты…
ОКСАНА. А если бы сказали — тогда что?
БАРАБАШ. Сняли бы с работы, из партии турнули, а может, и в дурдом упекли бы. Сбрендил, мол, боевой соратник от трудового энтузиазма.
ОКСАНА. А в результате все мы теперь живем в одном огромном дурдоме.
БАРАБАШ. И не говори, Оксаночка! Я этот сон часто вижу. Проснусь, лежу и думаю: может, и не упекли бы, а наоборот — очнулись… Иногда вся жизнь от одного верного слова зависит. Ты мне сразу-то не отказывай — подумай. И накапай поскорей! Что-то сердце жмет…
ОКСАНА. Погода. Магнитная буря. Сколько капель?
БАРАБАШ. Как обычно. И побольше!
Оксана уходит. Дед подъезжает на коляске к окну. Смотрит. Ворчит.
БАРАБАШ. Наше поколение Магнитку строило. Что нам магнитная буря!
Роняет голову, снова спит. Открывается дверь. Из комнаты на цыпочках выходит парень в кожанке. Его провожает беременная девчонка.
С видом на Нескучный
ВЕНЯ. Тише! Там этот… твой…
– Мам! – сорвалась Вера. – Ты меня совсем не слышишь?
МАША-ДОЧЬ. Дед? Он все время спит. Пиквикский синдром. Венька, не уходи! Мне без тебя так плохо… Я боюсь…
– Я-то тебя слышу, доча. А вот ты меня нет.
ВЕНЯ. Чего? Ты же смелая! Видел я, как ты с полицаем на митинге дралась. Помнишь, что ты ему помадой на щите написала?
Вера с безнадежным отчаянием посмотрела на мать. Бесполезно. Мать упряма как осел. Уж если что-то вобьет в голову – не отступится. Такой характер. Вера, кстати, в нее. Ну что делать? Как донести до нее, что то, чего она требует – ну ладно, просит, – невозможно? Хотя нет, все-таки требует.
МАША-ДОЧЬ. Дурак ты мой, я за тебя боюсь! Понял? Сколько Дэну дали?
Тактика у Галюши такая – все начинается с намеков, грустных вздохов и жалобного поскрипывания. Не срабатывает – начинается вторая стадия. Вера называет ее «брать на измождение». Доковырять, доныть и наконец довести до нервного срыва, до состояния «да черт с тобой, лишь бы отстала!».
ВЕНЯ. Пять лет общего режима.
Правды ради, такое было всего несколько раз, и речь шла о том, что для Галины Ивановны было серьезным и жизненно важным.
МАША-ДОЧЬ. Блин! Козлы! Мы тебя, конечно, будем ждать… (Кладет руку себе на живот.) Сколько надо, будем ждать, но лучше не попадайся им…
Мать и дочь обожали друг друга и были одни на всем белом свете, но мнения их почти никогда не совпадали. Вера вредничала и противостояла, вернее пыталась противостоять, но, как правило, побеждала мама, Галина Ивановна. И почти всегда мама оказывалась права.
ВЕНЯ. Прорвемся! (Обнимает ее.) Декабристочка ты моя!
МАША-ДОЧЬ. Может, останешься, Вень? Я тебя с отцом познакомлю…
Предмет нынешнего спора и противостояния, по мнению Веры, был пустяковым, а вот по мнению мамы – куда как серьезным. В не к ночи помянутом родном городе (ха-ха, городе! Помоечном городишке, который Вера ненавидела всем сердцем и всю жизнь старалась забыть. Как и их жизнь в этом чертовом Мухосранске) у них, точнее у мамы, оставалась квартира, полученная от комбината. Эту квартиру мама ждала лет двадцать. Слово «квартира» произносилось с придыханием, негромко, словно говорилось о чем-то сакральном. «Мы на очереди», «нам выделили», «нам выдали», «мы получили». Маленькая Вера отлично помнила и слово «смотровой». Смысл его она не понимала, но чувствовала, что это что-то важное, бесценное, самое дорогое.
ВЕНЯ. С финансовым капиталом у нас ничего общего! Ты с ним говорила?
Тридцать лет пахоты на комбинате, утерянное здоровье, больные сердце и ноги, астма, заработанная на производстве, тяготы жизни в щелястом бараке, не меньшие тяготы в выделенной спустя девять лет ударной работы комнатушке в перенаселенной коммуналке, и слезы, слезы, слезы. Много лет слезы горя, а потом радости – как же, дождалась, заслужила.
МАША-ДОЧЬ. Нет еще. Папа сочувствует оппозиции, но у него сейчас трудные времена.
Как мама радовалась квартирке, как плакала от счастья! «Дочь, свое жилье, собственное, отдельное!»
ВЕНЯ. Для банкира трудные времена, когда устрицы через день. Иди ко мне!
Отдельное, да. И собственное. Хотя поначалу не собственное, служебное, выданное от предприятия. Это потом, в перестройку, Горбачев разрешил приватизацию. Понятно, что из этого дерьма их никто не выселил бы и без приватизации, но когда мама получила гербовую о собственности… Тогда началось – лучше не вспоминать. Она целовала эту бумажку, гладила, любовалась. Это ж как надо было воспитать этих людей, что вбить в их несчастные головы, как убедить, что все это не честно заслуженное и сто лет как отработанное, а подарок, бесценный подарок, незаслуженный приз? А как мама гордилась! Квартиру-то выдали ей, ударнице коммунистического труда, бригадиру восьмой бригады, члену профсоюза.
Когда Вера перевозила маму в Москву, та рыдала как на поминках – прощалась с квартирой. Вера пыталась Галюшу уговорить продать эту квартиренку тогда же – ну зачем оплачивать коммуналку, зачем думать о том, что точно не пригодится? Было же очевидно, что мама, а уж тем более Вера туда не вернутся. Ну как же, сейчас! Продавать квартиру мама решительно отказалась – еще чего. «Не ты заработала – не тебе решать! Ишь, важная стала, решительная! Бизнесменша, подишь ты! Верка, сиди и помалкивай. Ты у себя на работе начальница, а надо мной – нет. Пусть хоть и маленькое, плохонькое, а мое. А вдруг чего? Ну вдруг, а? Вдруг что случится? Это у вас, молодых, память короткая. Какое «вдруг», говоришь? Да любое! Не верю я никому. Жизнь научила. Да мало ли? И все, разговоры закрыты!»
Они целуются. Маша-дочь нехотя скрывается в комнате. Веня крадется к балкону, дергает ручку. Дед приоткрывает глаз.
Вера тогда посмеялась: «Да бога ради, мне-то что!» Но неужели мама не понимает, что в этот, будь он неладен, родной город они не вернутся? Никогда, ни при каких обстоятельствах. Подыхать будут, а не вернутся. Да и зачем подыхать? У них все прекрасно! А будет еще круче. Вера знает, Вера уверена в себе. Дела идут у нее отлично. И никакого «вдруг и мало ли что» в их жизни больше не будет. Хорош. Хватит с них и «вдруг», и «мало ли». Свое дерьмо и горести они съели и выпили до самого донышка. И она, и мама.
БАРАБАШ. Ты, паренек, лучше через окно попробуй. Балкон-то забили.
В общем, спорить не стала: «Хочешь, чтобы квартира осталась? Пожалуйста! Да и кому нужны эти деньги, смешно! Сколько может стоить двухкомнатная квартирка в городе Энске, за триста верст от столицы, с давно закрытым камвольным комбинатом – единственным, между прочим, местом, где можно было работать и хоть как-то зарабатывать. Крошечная двушка, с советскими выцветшими обоями в желтый цветочек, с урчащим, с коричневой ржавой дорожкой унитазом, треснутой раковиной, стертым линолеумом, разбухшими деревянными оконными рамами и старой самодельной кухонной мебелью, когда-то сколоченной папашей? О господи, какая немыслимая тоска!» Вера поежилась и передернула плечами – брррр!
ВЕНЯ (растерянно). Вы не спите?
БАРАБАШ. Я всегда только одним глазом сплю. Привычка. С фронта.
Все, забыли. А зря – даст Галюша забыть! И, если честно, Веру достали ежедневные разговоры про продажу. Не прошло и ста лет, и Галюша созрела. А раз созрела – вынь да положь. Езжай и продавай, «тем более что ты, Вера, владелица!».
ВЕНЯ. Когда забили?
БАРАБАШ. С вечера. Как ты залез, так сразу и заколотили.
«Владелица… Смешная ты, мамуль! Я, мам, владелица, ага, владелица заводов, газет, пароходов и еще собственности в Энске. Только мне хватает и без газет и заводов – ты знаешь, мам, я не алчная. И хлопот у меня до фига, и проблем. Справиться бы! И никакой я, мамуль, не олигарх, как ты любишь подколоть. И не бизнесменша, а бизнесвумен, это я тебе объясняла. Но ты же упрямая, мам! Заладила – «олигархша» и «бизнесменша», а я и спорить перестала, назови хоть горшком, только в печь не ставь. Хватит с нас, мама, печей. Я, мамуль, просто успешная и небедная женщина, вот как-то так. Я тебя разочаровала? Ты хочешь дочь-олигарха? Но нет, увы, до олигарха я не дотягиваю. И очень этому рада. Нам же хватает, правда, мамуль? На все нам с тобой хватает. Да разве даже в самых сладких, в самых приторных и невозможных снах могли мы мечтать, что все у нас будет? Не, мамуль, не могли. Фантазии бы не хватило. Ты меня редко хвалишь. Ну и ладно, я все про себя знаю и сама себя хвалю. Молодец, говорю, Верка! Умница! Во развернулась! В пот шибает от гордости. Ай да Верка Кошелева, дочка Гальки Кошелевой, бригадирши с камвольного! Верка с разбитыми коленками, с пегой косицей, растрепанная, конопатая, курносая. В блеклом, да что там – страшном, – сарафане, перешитом из бабкиного халата. Верка, в сношенных коричневых сандалиях, страшных, как бабкина, по ее же словам, жизнь. Верка Кошелева, мечтающая о трех эклерах, когда на один не всегда хватало. Копила. Об эластической – бабкина интерпретация – водолазке, бьющей острыми искрами, когда тянешь ее через голову. Верка, мечтающая увидеть Ленинград». В Москве была с классом, правда, коротко и бестолково. Так почти ничего и не увидели. Сходили в Мавзолей с желтой мумией – ребята ржали, а училка, Клавдия Степановна, по прозвищу Конь, потому что топала по коридорам железными набойками, как настоящий коняка, плакала и сморкалась в платочек. Еще посмотрели Красную площадь, Лобное место, пряничный игрушечный собор Василия Блаженного с разноцветными главками, в ГУМе поели мороженого – вкусно, хотелось второго, но их увели. Калининский проспект посмотрели, здание СЭВ – да, красиво!.. Правда, в Планетарии были – вот где красота! Верка закинула голову и еле сдержалась, чтобы не пустить от восторга слезу – планеты, луна, звездное небо! Ничего красивее она не видела. В горле чесалось, но заплакать себе не позволила – она же не Клавка-конь. Вот еще – хлюпать носом! Вера гордая и сильная, по крайней мере, так думают одноклассники.
ВЕНЯ. Зачем?
Кошелева защищает слабых и за всех вступается. Она борец за справедливость, и ей доверяют. А она будет хлюпать носом? Нет, никогда.
БАРАБАШ. Боятся.
Москву вроде видела и не видела – так, обзорно. А театры, Третьяковскую галерею? И зачем их повели в Мавзолей? Зачем потеряли кучу времени в этой гробнице? Будь ее воля – ни в жизнь бы туда не пошла, покойников она навидалась.
ВЕНЯ. Кого?
А про Ленинград и говорить нечего – там вообще сказка. Вера и фильмы смотрела, и фотографии видела. Северная Венеция… Вот есть же на свете везучие люди – москвичи, ленинградцы, те, кто там родился. А Вера родилась в вонючем Энске.
БАРАБАШ. Вкладчиков, наверное.
ВЕНЯ. Если народ восстанет, им ничто не поможет.
Но даже тогда, на экскурсии, пятиклассница Вера Кошелева точно знала – из Энска она уедет. Окончит школу – и тю-тю, поминай как звали. Только бы поскорее! И даже мама ее не остановит. Только бы время летело побыстрее! Вот проснуться бы утром и – все, школа окончена! Выпускные сданы, форма на антресолях, билет в кармане, прощай, Энск. «А ты, мамуль, не реви – мы скоро увидимся! Не, мам, не здесь, и не надейся! В Москве, мам, в Москве! Мы, мам, будем столичные жители! Это я тебе обещаю, и ты меня знаешь! Только немножечко обожди… Ладно, мамуль?»
БАРАБАШ. Ну и поднимай, парень, народ! Чего чешетесь?
Немножечко… Ох, Верка! Какая же ты смешная! Смешная и глупая. Немножечко! Как обычно бывает, жизнь внесла свои коррективы.
ВЕНЯ. Денег, дедушка, нет. Революция — дело недешевое.
БАРАБАШ. Кредит возьмите!
– Мам, – проговорила Вера жалобным голосом, – скажи честно, ты от меня не отстанешь?
ВЕНЯ. Думали. Машка обещала у отца попросить.
Галина Ивановна ответила честно:
БАРАБАШ. Не даст.
– Не отстану, дочк. И не надейся.
ВЕНЯ. Почему?
Понятно. Значит, надо начинать действовать. Сколько могла – тянула, но теперь все, край, больше этого Вере не вынести. И так дел и проблем столько, что порой хочется выть. Но у мамы своя правда, и упрямство, и настырность, и настойчивость, и все через край, в полном объеме. Не отстанет.
БАРАБАШ. Профукал. Да и жадный он. С детства. Бывало, принесешь ему из спецбуфета эклер. «Марлик, дай откусить папе!» — «Не дам! Мое!» — «Как не стыдно, говорю, мы тебя в честь Маркса и Ленина назвали». — «Все равно не дам!» Но деньги в революции — дело второе. Программа-то у вас есть?
С одной стороны, проблема пустяковая, не о чем говорить. Особенно в сравнении с остальными. Вот только времени совсем нет. Значит, поедет не Вера, а ее помощница и верный друг, которой она полностью доверяла. Ее Танюха. Татьяна была человеком надежным, проверенным временем, а главное – деньгами. Партнером она не была, съев пуд соли, от предложенного Верой партнерства отказалась навеки.
ВЕНЯ. Обдумываем.
Она числилась коммерческим директором на постоянной зарплате, но зарплата была такой, что, еще сто раз предложи ей долю в бизнесе, наверняка бы отказалась.
Зачем ей бессонные ночи, нервные срывы и прочее?
БАРАБАШ. Тебя как звать-то?
Но, пусть Татьяна не имела доли в бизнесе, переживала она едва ли меньше хозяйки. Во-первых, таким верная Таня была человеком. А во-вторых, они с Верой дружили. К тому же Татьяна, как и Вера, была одинока, ни мужа, ни детей. Так сложилось. И Татьяна считала, что, встретив Веру, вытянула самую счастливую карту. Все у нее было: и хорошая квартира, и прекрасная машина, и тряпки из приличных магазинов, и путешествия – что еще надо одинокой женщине сорока восьми лет?
ВЕНЯ. А вас?
И любовники у Татьяны случались, вот только от серьезных романов она, как и Вера, бежала. Так нахлебалась, что вспоминать неохота. Привязанностей и обязательств Татьяна боялась, и здесь они с Верой совпали.
БАРАБАШ. Петром Лукичом с утра был.
ВЕНЯ. Я — Веня.
Татьяна занималась в компании, по сути, всем – и бухгалтерией, и принятием на работу, и увольнениями. И разрешением конфликтных ситуаций в коллективе. И поощрениями в виде коротких поездок всей «хиврой», как говорила Вера, и подарками к праздникам. И сопли вытирала брошенным девицам, и одалживала деньги. Веру боялись, а Татьяну нет. Хоть и делала строгое лицо, но все знали: Танечка – человек!
БАРАБАШ. Вениамин, стало быть. А фамилия твоя как?
Вера напоминала себе, что есть тончайшая грань между дружбой и службой. Общаться – да, а вот дружить взахлеб, доверяя друг другу сердечные тайны, не стоит. Держалась несколько лет, а потом прорвало, так получилось. Выпила и рассказала. А наутро испугалась – что наделала? Теперь все псу под хвост, сядет тихая Таня на шею. Неделю прятала от Татьяны глаза, а потом та пришла к ней и тихо сказала:
ВЕНЯ. Это неважно. У меня подпольный ник.
– Вер, жалеешь?
БАРАБАШ. Из евреев, стало быть…
– О чем? – глухо спросила Вера, делая вид, что не поняла. – О чем, Тань, жалею?
ВЕНЯ (гордо). Это плохо?
– Не думай об этом, Веруша, – продолжила Татьяна, – не переживай. Я столько всего повидала. Жизнь научила ценить, что имею, а это главное. Ты мне, Вер, как сестра. Но работа есть работа. Отодвинешь меня – не обижусь. Пойму. Ты столько лет все это строила, столько вложила! Нет, Веруша. Подвоха не жди. Все остается как было: ты – хозяйка, я – наемный работник. Не справлюсь – уволишь. Все остается по-прежнему. Вер, ты меня поняла?
БАРАБАШ. Это хорошо. Революция без евреев — как тесто без дрожжей. Главное — не переборщить. Ну и какая же у тебя подпольная кличка?
– Не очень понимаю, о чем ты, – кашлянув от волнения, ответила Вера. – Иди, Тань. Дел навалом. И не забудь про завтрашние переговоры.
ВЕНЯ (гордо). Че-ге-ва-ров.
БАРАБАШ. Ишь ты! Знавал я товарища Че, знавал…
Было неловко. Ах, как было неловко! Вот что ей, дуре, вошло в голову? Что Таня будет ее шантажировать? Что попросит поднять зарплату? Что расскажет сотрудникам то, чем с ней поделилась Вера? Чушь, ерунда! Стыдно плохо думать о людях! Стыдно, Вера Павловна! А уж тем более про Танюшку! В общем, все оставалось как прежде: вместе ходили в театры, ездили по миру, шлялись по магазинам, и лучшей спутницы, чем Татьяна, было не найти. Уж какой Вера была одиночкой, уж как уставала от людей, уж как сторонилась привязанностей, а от Татьяны не уставала никогда.
ВЕНЯ. Врете!
БАРАБАШ. Да что ж такое! Опять вру? В одна тысяча девятьсот шестьдесят втором году министр промышленности Острова свободы товарищ Че Гевара прилетал в СССР на переговоры по сахару. Я ему прямо сказал, как коммунист коммунисту: ваш тростниковый по сравнению с нашим из бурака — дерьмо собачье. Ох и орал же на меня потом Хрущ…
Та была сдержанна, ненавязчива и не болтлива. Впечатления держала при себе. Спросят – ответит. Не спросят – промолчит. Но самое главное – Татьяна была кристально честна. Вера не любила вспоминать, какие проверки прошла Татьяна. Противно. Противно, а необходимо – как доверять незнакомому человеку? В общем, идеальная спутница и идеальный работник. Вера ценила, что Татьяна не зарывалась – никогда не просила надбавок к зарплате, даже когда Вера платила копейки.
ВЕНЯ. Какой сахар, какой бурак? Че Гевара — великий революционер!
Утром решила окончательно: в Энск поедет Танюшка. Ей, Вере, это не под силу.
БАРАБАШ. Люди, Веня, после революции тоже кушать хотят. Даже сильнее, чем до революции. Или тебе плевать на народ? А ты, собственно, парень, из каковских будешь?
– Тань! – позвонила Вера. – Можешь зайти?
ВЕНЯ. Я? Мы правый фланг леворадикального центра.
Татьяна появилась через минуту.
– Сядь, – устало кивнула Вера, – чаю выпьем? Тоже не хочешь? Ну да, и я отекаю… Ох, ничего удивительного – сколько мы за день выхлестываем кофе и чая? Слушай, Тань, – Вера запнулась, – дело дурацкое, плевое, а без тебя не справлюсь. Галюша достала.
БАРАБАШ. Как ты сказал? (Разводит руками.) Не понимаю. Партия должна быть одна, иначе сам запутаешься и народ с толку собьешь. Короче, с коммунистами у вас есть контакт?
С серьезным лицом Татьяна кивнула:
ВЕНЯ. Нет! Мы гораздо левее.
– Проси, чего душеньке угодно!
БАРАБАШ. Не левее надо быть, а умнее. Одни не потянете. Когда к Машке снова полезешь, валяй через мою комнату, заодно платформы сблизим. И веник какой-нибудь захвати! Революция революцией, а девки цветы любят.
– Если бы душеньке! – усмехнулась Вера. – Так нет, не ей. Другой душеньке, нашей драгоценной Галине Ивановне! В общем, Тань, собственница сказочных хором Вера Павловна Кошелева дает генеральную доверенность Татьяне Владимировне Николаенко. С коей госпожа Николаенко отправляется в город Энск и занимается дай бог пару, не больше, недель продажей апартаментов. За ценой, понятное дело, не стоим, демпингуем и сбрасываем ее за минимум, за сколько возьмут. Только бы побыстрее.
ВЕНЯ. Хорошо, Петр Лукич. (Хочет уйти.)
– Вер, – жалобно проговорила Татьяна. – Ты забыла? Я ж в понедельник в больницу. Прости.
БАРАБАШ. Стой! Вы расписанные с ней?
– Это ты, Тань, прости, – расстроилась Вера. – Господи, ну как я могла забыть, как? Даже в ежедневник не записала, была уверена, что не забуду. Ну да, в этот понедельник! Ой, Тань! Мне так стыдно…
ВЕНЯ. Нет еще…
Татьяна принялась ее успокаивать:
БАРАБАШ. Плохо! Пока вхолостую балуешься, можно и так — шатуном. А пузо надо регистрировать. Понял?
– Брось, Вер, а то я не понимаю! Последние две недели были такими, что ничего в голове не удержишь. А если через месяц? Ну или недели через три? Врачи говорят, что раньше не оклемаюсь.
ВЕНЯ. Понял.
– Не, Танюшка, не пойдет. Через какой месяц, через какие три недели? Ты что! Разве тебе будет под силу? Нет, дорогая, ты точно нет. Но Галюня взяла за горло. А ты ее знаешь. В общем, надо вопрос закрывать, не отвяжется. И слушать ничего не желает – езжай и продавай! Тань, я бы эти пятнадцать тысяч долларов ей просто отдала, без всякой продажи! Но Галя держит руку на пульсе – созванивается с бывшими соседками. Не скроешь и не соврешь. И знаешь, что она так активизировалась? Бывшая соседка ей сказала, будут отбирать квартиры, в которых никто не живет. Ну как тебе, а? И главное – не переубедить, ни в какую не переубедить. Соседка главный эксперт по недвижимости и главный законник. «Отберут у тебя, Галька, квартиру, как есть отберут. Ну тебе-то что, ты у нас теперь богачка, у тебя дочь олигарх!»
Вера с Татьяной рассмеялись.
Открывает окно, встает на подоконник.
– Я говорю: мам, а с чего? – продолжила, отсмеявшись, Вера. – Покажи мне закон, где это написано! Вот никаких аргументов, а жить не дает! Вдруг, говорит, отнимут? Увидят, что мы не живем, и тю-тю? Или кавказцы заселятся, а потом их не выгонишь. Или того хуже – цыгане! Табор заедет – и все, прощай квартира. Ну ты, Тань, поняла. И соседки звонят и добавляют, пенсионерки, делать-то нечего, вот и верещат: «Ой, Галька, уведут твою жилплощадь!» Ладно, Танюш, – обреченно сказала Вера, – видимо, это судьба. Судьба меня тянет туда, в этот Энск. Никак не дает его забыть. Что делать, сгоняю. Только не на машине, дороги сейчас адовы, пятьдесят километров отъедешь от столицы – и все, кошмар. С водителем тоже не хочу. Размещать его, разговаривать, посвящать во все. И еще не хочу, чтобы кто-то видел, в каком говне я росла. Я дура, да, Тань? Не отвечай, сама знаю. Вот знаешь, – Вера помолчала, – столько лет я в Москве, казалось бы, сама себя сделала. Как говорится, через тернии к звездам. Сколько прошла – не мне тебе рассказывать. Вместе в окопах. Люблю этот город, привыкла к нему. Знаю неплохо. А вот москвичкой себя все равно не чувствую, представляешь? Все знаю, все переулки исходила, все дворы облазила. В музеях часами торчала, образовывалась. Хотела нагнать и перегнать, наивно думала, что получится. Где вы, московские девочки, умненькие, модные, самодовольные, уверенные в себе? Где вы, высокомерные, образованные, и где я, Вера Кошелева из города Энска? Вот именно. Их-то я победила. А вот себя… А вот себя вряд ли. Так и осталась в душе Веркой из Энска. Так и осталась. Наглой от комплексов, а не от уверенности. И высокомерной от комплексов. Вот такие, Танюша, дела.
Татьяна поднялась с кресла.
БАРАБАШ. Не простудись!
– Нормальные дела, Вера. Я тебя понимаю. Все наши комплексы из детства. Банально, но факт. Ну, я пошла? – У двери обернулась: – А может, все-таки меня подождешь?
ВЕНЯ (исчезая). Там тепло!
Вера покачала головой:
БАРАБАШ (оставшись один). Ну что за февраль? Плюс пять. Тьфу! Вот при нас зима была так зима! Настоящая. Как жахнет минус тридцать…
– Нет, Тань. Завтра и двину, чтоб поскорее вернуться. К тебе в том числе! А то ты в больнице, а я буду болтаться незнамо где.
Татьяна пожала плечами. Начальник тут Вера. Не ей, подчиненной, указывать.
Билетов в СВ не было. Вера выкупила целиком двухместное купе.
Поезд уходил в три часа дня. Отлично, значит, завтра утром она и соберется – пара свитеров, запасная пара джинсов, резиновые сапожки и высокие теплые кроссовки. Ну и, разумеется, документы. Документы лежали в сейфе – на этом настояла Галина Ивановна. И смех, и грех – кому они нужны, эти документы на собственность?
Оксана возвращается с рюмочкой.
В поезде было жарко, и Вера сняла свитер и сапоги. Выдали одноразовые тапки. Ну что ж, спасибо на этом.
Можно было и заказать еду – вагона-ресторана в составе не было, их, кажется, извели за ненадобностью. Еду привозили замороженную, в контейнерах, ну и вкус у нее был соответствующий. Никаких разогретых блюд Вера брать не стала. Заказала салат из овощей, сэндвич с моцареллой и булочки с корицей и еще попросила заварить крепкий настоящий черный чай:
ОКСАНА. Закройте окно — простудитесь!
– Надеюсь, такой имеется?
Проводница кивнула.
БАРАБАШ. Тебя за смертью посылать.
Через пятнадцать минут сытая Вера лежала на полке и читала покетбук знаменитой детективщицы. Какая она умница, что купила несколько книжек! Будет чем заняться длинными вечерами. Впрочем, отоспаться бы не мешало. Но это было несбыточной мечтой – отсыпалась Вера только десять дней в году, в отпуске, когда, наплевав на завтраки, спала до обеда. Эти десять дней были только ее. Ни Танюшу, ни маму она с собой не брала. Десять дней моря, тишины и одиночества. Это не развлечения, это необходимый релакс. А вот в путешествие ездили втроем: Вера, мама и Татьяна. Италия, Франция, Германия, Австрия – где они только не были! На отдыхе Вера не экономила, и останавливались они в прекрасных отелях, брали водителя и гида. А зачем тогда зарабатывать, если экономить на своих удовольствиях? И то, что она смогла обеспечить маме такую жизнь, было ее главной радостью и главной победой.
ОКСАНА. Еле нашла. А что вы там про зиму сказали?
БАРАБАШ. Говорю: раньше, как жахнет минус тридцать, сразу собираем экстренное бюро обкома. Первый вопрос: «Что делать с зимой?»
На ночь выпила граммов сто коньяку, для сна и вообще для расслабухи. Назавтра предстояла не самая приятная встреча. Встреча с прошлым, которое она ненавидела.
ОКСАНА (подавая рюмку). А что можно сделать с зимой?
Вокзал в родном городке перестроили – сколько лет она тут не была? Даже считать неохота. Маму забрала, как только встала на ноги и появилась своя квартира, – везти в съемную не хотела. Забирала ее на машине, вернее на двух машинах. Багажники и салоны были забиты доверху – как Вера ни возмущалась, как ни скандалила, Галина Ивановна была непоколебима – два ковра, добытых с кровью по талонам, несколько кастрюль и сковородок: «Дочк, чугунная, еще свекровкина, ты чего! Картошка, жаренная на ней, – пальчики оближешь, Вер, ты забыла? Сейчас такую не купишь».
БАРАБАШ. Много чего! Можно массовый лыжный забег устроить. (Пьет.) Это еще что такое?
Забыла. Очень старалась забыть. Даже хорошее, не говоря о плохом. Правда, хорошего было с копейку.
ОКСАНА. Как обычно, Петр Лукич…
БАРАБАШ. Нет, не как обычно. Что за дрянь ты мне налила?
Прихватила Галюня и хрусталь, дешевый, штампованный, какой же еще. Не оставила в Энске и дурацкий, с дешевой позолотой сервиз, подаренный на юбилей от комбината. С этим Вера не спорила – память. Хоть и забыть бы надо было этот комбинат как страшный сон. И постельное белье. «Как же, льняное, столько лет собирала!» Жесткое, колючее, неиспользованное Верино приданое.
ОКСАНА. Коньяк.
И цветы в старых кадках: огромный, до потолка, фикус, обнаглевшая и разросшаяся традесканция, щучий хвост и герань. Куда без герани? Мама утверждала, что герань отгоняет мух.
БАРАБАШ. Какой?
Несколько раз Вера взрывалась и начинала орать. Галина Ивановна криком не отвечала, а, скорбно поджав губы, покорно опускала глаза: «Хорошо, дочк, оставлю. Только тогда и меня здесь оставь, вместе с моими дурацкими цветами. Я с тобой не поеду, ты, Вер, не сердись! Тут, – она обводила рукой собранные тюки с вещами, – вся моя жизнь, понимаешь? Что мне ее, забыть? Зачеркнуть, как не было? А она, Вер, была». – «Лучше бы зачеркнуть, – шипела Вера, – и лучше бы не было. Мам! Ты называешь все это жизнью? Какая же ты непробиваемая!» – «Уж какая есть, – поджимала губы Галина Ивановна. – Могу и тут остаться. Я в твою Москву не стремлюсь – ты меня тянешь. А мне, Вер, и тут хорошо».
ОКСАНА. Бренди, кажется…
Хорошо ей. У Веры падало сердце: «Ага, хорошо! Врагу не пожелаешь. Ладно, мам. Клади свои тряпки». А про себя добавляла: «Все равно потом выкину».
БАРАБАШ. Совсем сбрендила? Измена Родине тоже с заграничного пойла начинается. Где мой армянский?
Как же, выкинула! Хрусталь и сервиз стояли в новой Галюниной квартире, в бабкиной чугунной сковородке, и вправду чудесной, к Вериному приходу жарилась картошечка, выходившая хрустящей, с зажаренной корочкой. Только с красными коврами на стенах Вера справилась, здесь стояла не на жизнь, а на смерть.
ОКСАНА. Так Армения теперь — заграница.
БАРАБАШ. Чушь! Я в СССР родился и помру.