– Если исходить из названия вашей книги, получается, что у кого-то есть нежелание быть русским.

– Верно. Этническое самосознание – хрупкая вещь! Никого не заставишь насильно считать себя принадлежащим к тому или иному народу. Но можно создать такие условия, когда человек сам расхочет быть – русским, абхазом, русином, гагаузом. Сейчас такие условия жестокой рукой последышей Бандеры создаются на Украине. Там по сути 2/3 населения принадлежать к Русскому миру. Подчеркиваю: говоря «русский», я, упаси бог, не имею в виду чистоту крови. Русский тот, кто считает себя таковым, говорит, мыслит, чувствует по-русски – и всё! Так вот, на Украине сейчас целенаправленно людей ставят в такое положение, чтобы они расхотели быть русскими. Создаётся политический, правовой, информационный, культурный, языковой режим, при котором человеку быть русским просто опасно. История показывает, что такая целенаправленная политика иногда приводила к исчезновению этносов уже во втором-третьем поколении. Это произошло со славянскими племенами в Греции после получения ею независимости. Славянам запретили издавать свои газеты, иметь школы, запретили даже говорить на родном языке. И всё – исчезли славяне! А они составляли значительную часть населения Пелопонесского полуострова. Так что Киев случай этот в истории отлично знает. То же самое произошло со славянскими племенами на территории Германии, но горазда раньше. Из дюжины больших племен остались только лужицкие сорбы. Зато там сейчас очень модная тема – изучение остатков древней славянской культуры на территории ФРГ. И на том спасибо! Но чаще насильственная ассимиляция заканчивалась взрывом и развалом «лоскутных» империй.



– В России очень любят говорить, что «во всем виновата Америка». Как считаете, США имеют отношение к нашим нынешним проблемам?

– Конечно. Если мы, как попугаи, просто повторяли, что в Америке негров притесняют, то у них была продуманная и хорошо финансируемая система подрыва нашей системы, построенной на союзе десятков народов. Но вряд ли у них бы что-то получилось, если бы не страшные управленческие ошибки ещё в брежневскую эпоху, а потом, в горбачевско-ельцинский период, если бы не откровенное предательство элиты, своими руками разодравшей страну на части. Если бы в ту пору у власти оказался человек с менталитетом Путина, история сложилась бы иначе. Но не оказалось… Почему? Это отдельный вопрос. Над ним я размышляю в моем новом романе «Веселая жизнь», который выйдет весной. А к Америке какие претензии? Она геополитический эгоист и вела себя по святому для всего Запада принципу: «Подтолкни падающего!» В результате стала, пусть и ненадолго, единственной на планете сверхдержавой. Но теперь-то исторический бумеранг возвращается. Снесет ли он до основания «Статую Свободы» – не знаю, но корону точно с башки сшибет.



– Сейчас очень много разговоров по ТВ: русские непатриотичны. Иначе почему, мол, учёные, хорошие специалисты уезжают из страны?

– Во-первых, если бы ученым платили столько, сколько клеркам в нефтяных и газовых госкорпорациях или банках, присосавшихся к казне, они бы никуда не уезжали. Но многомиллионные бонусы у нас почему-то получают обер-почтмейстеры, словно они сами в зубах доставляют каждую посылку к двери адресата. Во-вторых, не прошли даром годы, когда наши СМИ целенаправленно воспитывали в людях автофобию – то есть, нелюбовь ко всем своему, в основном, к русскому. Автофобы – не любят всё, что связано с их страной, культурой, и они как раз часто уезжают. Но это заболевание… Большинство людей в нашей стране настроено патриотически, независимо от пропагандистского дискурса. Патриотизм – это иммунная система любого общества, любой системы. И на уровне государственной риторики всё вроде бы с приходом Путина начало исправляться.

Но возьмите ту же передачу «Голос». Почему большинство песен поют не по-русски? Я не против шедевров американской поп-музыки, но ведь это российский проект, и его задача – развивать нашу массовую музыкальную культуру. Кто-то об этом думает? Нельзя на военном, экономическом и геополитическом уровне бороться за национальный суверенитет, а на первом канале при этом петь исключительно по-английски. Мы же подсознательно приучаем население к тому, что англосаксонская культура доминирует над нашей, российской. Если «телебароны» этого не понимают – гнать их надо в шею!

Или возьмем такую деликатную сферу, как увековечивание памяти наших выдающихся соотечественников. Кому в последние годы поставили памятники? Бродскому, Ростроповичу, Плисецкой, Солженицыну… Достойные люди? О да! Но все они, как бы это помягче выразиться, отъезжали из Отечества и надолго. Совпадение? Как сказать… А вот великому композитору Свиридову, никуда не уезжавшему, к 100-летию памятника не поставили. Забыли. Вот такие знаки посылает наша легкомысленная власть не только молодым ученым…



– 2019-й – Год Театра. Что Вы можете сказать об этом?

– Национальная ассоциация драматургов и «Театральный агент» провели конкурс «Автора – на сцену!» Мы выбрали 10 лучших современных пьес и вручили авторам сертификаты на полмиллиона рублей, чтобы облегчить постановку в провинциальных театрах. Современной драматургии на сцене катастрофически не хватает! И тут снова я вынужден упрекнуть власть в негосударственном мышлении. Посмотрите список оргкомитета Года Театра – там нет ни одного драматурга. Можно проводить Год Музыки без композиторов? Думаю, никому в голову не придет. А без драматургов проводить Год Театра, оказывается, можно…

АИФ, сентябрь 2018

Замороженный Люцифер

– Юрий Михайлович, я читала ваши произведения, которые в том числе публиковали в журнале «Юность». Герои, которые были старше меня, казались мне близкими людьми, хорошими знакомыми. Как вы понимаете – что такое современность, современник? Сегодня мы часто употребляем термин «современный», зачастую не понимая его истинного смысла. Я задаю этот вопрос, потому что в своих публикациях, выступлениях вы затрагиваете темы «современной драматургии» и «современной литературы».

– На самом деле, все достаточно просто, если специально не запутывать вопрос. В искусстве современно то, что связано со своим временем, выражает, отражает, запечатлевает его. Но нас упорно ведут к тому, что «современное искусство» обязательно связано с эпатажным экспериментом, даже если он устарел еще полвека назад. По-моему, куда современнее читаемый реалистический роман или востребованная зрителями пьеса о наших днях. Нас называют традиционалистами. А почему? Непонятно. Тот же авангард давно оброс традициями и эпигонам, как пень опятами. Хотя есть у меня одно подозрение: талант в искусстве – большая редкость, чаще, в основном мы имеем дело с претенциозной посредственностью. Так вот, в чаду заемной новизны гораздо легче спрятать бездарность и неумелость. «Современное» искусство – это, по сути, всемирная барахолка, гомонящий привоз секонд-хенда. И когда ты приносишь по-настоящему новую вещь, на тебя смотрят как на врага.



– Мало кому из писателей удается быть и хорошим драматургом, и хорошим прозаиком. Маркес считал себя плохим драматургом. Достоевский вообще не написал ни одной пьесы. По поводу драматургии Льва Толстого до сих пор идут яростные споры. Если вы посмотрите на свое творчество со стороны, на первое место поставите пьесы или прозу? Вопрос связан с обвинением в ваш адрес некоторых деятелей театра, что вы якобы – слабый драматург.

– Тем не менее, многие наши великие и первоклассные прозаики были замечательными драматургами. А вот мой любимый Лесков с иронией относился к своей единственной пьесе. Что у меня сильнее, драматургия или проза, покажет только время. Если будут ставить пьесы, а романы позабудут, значит, первое. Если же наоборот, значит, второе. Если забудут и то, и другое, значит, так мне и надо. Впрочем, от Гоголя, Чехова, Горького, Андреева, Булгакова осталось и то и другое. Что лучше: «Нос» или «Женитьба», «Чайка» или «Дама с собачкой?» Не знаю… Далее. Во времена моей советской зрелости про тех, чьи пьесы широко шли в театрах, собирая залы, никогда не говорили: Гельман, дескать, плохой драматург, зато Розов, значит, хороший. Говорили: нравится – не нравится, это правильнее, а время покажет. Оно и показало: я на днях видел блестящий спектакль по давней пьесе Розова «В поисках радости» в постановке А. Дмитриева в МХАТе имени Горького. Однако кичащиеся своей потомственной интеллигентностью люди даже не пытаются втиснуть свое личное мнение в рамки приличия. «Слабый»? Это вы очень сильно смягчили. Сегодня профессиональная этика в театральном сообществе на уровне кочующего борделя времен Золотой лихорадки в Америке. Впрочем, почитайте, что предшественники моих нынешних зоилов писали о тех же «Днях Турбиных», как требовали запретить, а автора – в Соловки! Недоброжелателям я всегда отвечаю так: когда хоть одна пьеса ваших любимцев будет идти на аншлагах столько лет, сколько мой «Хомо эректус» в театре Сатиры или мои «Одноклассники» в театре Российской армии, тогда и поговорим. А для того, чтобы наклеивать ярлыки, ума много не надо, достаточно – слюны.



– Юрий Михайлович, есть ли цензура в нашей стране? Вы боролись за свободу, демократию, и я считаю вас очень свободным человеком, который без оглядки выражает свое мнение. Но если говорить о свободе в масштабах страны? Вопрос продиктован несправедливостью, с которой я столкнулась после публикации статьи о деятельности одного театра, – меня не пустили на пресс-показ спектакля, хотя накануне аккредитовали. Наверное, я как журналист могу написать все, что я хочу… Но только неизбежно столкнусь с гонениями, травлей, угрозами, а возможности защитить себя у меня ограничены.

– Цензуры, как государственного института, у нас в стране нет. Он ликвидирован еще коммунистами в конце 1980-х. Потом ее пытались возродить при Ельцине: магазинам, например, в 1994 году запрещали брать мою сатирическую повесть «Демгородок». Однако на место государственной цензуры, которую хоть как-то в некоторых случаях можно оправдать интересами державы, пришла цензура тусовки и агрессивного меньшинства, а иногда и просто малообразованного самодура, назначенного на высокий пост, скажем, директора театра. Вас выгнали? Странно еще, что бритвой не полоснули, как несчастную Фильгенгауэр. Эта частная цензура прогрессистов, которую Герцен называл «либеральной жандармерией», куда злей и опасней. Она изначально неадекватна и рождена клиническим неумением хотя бы услышать, если не понять мысль оппонента. Когда в начале 1980-х цензура запретила мои первые повести «Сто дней до приказа» и «ЧП районного масштаба», меня приглашали в инстанции и выслушивали мою точку зрения. Кстати, с чем-то согласились, и «ЧП» вышло еще при Черненко. Теперь же иначе. Вот свежий пример: Крымский драматический театр, собираясь на гастроли в Ярославль, объявил, что везет мою мелодраму «Как боги», идущую в Симферополе на аншлагах. «Нет!» – ответили из театра имени Волкова, хотя репертуар гастролеров вообще не касается принимающей сцены. «Почему-у?» – искренне удивились крымчане. «А потому что Полякова на нашей сцене не будет никогда!» Вот это и есть цензура самодуров.



– На объявлении списка номинантов премии «Ясная Поляна» я услышала фразу «в наш век информационного насилия». Наблюдаете ли вы на страницах газет, на ТВ «информационное насилие»? Вопрос к Вам, как к председателю редакционного Совета ЛГ, председателю Общественного совета при Министерстве культуры РФ.

– Главный признак информационного насилия – нежелание представлять читателям, слушателям, зрителям, пользователям другую точку зрения. И чем альтернативный взгляд доказательнее, тем больше препон воздвигается на его пути к общественному сознанию. Думай, как мы! ЛГ долгие годы удавалось сохранять полифоничность мнений, что вызывало иногда недовольство сильных мира сего, но я всегда принимал удар на себя. Сегодня по объективным и субъективным причинам ЛГ легла на другой курс. Не исключено, что я буду вынужден сойти с этого корабля.

Кстати, недавний скандал из-за чудовищного американского фильма «Смерть Сталина» тоже укладывается в рамки «информационного насилия». Напомню: после общественного просмотра с участием членов Общественного совета и последовавшего за этим возмущения Минкульт отозвал прокатное удостоверение. Насилие? Давайте разбираться. Столкнулись две точки зрения. Одни считают, что кинопрокат – это что-то вроде торговли собачьими консервами, и касается только производителя, распространителя и наших четвероногих друзей. Другие, я в том числе, полагают, что кино – это мощное средство влияния на общественное сознание, и законы торговли тут не подходят. Навязывать зрителям бездарный и злобный фильм, оскорбляющий наши национальные чувства, тоже ведь насилие. Последнее слово осталось за Министерством культуры, но лишь потому, что именно оно и выдало удостоверение. Оно же его и отозвало. Если бы такое удостоверение выдавало, допустим, «Эхо Москвы», думаю, «Смерть Сталина» шла бы ныне на экранах, поражая всех своей тупой скабрезностью. Впрочем, и дурные собачьи консервы тоже иногда изымают из сети. Обычно это делает санэпидемстанция.



– Юрий Михайлович, поделитесь, пожалуйста, вашим отношением к театральной критике. На ваш взгляд, насколько свободны, объективны критики в своих статьях? Допустимо ли, когда критик работает в театре, получает зарплату, и при этом он пишет не только о премьерах этого театра, а о премьерах в других театрах? Допустимо ли, когда критики ездят за границу за счет театров, выпускают книги за счет театров, издают газеты, и при этом считают себя критиками?

– Я тоже знаю таких прикормленных критиков. Они мне напоминают птичек, паразитирующих на лохматых животных, выклевывая из шерсти паразитов, а те их за это катают на спине. Иногда по всему миру. Типичный пример сотрудничество Марины Райкиной и директора театра имени Вахтангова Кирилла Крока. Что же касается современных критиков, то в ЛГ, например, объективные рецензии на золотомасочную продукцию некоторые критики соглашались писать лишь под псевдонимом, да и то при условии, что их тайну знаю только я один. Говорили: «Если разнюхают, перекроют кислород, а у меня дети…» Театральной критики как экспертного сообщества у нас просто не существует, есть обнаглевшие театральные пиар-агенты, пишущие заказуху, и кучка смельчаков, скрывающихся за псевдонимами.



– Сегодня в театрах России одна из главных проблем – отсутствие художественных руководителей, способных заменить старых мастеров и руководить театрами. В некоторых театрах вообще нет худрука, а в некоторых худруки только формальные. Какие пути решения этой проблемы? Конечно, в странах Прибалтики много хороших режиссеров, и можно их пригласить на должность худруков, только вряд ли это выход?

– Знаете, мои пьесы широко ставят по стране, и я вижу, что в губерниях есть прекрасные режиссеры, готовые хоть завтра принять столичный театр. Но хода им почти нет. И наоборот, какие-то мутные «вьюноши» в бейсболках, покрутившиеся вокруг власти или «Золотой маски», вдруг получают на кормление легендарный театр, который очень быстро превращается в балаган. Первое, что они делают – убирают из репертуара поставленное предшественниками, даже если на эти спектакли шли толпы. Потом следуют провалы их собственных постановок, скандалы, а затем их по решению «теневого минкульта», расположенного в одной из московских кухонь или подмосковных дач, перебрасывают в другое зрелищное учреждение, как в прежние годы дурного партийца-директора бросали с бани на библиотеку. При всей несхожести есть у всех этих выдвиженцев одна, сближающая их черта: свой сценический террариум они хотят строить именно на месте традиционного русского театра, а не рядом или лучше в отдалении. И так хотят строить, чтобы потом восстановить было невозможно. Любопытно, но именно эти люди громче всех бранят Сталина за порушенные храмы…



– Юрий Михайлович, сегодня пересматриваются многие страницы нашей истории. Говорят, о возвращении к советским ценностям. Как вы думаете, какой социальный строй все-таки наиболее подходит для современной России?

– Советский строй был, как мы теперь поняли, не так уж плох, в чем-то просто хорош, он требовал реформирования, а не погрома по чубайсовским схемам. Действие моего нового романа происходит в 1983 году и называется он «Веселое время». Я там многое переоценил и «перепонял». А как назвать строй, подходящий нашей стране, я, честно говоря, и не знаю. Может, предпринимательский социализм или соборный капитализм? Но все наши крупные мыслители сходились на том, что русская цивилизация чужда борьбе за прибыль любой ценой. В 1990-е нас пытались переформатировать через колено. И дело шло к распаду страны, если бы не Путин. Я человек старомодный и не могу понять, почему несколько лет искали владельца Домодедовского аэропорта. Это что, овощная палатка в Жулебино? Почему олигарх, давным-давно с чадами и домочадцами перебравшийся на Запад, владеет комбинатами, которые, надрываясь, строили и восстанавливали мои дед и отец? Ах, в лихие девяностые он набил самую тугую наволочку ваучеров! А мне что с того? Нам что с того? Он плюет на нас с борта своей авианосной яхты. Давайте и мы тоже всенародно плюнем в него – и потопим. Между тем Россия нуждается в ускоренной модернизации так же, как в 1920-1930-е годы. Иначе сомнут. Тогда модернизацию провели за счет средств, жестко отобранных у крестьянства. Но даже певцы «ситцевой Руси» согласны: другого выхода не было. Нынешняя модернизация должна пройти за счет незаконно нажитых средств, возвращенных в казну. Нельзя одновременно играть в социальное государство и легализовать жульнические капиталы, закрывая глаза на их вывоз и страны. Лучше разумное перераспределение с помощью государства и суда, нежели очередной черный передел. Вот такая у меня есть литературная фантазия. Как она вам?



– Вы всегда были смелым автором. На ваш взгляд, что такое смелость сегодня?

– Принято считать, что смелый человек тот, кто не думает о последствиях совершаемых поступков. По-моему, все наоборот, смелость как раз в том, чтобы трезво оценивать последствия своих и чужих поступков, вслух говорить об этом (у нас много бунтарей внутреннего сгорания), даже если ваши слова задевают амбиции сильных мира сего. Знаете, меня порой поражает сибаритская квелость нашей элиты. Да, наверное, прежний тип политика и чиновника, напоминавший раба, прикованного цепью к галере власти, теперь не годится. Но ведь нынешние государственные мужи и жены напоминают мне нежных особ, притороченных мягкими наручниками для игрового секса к гидроциклу, бороздящему теплые воды близ Ниццы. Страна в трудном, даже тяжком положении. Нас давно так не обкладывали недруги со всех сторон и не унижали. А они… «Горько мне!», как говаривал Коровьев.



– Юрий Михайлович, один из самых болезненных вопросов сегодня – распределение государственных денег на создание фильмов, спектаклей. На ваш взгляд, имеют ли право граждане России, налогоплательщики, влиять на то, какие произведения за счет их налогов производятся и распространяются?

– Честно говоря, я и сам не знаю, как это делается. Общественный совет Минкульта этим не занимается. Более того, продюсеры трижды подавали заявку на экранизацию моих романов и пьес в Фонд кино и трижды получали отказ без комментариев. Когда я спросил одного из руководителей Фонда: «Объясните хотя бы, почему отказали?» – он как-то мутно на меня посмотрел и поинтересовался: «А вы что, собственно, пишете?» Этот заместитель министра культуры даже не знал, с кем разговаривает. А ведь я уже был знаменитым писателем, когда он на горшке сидел. В любом случае, продюсеров, снявших на казенные деньги такую развесистую дрянь, как «Поручик Ржевский и Наполеон», надо наказывать запретом на профессию. Иногда пожизненным.



– В «Литературной газете» была очень интересная рубрика «Если бы директором был я…». А если перефразировать в преддверии выборов Президента России: «Если бы президентом был я?»…Ваш первый приказ?

– В самом деле, при советской власти была такая рубрика, в отдел писем с проектами и предложениями приходило столько, что мешки стояли в коридорах. Когда я возглавил ЛГ в 2001, мы возродили рубрику, изменив название: «Если бы президентом был я…», но писем было мало, в основном от шизофреников. Видимо, сказалось тяжелое ельцинское наследие, и люди в отзывчивость власти уже не верили. Президентом при всей писательской фантазии мне себя трудно вообразить. Но как доверенное лицо кандидата в президенты, повторю то, что сказал нам Путин накануне выборной кампании: «Не обещать невыполнимое и выполнять обещанное».



– Вы возглавляете Национальную ассоциацию драматургов России. Не буду спрашивать о задачах и целях НАД, чтобы не утомлять читателя, спрошу: «Есть ли среди молодых драматургов очень талантливые?»

– Я только-только возглавил НАД, недавно учрежденную. Таланты, конечно, есть, и для них в скором времени НАД при поддержке обновленного Авторского общества и совсем новой структуры «Театральный агент» объявит конкурс «Автора – на сцену!». Победители получат средства на постановку своих пьес в театрах страны. Собираемся издавать свой журнал. Рабочее название «Драматургия и театр». Я предлагал назвать «Пьесы для нормальных», но товарищи отговорили. Не ангажированные золотомасочной тусовкой завлиты и худруки, думаю, такой журнал давно ждут. Но мы в самом начале пути, хотя небылиц и оскорблений вокруг НАД уже полным-полно. Возвращаясь к началу разговора, хочу напомнить: наши оппоненты больше всего на свете боятся конкуренции, творческого состязания. Во всем прихотливом здании современной российской культуры им, по сути, интересна лишь одна заветная дверь, за которой дают деньги. Все остальное для них – макияж на лице усопшего.



– Юрий Михайлович, расскажите, пожалуйста, о премьерах, в которых вы задействованы? Над чем сегодня работаете?

– Ну, про роман «Веселое время» я уже сказал. Надеюсь представить его на сентябрьской книжной ярмарке в Москве. Возмущение обещаю. В театре Российской армии идет работа над инсценировкой моего романа «Любовь в эпоху». Это давняя наша мечта с Борисом Афанасьевичем Морозовым. Инсценировку согласился сделать замечательный драматург Владимир Малягин. Сам я свои вещи почти никогда не инсценирую. Неразрезанная пуповина мешает. Задумал новую драму. Сейчас, когда мы беседуем с Вами, из АСТ пришла верстка первого тома моего собрания сочинений в двенадцати книгах. Рассчитываю представить его на Красной площади в мае. Ну и конечно, полным ходом идет подготовка к Международному театральному фестивалю «Смотрины-2018». В ноябре десять российских и зарубежных театров привезут в Москву спектакли, поставленные по моим пьесам. Представляете, какой удар для моих зоилов? Они еще от «Смотрин-2015», прошедших на аншлагах, не оправились.



– Надо ли бороться со злом?

– Зло, увы, непобедимо. Заметьте, Бог, если верить Данте, не испепелил Люцифера в прах, а лишь заморозил. Зло можно только сдерживать. Чем и занимаемся.

Беседовала Анжелика Заозерская«Вечерняя Москва», 2018, февраль.

«Лыжня начиналась от моего подъезда…»

В понедельник, 12 ноября, исполнилось 64 года писателю Юрию Полякову. Накануне дня рождения он закончил и теперь готовит к печати новый роман с автобиографическими мотивами. Он выйдет в начале будущего года, его заглавие пока – издательская тайна. Действие романа происходит осенью 1983 года на территории Красногвардейского района (теперь это Орехово-Борисово Северное). Сам Юрий Поляков с 1975 по 1987 годы жил там, на Шипиловском проезде, 61, корпус 2.



– Юрий Михайлович, как выглядел район, когда вы там поселились?

– Это была почти деревня, в которую только-только пришел город. До открытия станций «Домодедовская» и «Орехово» оставалось много лет, ближайшей станцией была «Каширская». До нее надо было добираться полчаса на автобусе № 148. Я провел в нем за десять лет без малого три тысячи часов, многое передумал, сочинял стихи – я ведь тогда еще был поэтом. Выстраивал в голове свои первые повести. Помню, долго не мог сообразить, чем закончить «Сто дней до приказа», а когда понял, даже вскрикнул от радости. Пассажир, прижатый ко мне теснотой, вздрогнул и посмотрел с испугом… От автобуса до дома в первое время добирались по доскам и поддонам для кирпича, оставшимся от строительства. Дерево тогда еще не берегли. Да и сейчас не очень.



– Но и хорошего, наверное, было немало?

– С нашего одиннадцатого этажа открывался вид на лес, простиравшийся до Бирюлева, и огромный овраг, который тянулся до Царицынского парка. Зимой, выйдя из подъезда, можно было сразу встать на лыжню.



– Овраг упоминается в новом романе?

– И овраг, и знаменитая аптека с красным крестом – чудо советской архитектуры, и детский сад, куда мы с женой водили дочь Алину. Теперь она сама уже мать двух почти взрослых детей и гроза Интернета. Я описываю открытие универсама на Домодедовской улице. После тесных продовольственных магазинов, которые наскоро слепили на первых этажах новостроек, он казался чудом!



– А местные жители узнают себя в ваших героях?

– В романе изображен (под другим именем) мой сосед и друг Геннадий Игнатов, к сожалению, ныне покойный – один из зачинателей советской школы программирования. Гена уже был прототипом главного героя «Парижской любви Кости Гуманкова» и компьютерщика Игнашечкина из романа «Замыслил я побег…». Другие мои приятели в новый роман не попали. Моим соседом был поэт и журналист Александр Аронов, тот самый, который написал «Если у вас нету тети…». Его я вывел в романе «Любовь в эпоху перемен» под именем Вени. А еще поблизости обитал поэт и переводчик Григорий Кружков. Мы называли себя «Орехово-Борисовской школой». С еще одним жителем района – поэтом Давидом Чконией – мы вели очень популярное литературное объединение в молодежном центре «Авангард» на Каширском шоссе. Оно существовало под эгидой Красногвардейского райкома комсомола. Однажды, в 1982 году, меня вызвали в райком…



– Что за «ЧП районного масштаба» там случилось?

– Со мной хотел поговорить первый секретарь Вячеслав Копьев. Это был мой ровесник – рослый (выше меня), спортивный, черноволосый. Я протянул ему визитную карточку, где говорилось, что я член Союза писателей и кандидат филологических наук. А он мне дал свою визитку, на которой значилось, что он кандидат физико-математических наук. Я посмотрел на него с уважением. Копьеву поступил сигнал, что я на занятиях рассказываю про разных поэтов – и советских, и не очень советских, и совсем не советских, например, про Ходасевича. Я не растерялся: «Неделю назад в «Сельской молодежи» у Попцова вышел целый разворот – стихи Ходасевича, написанные в эмиграции». А он: «Да? Надо жене рассказать, она Ходасевича очень любит. Ладно, мы кляузе ход не дадим. Но вы, Юрий Михайлович, будьте поаккуратнее». Так что обстановка в райкомах была не совсем такой, какой ее пытаются представить сейчас.



– Вы бывали в Орехове-Борисове после того, как уехали оттуда?

– Да, приезжал в гости к Гене Игнатову. Я и сейчас там бываю. Когда возвращаюсь в Москву через «Домодедово», иногда прошу водителя проехать через Шипиловский проезд. Мы останавливаемся возле дома, где я жил. Район, конечно, не узнать. Саженцы, которые мы с другими жильцами сажали на субботниках, стали могучими деревьями. Многие дворы, благодаря городской программе, превратились в настоящие художественные произведения. В этом районе я состоялся как прозаик, написал свои первые повести, так что ностальгия по нему у меня, конечно, сохраняется.

…Он пишет в автобусе, в поезде и в самолете,Использует также                    троллейбус, метро и трамвай,Поэтому эпоса                   вы у него не найдете:Сложил три куплета —                   и хватит, приехал, вставай!Вот так он живет                   и прижизненной славы не просит,Но верит, конечно:                   в один из ближайших вековПрикрепят, быть может,                   в автобусе сто сорок восемьТабличку:                  «Здесь жил и работал поэт Поляков»(Из стихотворения «Иронический автопортрет», 1985)

Кстати…

Приметы Шипиловского проезда и его окрестностей угадываются во многих произведениях Полякова. Например, в романе «Замыслил я побег…» герои живут в вымышленном районе Завьялово, «где белые новостроевские башни от самой настоящей деревни отделял всего лишь засаженный капустой овраг». Во многих романах упоминается также вымышленный Краснопролетарский район – по признанию Полякова, это «помесь» Красногвардейского района с Краснопресненским. Кстати, многие гиды, водя экскурсии по старой и новой Москве, часто приводят цитаты из книг Полякова, особенной популярность пользуется ироническая эпопея «Гипсовый трубач».

Марина Раевская«Вечерняя Москва», ноябрь 2018

«Традиция – последнее прибежище экспериментатора»

– Юрий Михайлович, вы вошли в Общественный совет по культуре при Госдуме РФ. Не секрет, что сегодня двоякая ситуация, когда «все всё знают, обо всем открыто говорят», но при этом общественное мнение ни на что не влияет и ничего не решает. Вы же не будете утверждать, что Общественный совет способен изменить решения Министерства культуры России?

– Начнем с того, что я уже входил в совет по культуре Госдумы, когда ее возглавлял Сергей Нарышкин. Потом этот совет как-то тихо «рассосался», но я активно сотрудничал с комитетом по культуре – его много лет возглавлял Станислав Говорухин, с ним я близко дружил со времен работы над «Ворошиловским стрелком». Мне посчастливилось быть одним из сценаристов этой легендарной ленты. Опыт, как видите, немалый. И я считаю очень верной инициативу Елены Ямпольской, нынешнего председателя Комитета по культуры ГД, возродить Совет. Он и не должен соперничать с Минкультом, у каждого своя задача. Дума – орган законодательный, но правильно сформулированный закон ставит исполнительную власть в определенные рамки.



– К сожалению, на данном этапе авторитет Государственной Думы не очень высокий. В последнее время немало не совсем обдуманных законопроектов предлагала принять Дума. Наверняка, вы сами, как писатель-сатирик, находите много абсурдного в деятельности депутатов? А совет он при Думе, и вряд ли он может быть от нее свободен?

– Да, влияние Думы на политическую, экономическую и культурную жизнь страны могло бы быть позначительней, а депутатский корпус – посолидней. В моей комедии «Хомо эректус», почти пятнадцать лет идущей в театре Сатиры у Александра Ширвиндта, есть персонаж – депутат Говоров, над которым зал просто «укатывается». Но ведь и он фигура в чем-то трагическая. Сознаемся, наша нынешняя законодательная власть – это, по сути, долгосрочный результат ельцинского переворота 1993 года, абсолютизировавшего президентскую вертикаль. Пепел расстрелянного Верховного Совета до сих пор стучит в сердца депутатов, но не так, как пепел Клааса в грудь Уленшпигеля, по-другому: «Не за-но-сись, а то…»



– Как к этому относиться?

– Лично я был на стороне Верховного Совета, из-за моей статьи «Оппозиция умерла. Да здравствует оппозиция» (6 октября, 1993) приостанавливали выпуск «Комсомольской правды». Переворот утвердил воровскую, антинациональную версию капитализма в России, но с другой стороны, он дал Путину по наследству тот объем власти, который позволил ему оттащить страну от пропасти и спасти от распада. Думаю, именно с этим связано появление роскошных «Ельцин-центров», вызывающих у нормальных граждан оторопь и возмущение. В нынешней российской реальности влияние того или иного властного органа или общественного совета зависит не от принадлежности и статуса, а от реального веса, авторитета и интеллекта человека его возглавляющего. В том смысле я возлагаю на Совет по культуре Думы серьезные надежды.

Кстати, приняв участие в первом заседании, я заметил, что у думского Совета нет никаких концептуальных противоречий с теми настроениями, каковые царят в Общественном совете Министерства культуры и Президентском совете по культуре. Это наводит на мысль о возможном сложении усилий.



– Команда Совета – разнообразная, пестрая. В нем и доктор филологии Водолазкин, и неоднозначный рокер Шнуров… Не получится ли как в басне Крылова: «Лебедь, рак и щука». Смуты и раздоров в обществе и так много.

– Как я понимаю, в Совет сознательно приглашены носители разных, порой противоположных и даже экзотических взглядов на искусство и его роль в обществе. Я, например, на первом заседании сидел рядом с Андреем Макаревичем, чье творчество, а тем более политические взгляды восторга у меня никогда не вызывали. То же самое могу сказать и о филологической прозе Водолазкина. Но ведь и они могут обо мне сказать то же самое. Художник – эгоцентрик по самой своей природе. Искусство – это такой футбол, где каждый гоняет свой мяч. Правда, ворота одни на всех, и большинство в них не попадает. Наверное, при формировании Совета расчет был на то, что из столкновения разных мнений сложится некий «консенсус», конверсия, которая и будет предложена обществу как новая концепция. Посмотрим. Но обаятельная матерщина Шнурова, несмотря на поддержку замечательного композитора Игоря Матвиенко, вряд ли будет легализована. Кстати, Шнуров был членом жюри телеконкурса «Голос», полгода не покидал телеэфира и прекрасно обходился без ненормативной лексики. Значит, может, если захочет…



– Как часто будет собираться совет? Какая первая тема обсуждения? И что будут обсуждать в первую очередь?

– О периодичности заседаний Совета пока речь не велась, но первая встреча, как я сказал, уже состоялось. Это был обмен мнениями, обозначение позиций, прощупывание оппонентов. Думали, искры посыплются, когда зашла речь о том, нужно ли ограничивать свободу творчества и вводить жесткую цензуру. Но искры не посыпались, ибо никто из творцов не хочет ограничений и запретов. А вот вопрос о самоограничении – оказался куда интересней, как и тема законодательных механизмов, не позволяющих искусству, или тому, что называют «искусством», разрушать культуру и социум. Думаю, в ближайшее время внимание Совета будет сосредоточено на подготовке нового «закона о культуре». Горький опыт показал, что это очень важно. Проникшая в законодательство в 90-е годы концепция «оказания населению культурных услуг» нанесла нашему искусство страшный урон. А лукавая идея, будто школа должна обучать, но никак не воспитывать, воплощенная в педагогическую практику, вообще чуть не привела к катастрофе. Слава богу, наши люди гораздо умнее наших законов.



– Существует мнение, что диктатура профессионалов в культуре меняется на еще более жесткую диктатуру дилетантов. Была диктатура Гончарова, Любимова, Дорониной… а теперь диктатура людей, которые волею случая оказались в театре… которые так далеки от театра, что даже сравнений не найти. Не кажется ли вам, что сегодня большая опасность в дилетантизме руководящих культурой персон, и в их стремлении любой ценой подчинить себе все и вся?

– Я работал с Гончаровым. И хотя инсценировку моей повести «Апофегей» так и не выпустили на сцену «Маяковки» (об этом подробно в моей книге «По ту сторону вдохновения»), скажу вам вот что: диктатура таланта куда лучше, чем демократия бездарей. О депрофессионализации деятелей культуры я пишу много лет и нажил себе в результате множество недоброжелателей, ибо тот, кто пришел в искусство без дара и профессиональной подготовки, воспринимает критику еще болезненнее, чем любовник, явившийся на нежное свидание без эрекции. Увы, за последние десятилетия для одних искусство стало доходным бизнесом, для других – местом гедонистического самовыражения. Что хуже – не знаю, но заметил: гедонисты быстро становятся дельцами от культуры, а вот мастерами – никогда. Но по-настоящему самовыразиться в искусстве можно только через мастерство, и никак иначе.

Разные виды искусства непрофессионализм поразил не в одинаковой степени. Скажем, в музыке, классическом вокале, балете, архитектуре, на актерском или цирковом поприще «самовыраженцу» закрепиться сложнее. Фронтон может рухнуть, тигр откусить пустую голову, а непроворную сильфиду или безголосого Фигаро освищут и прогонят со сцены. Но вот изобразительное искусство, особенно живопись, режиссура, литература, включая драматургию, – просто страна Лимония, для «самопровозглашенных талантов» и тех кто забежал в искусство «с холода». Постмодернистская революция 90-х привела к полному размыванию границ между тем, что такое хорошо и что такое плохо. Где критерии? Я так вижу, я так считаю, я так чувствую. В итоге текст неграмотного графомана именуется романом и получает «Букера», «Большую книгу», «Ясную Поляну»… Далее неофит, которого при советской власти отсеяли бы при первом внутреннем рецензировании за профнепригодность, объявляется надеждой отечественной словесности, а читатель в недоумении застревает на второй странице. И книга проваливается. Мы в свое время об этом много писали в ЛГ. Например, стали выяснять, как расходятся книги некоторых «надежд». Выяснилось, за год в крупной сети было продано всего три книги обладателя премии «Национальный бестселлер». Улавливаете?

Вы спросите, а зачем была затеяна эта странная игра, поддерживаемая властью? Вспомните, насколько велико было влияние деятелей культуры на политику в конце 80-х и в начале 90-х. В литературе патриотическое крыло было намного мощнее либерального. Могу предположить, задача заключалась в том, чтобы сделать в массе своей «творцов», особенно в таких политизированных сферах, как литература, театр, кино, более управляемыми и более приверженными либеральным идеям. Во-первых, человек, которому талант дан богом, всегда независимее, а тот, кого талантом назначили, зависим: могут и переназначить. Во-вторых, профессионал, подчиненный объективным законам искусства, как правило, консервативен и в политических предпочтениях. А вот неумейки, эти все, как на подбор, гормональные либералы. Свобода, понимаешь ли, в том числе от мастерства.

Долгосрочная программа «разлитературивания» в основном осуществляется через «Роспечать», а руководят этим подотделом Министерства цифрового развития бессменные кадры ельцинского призыва Григорьев и Сеславинский. Патриотически мыслящие писатели, да и просто профессионалы много раз обращались к Президенту с просьбой вернуть литературу и книжное дело в Министерство культуры, в чьем ведении они пребывали до «рокировочки», устроенной Михаилом Швыдким. Владимир Владимирович на заседании Президентского совета очень удивился, услышав от меня, что изящная словесность у нас проходит по ведомству Министерства цифрового развития, и обещал помочь. И что? Ждем уже не один год. Боюсь, все складывается по поговорке: «любит царь, да не любит псарь». В итоге, поставленная еще в смутные времена и увязанная с десуверенизацией России задача – превратить литературу из властительницы дум в клуб по интересам – в значительной степени выполнена. Видимо, кто-то из «жадною толпой стоящих у трона» удовлетворен. А кто пострадал? Культура. Искусство. Школа. Зритель. Читатель. Слушатель. Государство Российское. Да-да, ибо без постоянного диалога власти с властителями дум государственная идея вырождается в предвыборный мандраж, от которого вибрируют орлы и звезды на кремлевских маковках



– 2019 год объявлен Годом театра в России. Что Вы можете сказать об этом?

– Скажу, что в оргкомитете нет ни одного драматурга. Вы можете себе представить Год музыки без композиторов? Когда я на первом заседании Совета по культуре Думы спросил об этом председателя СТД Александра Калягина, он после десятиминутного раздумья ответил, что один драматург есть – Владимир Мединский. Аргумент остроумный, но Мединский все-таки вошел в оргкомитет как министр. Зато в оргкомитете множество директоров. Я бы вообще режим, установившийся сегодня на российском театре, назвал по исторической аналогии «директорией». Да, есть просвещенные, тонкие и прекрасно разбирающиеся в театральном деле директора. Но нередко попадаются упертые хозяйственники с манией величия, вроде Кирилла Крока, на которого без смеха смотреть невозможно. Это беда для актеров, режиссеров, авторов…



– В конце 2018 года произошло событие, которому до сих пор нет исчерпывающего объяснение, – приход в кресло художественного руководителя МХАТа имени Горького Эдуарда Боякова и переход на должность Президента Татьяны Дорониной. Мы прекрасно знаем, что исторически сложилось, веками: в театре не может быть президента. В театре может быть только один лидер, который ведет за собой театр. Театру нужен лидер, потому что театр – это государство в миниатюре. Как в стране один Президент, так и в театре должен быть один лидер. Как бы не пытались, но изменить законы государства и законы театра мы не в силах. Что вы думаете о новой команде в МХАТе имени Горького, и о возможности командного управления в театре?

– Вопрос болезненный для меня и очень непростой. Напомню, я сотрудничаю с МХАТ имени Горького 20 лет. Первую мою пьесу «Смотрины» поставил у Дорониной еще покойный Станислав Говорухин. В соавторской версии она получила название «Контрольный выстрел» и идет на сцене до сих пор. Недавно я был на спектакле: полный зал, а принимают даже лучше, чем 2001 году, когда состоялась премьера. Покажите мне хоть одного новодрамовца, чья вещь держится в репертуаре столько лет! Потом были «Халам-Бунду», «Грибной царь», «Как боги», «Особняк на Рублевке» («Золото партии») Вокруг последнего спектакля случилась интересная история. Когда он исчез из репертуара на три месяца, зрители, а они у театра верные и активные, решили, что «новая команда», как Вы выразились, сняла комедию из репертуара, и решили пикетировать театр с требованиями вернуть «Особняк» в афишу. Позвали на протест меня. Я с трудом их успокоил, объяснив, что все дело в болезни исполнителя главной роли – народного артиста Ровенского. Кстати, в апреле «Особняк» снова будут играть. Всех приглашаю.

И тут я подхожу к сути Вашего вопроса. Для меня и для всех изменение статуса Татьяны Васильевны Дорониной, великой актрисы, создательницы и хранительницы МХАТа имени Горького, было как гром среди не очень ясного неба. А приход в театр команды во главе с Эдуардом Бояковым стал еще большей неожиданностью, ведь в общественном сознании он олицетворял до последнего времени как раз альтернативную ветвь отечественного театра. Достаточно вспомнить его опыт работы в «Практике». Но инициатива пертурбации, насколько я знаю, исходила не от Министерства культуры, а из более высоких структур, по моим данным, активно участвовал в «свержении» Дорониной советник президента по культуре В. Толстой. Впрочем, в случае неудачи все шишки, уверен, посыплются на В. Мединского.

Думаю, для Татьяны Васильевны директивное предложение уступить место художественного руководителя и впредь именоваться «президентом» явилось тяжелым испытанием. Во-первых, уж извините, но по нашим обычаям основатели и бессменные руководители театральных коллективов уходили с поста туда, где свет славы Господней с лихвой заменяет все должности и награды. Первый звонок на перемену прозвучал несколько лет назад, когда народную артистку Светлану Врагову, мать-основательницу и бессменного худрука театра «Модерн», уволили по вздорному хозяйственному поводу, а на самом деле, за то, что она позволила себе прилюдно покритиковать крупного столичного начальника Печатникова, в ту пору курировавшего московскую культуру. Где он теперь, этот Печатников, а театр погубили. Но мало кто верил, что эти новшества могут коснуться самой Дорониной.

С момента ее ухода с поста худрука я так и не смог еще пообщаться с Татьяной Васильевной, но догадываюсь, какие космические бури бушуют в ее гордой и одинокой душе. Однако я бы на месте журналистов не спешил писать о минувшей «доронинской эре». Да, институт «президента театра» нов и невнятен. Не случайно от зрительского сообщества поступают в Минкульт и Администрацию Президента письма с настойчивыми просьбами конкретнее прописать функции президента театра. Согласен, ситуация вроде бы противоречит традиционному единоначалию, которого в театре, по правде сказать, давно нет, точнее, оно во многом перешло к директорам. Кстати, Татьяна Васильевна – один из последних худруков, кому удавалось оставаться при этом и директором. Да, президент – титул лукавый, но я не верю, что художник масштаба Дорониной не будет, если захочет, влиять на творческую жизнь коллектива, пусть теперь ее должность и называется иначе. Авторитет Татьяны Васильевны так велик, а художественный опыт настолько уникален, что МХАТ еще долго останется доронинским, если, конечно, эту традицию не искоренять сознательно. Кроме того, уставом предусмотрен художественный совет театра, его влияние на ситуацию будет зависеть от того, какие люди в него войдут.

Теперь о лидере «новой команды» Эдуарде Боякове. Скажу прямо: наши взгляды на драматургию и театр не схожи. Мы даже полемизировали с ним на эту тему и достаточно жестко. Однако недавно в рамках Года театра он провел в Сочи творческую лабораторию современных драматургов «Театр для зрителей». Но, извините, именно с этой идеей я выступал с конца 90-х, когда активно стал писать для сцены. Вызывая железный зубовный скрежет «Золотой маски», я утверждал, что уровень пьесы и спектакля проверяется стойким интересом зрителей, а не лауреатствами, выездами на заграничные фестивали и подвальными читками для своих. Надо мной смеялись, обзывали ретроградом, не понимающим «доаристотелевской драмы», разъясняли: зритель вообще тут не при чем, можно играть даже в пустом зале… Бояков как раз в ту пору был активным моим антагонистом. И вот вам – пожалуйста: театр для зрителя. А для кого же еще? Очевидно, взгляды Эдуарда Боякова на театр, на его этическую составляющую, а главное на его место в социуме, развиваются. Возможно, они переменятся еще сильней в результате погружения в особый мир традиционного русского и советского театра, эталоном которого является доронинский МХАТ. Но лидеры «новой драмы» просто не знали этого мира, мрачно воображая его замшелым, затянутым паутиной застенком. Я же считаю иначе и, перефразируя известную фразу, могу утверждать: традиция – последнее прибежище экспериментатора.

А вот если Эдуарду Боякову, идеологу и креативному организатору театрального дела, обладающему большим опытом менеджмента и пиара, удастся, сохранив традиции, прорвать информационную блокаду, в которой МХАТ имени Горького существовал целых 30 лет, расширить круг зрителей, внедрить новые сценические и кассовые технологии, то я первый скажу ему большое русское спасибо. Если он начнет ломать доронинские традиции, то навсегда погубит свою репутацию. Что же касается привлечения во МХАТ новых авторов, о чем в интервью «Литературной газете» говорил «замполит» нового худрука, прозаик Захар Прилепин, скажу прямо: прекрасное намерение! О жгучей необходимости обогатить репертуар театров современными пьесами и инсценировками я пишу много лет, призывал к этому в эфире и с самых высоких трибун. В конце прошлого года этой проблеме я посвятил часть доклада в Совете Федерации. Недавно созданная Национальная ассоциация драматургов (НАД), которую я возглавил, считает «осовременивание» сцены главной своей задачей. Для этого мы совместно с «Театральным агентом» провели в прошлом году конкурс «Автора – на сцену». 10 драматургов-лауреатов получили сертификаты (полмиллиона рублей) для постановки своих пьес. Пока же мы ждем первых спектаклей «новой команды». Большая сцена благодатна и безжалостна, а доронинский зритель строг, но объективен и открыт всему талантливому.



– Возможно ли, чтобы писатели были властителями дум, как раньше? Ведь у нас много прекрасных писателей? Только вот читают мало…

– Конечно, возможно, но, как я уже сказал, много усилий и средств потрачено на то, чтобы писатели как раз перестали быть властителями дум, а стали всего лишь ретрансляторами политических штампов. Конечно, любой крупный писатель влияет на современников, но воспитано целое поколение литераторов, страдающих клиническим либерализмом или скрывающих свои патриотические взгляды, так как, стоит им объявить себя патриотами, тем более русскими, как их тихо и сурово вытесняют на периферию литературного процесса, независимо от таланта. А читают сейчас мало, потому что ушла мода на чтение. Ее не поддерживают, книжные магазины закрывают вопреки указаниям Путина. Вы давно слышали, как наши государственные мужи или популярные персоны рассказывают в эфире о том, что они читают? Я – давно. Интерес к серьезному чтению надо воспитывать. Это же не комиксы… А у нас в стране можно воспитывать только страх перед налоговой инспекцией.



– Сегодня нет института общественного мнения. Старые формы взаимодействия с публикой, читателями не работают. Новые не созданы. Как быть в этой ситуации? Не будет ли ваш совет пребывать в вакууме? Откуда вы будете узнать о тех или иных процесс негативного характера? Не из газет же?

– Институтов общественного мнения, возможно, и маловато, но само общественное мнение есть и весьма определенное. Я часто встречаюсь с читателями и зрителями, причем, не только в Москве. Особенно бурно проходили дискуссии по поводу моей книги «Желание быть русским». И вот что я Вам скажу: люди мыслят весьма самостоятельно, оценивают процессы в стране довольно критично и недоумевают, как при верной риторике и геополитике власть допускает в стране такое несправедливое жизнеустройство, такой социальный перекос, сложившийся еще в дикие 90-е. Газетам люди почти не верят, над телевидением, особенно над политическими шоу, смеются. Информацию даже старшее поколение черпает из интернета и интерпретирует почти всегда не в пользу Кремля. Причем недовольных патриотов стало даже больше, чем недовольных либералов. По сути, власть попала «в клещи». Говорю это с болью, как человек, который трижды был доверенным лицом президента, представляя именно русское патриотическое направление. На мой мрачный взгляд, эти противоречия, ожесточаемые социальной несправедливостью, будут нарастать и рванут к тому моменту, когда наступит законная или (не дай, Бог!) «болотная» смена команды у кормила (в обоих смыслах) государственного корабля. Я не исключаю, что государственникам во власти для спасения целостности страны (никто ведь не забыл сепаратизм 90-х) может не хватить как раз поддержки русских патриотов. А их, патриотов, сторонники либерального реванша, живущие в пазах государственного механизма, последовательно оттесняют и маргинализируют в преддверии будущих схваток за шапку Мономаха. Ох, не хотел бы я закончить свои дни гражданином НМДР. Независимой Московской Демократической Республики.



– Над чем сейчас работаете?

– Над печалью…

Беседовала Анжелика Заозерская «Вечерняя Москва», февраль, 2019

Стиль – это дар

– Юрий Михайлович, вы пишете почти во всех литературных жанрах: проза, поэзия, драматургия, эссеистика. Есть какой-то общий лейтмотив, по которому узнается авторский почерк?

– Обретение индивидуального, узнаваемого стиля – самое, пожалуй, сложное в литературной профессии. Изобрести, придумать стиль нельзя, он изначально заложен (или не заложен) в тебя как дар. Если не заложен, лучше искусством вообще не заниматься. Есть множество других профессий. Но даже если дар и есть, реализовать его, сделать видимым, воплотить в произведении удается лишь немногим. Должно совпасть множество условий и обстоятельств. Помните, полено, из которого был вырезан Буратино? Оно ведь изначально обладало чувствительностью и пронзительным голосом, однако без папы Карло с рубанком и резцом в умелых руках никакого Буратино не было бы в помине. Примерно так и со стилем…



– Когда вы начали писать стихи, сразу поняли, что литература – это ваш путь?

– Нет, не сразу. Безапелляционная уверенность в собственной избранности – верный признак графомании. Таланту свойственны сомнения в себе, которые преодолеваются творческим упорством и очевидным результатом. Я сначала готовил себя в архитекторы, потом в литературоведы, не будучи до конца уверенным в своем стихотворном призвании, хотя довольно скоро стал одним из самых известных поэтов своего поколения, рожденных в пятидесятые. Ощутил я себя профессионалом только тогда, когда перешел на прозу.



– Вам приходилось носить рукописи в издательства, получать отказы, просить рекомендательные письма… Или вас сразу признали как писателя?

– Чтобы тебя сразу «признали писателем», надо перепрыгнуть этап ученичества, но это пока никому не удавалось. Подающим надежды, да, меня признали почти сразу, но, разумеется, как у всякого начинающего автора, у меня были и унизительные редакционные отказы, и разгромные внутренние рецензии, и такие жестокие обсуждения моих ранних стихов на семинарах, что хотелось покрошить зоилов из АКМа, последнюю пулю оставив себе. Обращался я за помощью, как это было тогда принято, и к старшим товарищам – Владимиру Соколову, Константину Ваншенкину, Вадиму Сикорскому, Римме Казаковой, Ларисе Васильевой, Вадиму Кузнецову, Николаю Старшинову… Они, кстати, охотно помогали мне и не только мне, давали мудрые советы, писали предисловия, рекомендации для вступления в Союз писателей, хлопотали в издательствах. Все эти страдания начинающего автора подробно описаны в моем эссе «Как я был поэтом», которое вошло в сборник «По ту сторону вдохновения». Он скоро выйдет в издательстве АСТ вторым изданием, дополненным.



– А когда пришел первый – с вашей точки зрения – успех?

– У меня было два первых успеха. Сначала я получил известность как поэт. Это произошло после выхода моей первой тоненькой – в один авторский лист – книжечки стихов в молодогвардейской серии «Молодые голоса», где с середины 1970-х по середину 1980-х дебютировали многие мои сверстники. Теперь имена большинства из них прочтешь разве что на могильных плитах. Назывался сборник «Время прибытия», а тираж – только не падайте – 30 тысяч! Сейчас Солженицына выпускают в лучшем случае в количестве пяти тысяч экземпляров. Второй, и главный успех, обрушился на меня в 1985 году, еще, кстати, при Черненко, когда журнал «Юность», возглавляемый тогда Андреем Дементьевым и выходивший тиражом 3,5 миллиона экземпляров, опубликовал мою повесть «ЧП районного масштаба», которую до этого четыре года не пропускала цензура. И я проснулся знаменитым. Обсуждения этой вещи прошли по всей стране – от Бреста до Сахалина. Меня останавливали на улице и вступали в творческую полемику… Вскоре появился лихой одноименный фильм Сергея Снежкина, вызвавший еще больший ажиотаж. Интересующихся отсылаю к моему мемуарному эссе «Как я был колебателем основ», оно включено в упомянутый уже сборник «По ту сторону вдохновения».



– Известный писатель не всегда популярный писатель. Вы именно популярный писатель и ваши произведения стали частью массовой культуры. Вы готовы и дальше идти навстречу нашему времени – писать сценарии для сериалов, участвовать в ток-шоу, писать на актуальные темы и так далее? И на какое требование современности вы, наоборот, никогда не пойдете?

– Известный и популярный писатель – это примерно одно и то же. А вот хороший и популярный писатель совсем не одно и то же. Я пережил столько известных, увешанных премиями прозаиков и поэтов, которые попросту не умели писать прозу и стихи, что дух захватывает. Известность, полученная в результате целенаправленной раскрутки, недолговечна. Волчок, если не сообщать ему постоянно вращательное движение, остановится и упадет на бок. А вот если известность происходит из спонтанного интереса читателей к хорошо написанной книге, это другое дело, это всерьез и надолго. Сценарий для сериала я писал всего раз в жизни, в трудные 1990-е, когда надо было кормить семью. Давно этим гиблым делом не занимаюсь. Вы меня, видимо, перепутали с Геласимовым или Слаповским. На телешоу я тоже почти ходить перестал. Делаю исключения разве что для Владимира Соловьева. Три часа просидеть в студии, наблюдая самообожание ведущих, а потом в течение двух минут проорать, перебивая остальных, то, что ты думаешь, это не для меня. Никогда не соглашусь с требованием времени признать деньги мерилом жизненного успеха. Это то же самое, что измерять любовь к женщине количеством половых актов, хотя и без них тоже нельзя.



– Как вы думаете, почему сегодня таким спросом пользуется все, связанное с советским прошлым, даже у молодежи?

– Во-первых, потому что людям вообще свойственно интересоваться историей своей страны, в том числе и недавней. Во-вторых, «новая» Россия дает столько поводов для огорчения, уныния и раздражения, что у компатриотов возникает невольное желание сравнить ее с «великим, могучим и нерушимым» СССР. В-третьих, либеральный «агитпроп», который вот уже четверть века очерняет и окарикатуривает Советскую эпоху, вызвал обратный эффект – желание людей понять, что же это на самом деле было за время. Особенно такое устремление заметно у молодежи, она ведь всегда отличается обостренным чувством справедливости и протестным восприятием мифологии предшествующих поколений.



– Вы начинаете свою новую книгу со слов: «Это вызывает особую ностальгию…». Что было в СССР такого, чего вам особенно не хватает?

– Я начинаю новый роман со слов: «Становлюсь ретроманом и все больше люблю прошлое. Видно, дело идет к старости, но сердце еще екает при виде весенних девушек с голыми ногами…» Разницу улавливаете? Там, в СССР, осталась моя молодость. Там же осталась попытка, во многом удавшаяся, выстроить относительно справедливое и социально однородное общество равных возможностей. Я вообще не понимаю жизнеустройства, когда целая отрасль производства может принадлежать одному человеку, никогда в ней не работавшему да еще живущему с семьей на Кипре. Как вы это объясните? При социализме не было недостатков? Сколько угодно. Но я-то о них в отличие от многих писал в своих тогдашних книгах. Но я, мальчик из рабочей семьи, мог выбрать ту профессию, которая мне нравилась. Передо мной никогда не стоял вопрос, что моя семья будет есть завтра. Социальные лифты работали изрядно. Было мало свободы? Кому как. Если человек хочет быть офицером или врачом, ему всю жизнь придется вставать чуть свет, а это тоже несвобода… Я знаю критиков, которые при советской власти писали честные смелые статьи, а сегодня врут и лукавят напропалую из боязни, что «Большая книга» или «Букер» лишат их денежного вспомоществования. Да, в СССР были табу, прежде всего идеологические, такое уж сложилось тогда общество; нарушив их, можно было сильно осложнить себе жизнь. Спрашивают: «А если человек не верил в идеалы социализма?» Хороший вопрос. Но ведь и сейчас у нас есть табу, в основном материально-монетаристского свойства. Вы можете быть сторонником либертианства, то есть, выступать против налогообложения, однако попробуйте не заплатить вовремя налоги – вас не выпустят для начала из страны, а потом еще и посадят. Тоже несвобода. При демократии. Никто же не возмущается. Вот так…



– Почему книга «Веселая жизнь, или Секс в СССР» будет интересна старшему поколению и чем заинтересует молодежь?

– Правдой. Это честная и очень веселая книга, потому что мы жили весело и почти безоглядно. Не верьте, что мы ходили, озираясь и страшась слежки КГБ. Ерунда. Внимания со стороны КГБ надо было еще заслужить, удавалось это немногим. Сахарову, например. Читая книгу, мои ровесники окунутся в мир своей молодости, а те, кто не жил при Советской власти, смогут почувствовать это время и решить для себя: что же это было – застой, ужас или, в самом деле, веселое время с отягощениями.



– Вы больше 15 лет были главным редактором «Литературной газеты», причем возглавляли ее в 2000-е годы, в разгар споров о том, что бумажная пресса скоро умрет. Скажите честно, сегодня людям нужны газеты?

– Вопрос некорректный. Это как спросить: скажите, человеку нужны шорты? Тут же возникают встречные, уточняющие вопросы. Где? В Сочи или в Норильске? Когда? В июне или в январе? Да, форма организации и подачи ежедневной информации на бумажных носителях, несколько веков носившая название «газета», возможно, и исчезнет. Но обмен информацией никуда не денется. Цифра всегда будет обслуживать слово. Напомню, когда я пришел в ЛГ в 2001 году, там не было даже своего сайта. Когда в 2017-м я, устав от нервной должности, покидал пост, количество еженедельных посещений нашего сайта значительно превысило бумажный тираж. Возможно, вскоре бумажные версии известных газет станут отрадой гурманов, и шуршащую «Литературку» с профилями Пушкина, Горького и Полякова (шутка, конечно!) будут подавать в дорогих ресторанах вместе с коньяком, кофе и сигарой. Конечно, можно глазами пробежать свежий номер и на планшете. А шорох страниц, а запах свежей типографской краски, а роскошь мнущихся полос?



– Сегодня формат СМИ меняется. Известные деятели культуры дают откровенные интервью на YouTube каналах «ВДудь» и «Ещенепознер». Вы смотрите выпуски этих видеоблогов? И сами бы согласились стать гостем Юрия Дудя или Николая Солодовникова?

– Вообще-то, к блогерам, как и к рэперам, я отношусь скептически. Есть, конечно, достойные люди и среди них, но чаще сталкиваешься с тем, что у них язык работает, как пропеллер, и почти не связан с мозгом. Вы пытались беседовать с вентилятором? Предпочитаю читать и слушать людей тактичных, умных и образованных, с такими и поспорить – одно удовольствие.



– Кому бы сейчас вы предложили свою пьесу для постановки? И кому бы доверили снять фильм по своему сценарию или роману?

– У нас немало замечательных режиссеров. Так, с недавних пор я активно сотрудничаю с Петром Орловым. Он прекрасно поставил мои пьесы «Как боги» и «Золото партии» в Рыбинском драматическом театре. Один из спектаклей они привезут на мой авторский фестиваль «Смотрины», который пройдет в ноябре на сцене театра «Вишневый сад». Приглашаю! Мечтаю, чтобы одну из моих комедий поставил в Малом театре великолепный мастер сцены Виталий Иванов. Юрий Мефодьевич Соломин, вроде бы, не против. Очень хочу, чтобы мой давний товарищ Станислав Митин, снявший прекрасный фильм по моей повести «Апофегей» с Машей Мироновой и Даниилом Страховым, сделал и экранизацию «Гипсового трубача». Уже работаем над этим проектом.



– Ваша семья живет в Переделкино, там по-прежнему чувствуется особая поэтическая атмосфера? И есть ли в Москве места, где вы также ощущаете особый дух русской литературы, поэзии?

– В Переделкино настолько творческая атмосфера, что ощущаешь тонкие вибрации! Там витают тени великих писателей. Встречаешь на лесной тропке знакомого поэта, и он бросается навстречу. Ну, думаешь, закончил поэму – сейчас прочтет. Подбегает: «Юра, тебе сколько в дирекции за воду насчитали? Они же нас разорят!» Я очень люблю бродить по Москве. Кстати, одна из моих любимых передач на ТВ – «Пешком по Москве…» Часами могу ходить по местам моего детства, отрочества, юности: Маросейка, Чистые пруды, Бакунинская улица, Старая Басманная, Лефортово… Недавно я шел по древней Маросейке и поднялся на второй этаж того дома, где родился 65 лет назад. Из интереса зашел – там теперь цветочный магазин. Стою у прилавка, прикидываю, где была коммунальная кухня, где наша комната… Юная цветочница осторожно так спрашивает:

– Вы, молодой человек, что-нибудь ищите?

– Да, – отвечаю, – утраченное время.

– В каком смысле? – напрягается девушка.

– Не волнуйтесь! Просто раньше я жил здесь…

– И когда же?

– В 1954 году.

– Когда? – она смотрит на меня, как на мамонта, пережившего оледенение.

Но в моем новом романе «Веселая жизнь, или Секс в СССР» описана и совсем другая Москва, новая – метро «Кошмарское» (Каширское), Орехово-Борисово, Шипиловский проезд, знаменитый овраг, Домодедовская улица… Впрочем, какая же она новая, эта Москва, если я там жил сорок лет назад? Как сказал, Сен-Жон Перс, короче жизни лишь преждевременное семяизвержение.



– Расскажите, как вы стали читателем библиотеки 118 в Лефортово и будете ли и в дальнейшем участвовать в судьбе открытого там музея Владимира Соколова?

– О, это мистическая история. Выдающийся русский поэт Владимир Соколов был моим учителем, мы дружили до самой его смерти, а потом с его вдовой и хранительницей наследия Марианной Евгеньевной Соколовой-Роговской много делали для увековечивания памяти великого лирика. Например, при поддержке Московского правительства выпустили к юбилею прекрасный том избранного «Это вечное стихотворенье». В свое время в Лефортове в 118-й библиотеке по инициативе ценителей творчества Соколова был открыт его мемориальный кабинет. Я там бывал. И вдруг мне звонит в слезах Марианна Евгеньевна: «Юра, музей закрыли!

Вы не только ученик Владимира Николаевича, вы председатель Общественного совета Министерства культуры! Помогите!» В голове тут же закрутились шестеренки, которые есть у каждого человека, причастного к машинерии власти. Спрашиваю:

– Это какой округ? С кем ругаться?

– Юго-Восточный…

– Юго-Восточный?

Я сразу вспоминаю, как накануне презентовал мой новый роман «Веселая жизнь» в замечательном магазине «Молодая гвардия» на Большой Полянке, и ко мне за автографом подошел симпатичный молодой человек, представился библиотекарем из Юго-Восточного округа и даже вручил свою визитку. Ищу по карманам карточку. Так и есть: Чуев Сергей Владимирович – генеральный директор аж всей окружной библиотечной сети. Звоню. Удивляется. Упрекаю. Еще сильней удивляется. Оказалось, никто музей не закрывал, просто реорганизовывали экспозицию. И через неделю мы с Марианной Евгеньевной в день рождения Соколова 19 апреля провели там замечательный вечер, посвященный творчеству мастера. В конце мне вручили единый читательский билет. Вот такая история. Сейчас мы занимаемся тем, чтобы этой библиотеке было присвоено имя Соколова.



– По вашему мнению, какой самый лучший способ популяризации чтения? Это как во всем мире книжные фестивали, интересные концерты в библиотеках? Или достаточно просто писать хорошие книги и продавать их по доступным ценам?

– Книжные фестивали нужны. Даже на Красной площади. Кстати, почему бы в Мавзолее не продавать книги о Ленине? Надо вернуть моду на чтение, причем, не развлекательное, а серьезное. Это дело государственное, о чем наша власть, кажется, не подозревает. Тут нужна системная работа. А что имеем? Много у нас на ТВ передач, посвященных чтению и пропаганде книги? Мало. Часто мы слышим от медийных авторитетов и отцов Державы, что они сами читают? Редко. Много писателей появляется в теле- и радиоэфире? Единицы. Вы давно видели только что открывшийся книжный магазин? Я давно. Закрывшиеся книжные магазины вижу постоянно по всей стране. А хороших книг всегда было мало, но прежде всячески старались привлечь к хорошим книгам внимание читателей. На это работали критики, популяризаторы, библиотекари, эфир… Сегодня же мы, наоборот, видим какую-то странную игру, смысл которой заключается в том, чтобы провести литературную пешку в ферзи. Но литература не шахматы, в изящной словесности все определяет уровень текста, пешка так и останется пешкой, как ты ее ни называй и какие премии на нее не нахлобучивай. Читателей можно некоторое время морочить, но по большому счету обмануть их невозможно…



– Может ли художественная литература быть актуальной и даже злободневной, как изобразительное искусство, театр? Или писатель это прежде всего демиург, размышляющий о вечных темах?

– Художественная литература всегда гораздо злободневнее, чем театр и изобразительное искусство, более того, она их питает темами, идеями, образами. Не случайно, как правило, крупные драматурги были и выдающимися прозаиками, а большие художники – книгочеями. Размышлять о вечности – это то же самое, что пылать страстью к Нефертити. Попробуйте для начала полюбить свою жену, допустим, сегодня вечером или завтра утром…



– Если бы можно было задать вопрос классику, у кого и что бы вы спросили?

– Я бы спросил у Булгакова: «Михаил Афанасьевич, вы потом не жалели, что роман про чертей написали?» Я вот все никак не решаюсь, хотя есть очень давний замысел…



– Не могу не спросить. Вы смотрели сериал «Чернобыль», который сейчас активно обсуждают? Там невероятная степень достоверности. Как вы думаете, эта жесткая правда не разрушит существующую в обществе ностальгию по советскому прошлому?

– А как вы думаете, японцы после Фукусимы разлюбили свое общественное устройство? Американцы после крушения «близнецов» возненавидели свою страну? Но фильм про Чернобыль надо бы снять нам, это правда, а британцы пусть лучше снимают сериалы про свое бесчеловечное колониальное прошлое. Но они почему-то не спешат в этом направлении…



– Какие темы, на ваш взгляд, необходимо затронуть в отечественном кино? Как известно, кино – один из самых сильных по воздействию на публику видов искусства.

– Точный выбор темы, улавливание того, что по-настоящему волнует зрителей, – один из главных признаков режиссерского таланта. Если бы знать наперед, все стали бы Эйзенштейнами, Александровыми, Шукшиными… Лично меня сейчас больше всего занимает русская тема, однако именно ее, как огня, боятся продюсеры.

2019, Объединенная редакция московских окружных газет

Был ли секс в СССР?

– Юрий Михайлович, Ирина Хакамада как-то сказала: если на книге написано одно из двух слов, «деньги» или «секс», тираж будет раскуплен моментально. Потому что люди падки в основном на деньги, секс и еду. У вас на обложке новой книги одно такое слово есть.

– Конечно, Хакамаде видней, но мои книги раскупаются и без этих слов на обложке. Взять хотя бы недавний сборник публицистики «Желание быть русским» или книгу эссе «По ту сторону вдохновения». Название же моей новой вещи, конечно, несколько провокационное, отсылающее читателя к тому, что Бахтин называл «животным низом». Но в литературе, во всяком случае, в моей прозе, смысл слова всегда шире его словарного значения. Мой роман о начале 1980-х, о последних годах так называемого «застоя». Об этой сложной эпохе нафантазировано слишком много ерунды, выросло поколение тех, кто в то время не жил или едва начинал жить, но именно они нам, людям, которые тогда были в ясном уме и твердой памяти, теперь рассказывают, каким был СССР. Слушаешь и не знаешь: смеяться или плакать. Часто звучит глупость, ставшая мантрой: «В СССР секса не было». Я сам присутствовал на том пресловутом телемосте с Америкой. Да, искренняя советская труженица так и сказала: в СССР секса нет, – и добавила: у нас – любовь…» Но продолжение потонуло в смехе, спровоцированном Познером. Вот я и решил рассказать о той жизни, она вовсе не была серой, закомплексованной, люди не боялись думать, говорить, влюбляться, совершать глупости…



– Получается, тогда было больше любви, чем секса, а сейчас наоборот?

– Можно и так сказать. Советские люди, как правило, вступали в половую жизнь более целомудренными, хотя случалось всякое. Но не было порноиндустрии, телевизионных ежедневных демонстраций грязного постельного белья, сексшопов, массовой проституции… При этом население СССР достаточно стабильно увеличивалось. Кроме того, в любовных отношениях было гораздо меньше прагматизма. Это не значит, что в Советском Союзе не было людей, вступавших в брак из корыстных побуждений. Конечно, были! Но таких дельцов презирали, поэт Вознесенский возмущался:

«Выходит замуж молодость,Не за кого – за что…Себя ломает молодостьЗа модное манто…»

Советская литература тоже была довольной целомудренной, поскольку, до одури наблудив в первое революционное десятилетие, в конце 1920-х власть спохватилась и решила: «Хватит бороться против буржуазного брака, хватит развращать молодежь, давайте, товарищи писатели, воспитывать!»



– И что, моральный облик российского гражданина рядом не стоял с моральным обликом советского человека?

– Увы, в начале 1990-х случился настоящий обвал нравов, общее грехопадение, что является обычным делом при сломе общественного устройства. Про те времена написана моя повесть «Небо падших», кстати, дважды экранизированная. Именно тогда появилась мода на грех: бизнесмены, политики, общественные деятели оттягивались наперегонки, да ещё гордились собой! Так бывает, когда ломается общественное устройство и временно снимаются все «табу». Об этом, в частности, «Двенадцать» Блока. Но человеческая цивилизация держится именно на табу и запретах. Если их отменить, мы очень быстро вернёмся в первобытное состояние.



– А должен ли государственный муж вести абсолютно моральный образ жизни?

– Абсолют не достижим, но стараться надо. Если ты хочешь руководить себе подобными (а в руководящее кресло насильно не сажают), то ты обязан быть для других образцом. Допустим, выходит офицер перед строем и орет на личный состав: «Что это за расхлябанность, так вас распротак! Подтянись!» А у самого, извините, ширинка расстегнута. Солдаты только посмеются. То же самое в общественной и политической жизни. Если борешься с коррупцией, то сам должен быть чист, как линза Пулковского телескопа. Если ты депутат и призываешь к нравственности, а сам развлекаешься на столе с секретаршей или референтом, толку не будет. Я еще не встречал министров, которые вели бы разнузданный образ жизни – пьянствовали, развратничали, а их отрасль при этом процветала. Ну, не бывает так почему-то! Где излишества – там и казнокрадство. Помните, в «Золотом теленке» Козлевич спрашивает клиентов-казнокрадов: «При луне голыми танцевать не будете?» Да, в 1990-х у нас творили что хотели, плюя на общественное мнение. Пьяный президент под камерами немецким оркестром дирижировал. Чем все кончилось? Дефолтом, разрушением экономики, развалом армии и практически распадом страны, который остановил Путин, за что я бы переименовал какой-нибудь не очень древний российский город в «Санкт-Путинбург». Очевидно: моральный облик руководителя и благосостояние страны пребывают в прямой зависимости.



– Сейчас идет мощная волна ностальгии по СССР. Вы тоже попали в эту волну?

– Знаете анекдот? Начальник отдела кадров подозрительно смотрит на красный нос человека, поступающего на работу, и спрашивает: «А вы часом не любитель?» Тот отвечает с возмущением: «Я? Любитель?! Я, чтобы вы знали, профессионал!» Так вот, я как раз и был одним из тех, кто эту волну поднял. Первым ностальгическим литературным произведением об СССР была моя повесть «Парижская любовь Кости Гуманкова», опубликованная в «Юности» летом 1991-го и переизданная с тех пор больше 30 раз. А ностальгия по СССР объяснима. Нельзя навязывать народу неприязнь к советской эпохе, не надо врать – получите обратный эффект.

Да, были недостатки, даже пороки, но пришло время говорить об этом объективно. В СССР не было такого чудовищного социального расслоения, как сейчас, когда мутный «гоп-стоп менеджер» в качестве бонуса получает едва не больше, чем все учителя Москвы за целый учебный год. Из-за таких перекосов рушатся государства.



– Это время сравнивают с началом ХХ века, когда социальный разрыв привел к революции.

– Да, многое совпадает… С одной стороны, верхний слой «ел ананасы и жевал рябчиков», сорил деньгами, а три четверти крестьянского населения к апрелю опухало от недоедания. К весне запасы пищи заканчивались, а семенной хлеб трогать нельзя. Сейчас восхваляют те времена: «Ах, как же было хорошо при царе-батюшке!» Если бы хорошо было всем или большей части населения, то не смело бы тот строй волной гражданской войны. Не случайно Маяковский назвал поэму о революции «Хорошо!» И большинство населения с ним согласились. Сегодня мы тоже имеем колоссальный материальный разрыв между верхним и нижним слоями. Это очень тревожно…



– Юрий Михайлович, вы же сами сказали, что при Советской власти такого разрыва не было. А ведь ее тоже смело. Как же так?

– Ну, к 1991-му из-за инфляции и рукотворного продовольственного кризиса уже произошло массовое обнищание, а это всегда – источник потрясений. Но революции-то с гражданской войной не случилось, а произошел, по сути, дворцовый переворот: бывший кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС отнял власть у бывшего Генерального секретаря ЦК КПСС же. Улавливаете? Но в чем-то вы правы… И мой роман не только о любви и сексе в СССР, книга еще и о том, как в стране накапливалась энергия надвигающегося саморазрушения, признаки которого уже тогда, в 1983-м, при Андропове, можно было обнаружить и в высоких кабинетах, и на писательских сходках, и в редакциях, и в пивных, и в супружеских спальнях…

Беседовала Валентина Оберемко«Аргументы и факты», март 2019 г.

Пушкин как самообновляющаяся икона…

– Юрий Михайлович, начнём с вопроса, традиционного для нашего журнала: какое место в вашей жизни занимают библиотеки?

– Огромное. Причем, с детства. Я вырос в заводском общежитии, своих книг в нашей крошечной семейной комнате почти не было, зато в библиотеке 348-й школы, где я проучился десять лет, имелся большой выбор, даже редкие издания, например, огромный академический Данте с гравюрами Доре, переложенными папиросной бумагой. Там по совместительству работала библиотекарем наша учительница словесности Ирина Анатольевна Осокина, которая очень серьезно относилась ко мне и помогала выбирать книги. А в пятом классе она стала нашей классной руководительницей и сделала много для формирования моих вкусов и пристрастий в чтении. Кроме того, я был завсегдатаем библиотеки имени Пушкина, что близ Елоховской церкви, книги носил домой из юношеского абонемента стопками. Поступив в Московский областной педагогический институт, я перебазировался в Историческую библиотеку, там собирал материалы к диплому о позднем Брюсове и к кандидатской диссертации о фронтовой поэзии. Теперь у меня дома в Переделкине большая библиотека, а также Интернет всегда под рукой, поэтому в библиотеки хожу чаще на встречи с читателями…



– Ваши герои – наши современники. Служба в армии подвигла Вас на создание повести «Сто дней до приказа», работа в школе – к «Работе над ошибками», в райкоме комсомола – к «ЧП районного масштаба» и ряду других произведений. Не появлялось ли желания погрузиться в другую эпоху, например, в XIX век?

– На мой взгляд, для успеха в литературе очень важно понять свое направление и не тратить силы на то, что тебе не дано. Мало кто помнит, но я написал однажды историческую повесть по заказу издательства «Детская литература», называлась она «За боем бой», рассказывала о гражданской войне на Урале и увидела свет в 1988 году. Вещь вышла в художественном отношении слабенькой, я никогда не включал ее в свои собрания сочинений. Хотел, правда, сейчас вставить «За боем бой», подработав, в 12-томное собрание, которое начало выпускать издательство АСТ. Вышло уже три тома. Но отредактировав первую главу, бросил это занятие. Безнадега.

Однако эта ранняя вещь помогла мне почувствовать вкус к прошлому, и хотя я никогда большей не брался за историческую прозу, но во всех моих романах есть экскурсы в минувшее, чаще всего в революционную и сталинскую эпоху. Настоящая историческая проза уровня Алексея Толстого, Тынянова, Степанова, Яна, Семашко, Балашова, Бородина – это большая редкость. Ведь эпоха воссоздается не только в сюжете, героях и реалиях того времени, но прежде всего в языке, а выстроить вербальный мир, архаичный и современный одновременно, очень трудно. Нужен большой талант. То, что ныне выдается за историческую прозу, чаще всего просто графомания, на которую читателям не стоит тратить время и силы. Лучше читать классических наших историков или хороших современных популяризаторов, например, Валерия Шамбарова. Но никак не Акунина: историк должен любить страну, в прошлом которой хочет разобраться.



– Жанр Вашего нового произведения «Весёлая жизнь, или Секс в СССР» Вы определили как «ретро-роман», действие его происходит в конце правления генсека Андропова. Одни склонны ностальгировать по тем временам, иные, напротив, желают забыть «ненавистный застой». Я помню восьмидесятые годы, поскольку была уже студенткой. Не кажется ли Вам, что многое (например, интриги литературного мира) не так уж изменились с тех пор? Возможно, они приобрели иной «формат», но суть осталась прежней? У меня возникли такие мысли, когда читала Вашего «Козлёнка в молоке».

– В нравах, законах, даже в гримасах литературного мира с тех пор мало, что изменилось. Все так же наглая посредственность выдает себя за новизну. Все так же она умело подлаживается под власть, замалчивая по-настоящему хорошую литературу, причем, не только современную, но и прошлую, переписывая историю словесности. Сегодня даже круглые даты, связанные с именами таких прекрасных прозаиков и поэтов, как Казаков, Солоухин, Тряпкин, Луконин, проходят почти незаметно. Зато всячески выпячивают тех, кто был связан с диссидентством. Но талант и диссидентство совпадают не всегда, даже чаще не совпадают. Скажем прямо: инакомыслие – это бесстрашие дара, а вот диссидентство – это уже политика, где литература далеко не главное. «Веселая жизнь» – попытка рассказать о том, каков на самом деле был литературный мир начала 1980-х, да и вообще тогдашняя жизнь, духовная и бытовая. Конечно, эта попытка не лишена сатирической субъективности. Я же гротескный реалист.



– В «Козлёнке…» многие персонажи узнаваемы, в новом романе – тоже. Вероятно, будут обиды?

– Конечно будут, ведь поначалу «Веселая жизнь» задумывалась как небольшое мемуарное эссе о попытке в 1983 году исключить Владимира Солоухина из партии за цикл «Ненаписанные рассказы» (у меня в романе – «Крамольные рассказы»). Я, как редактор газеты «Московский литератор» и член парткома Московской писательской организации, был вовлечен в ту громкую интригу, многое помню и хотел сохранить этот важный эпизод для истории нашей литературы. Ведь дошло до смешного: молодежь теперь уверена, будто властителем дум тогдашней интеллигенции являлся Довлатов, а он был всего лишь литературным маргиналом. Его эмигрантская и посмертная судьба – совсем другой разговор. Но в те времена, которые я описываю, властителями дум были Солоухин, Распутин, Белов, Чивилихин, Битов, Орлов, Лотман… Однако эссе разрослось сначала в документальную повесть, а потом в мемуарный роман. В конце концов, я решил заменить подлинные имена на вымышленные, так как значительно отошел от реальности, художественно реконструируя и додумывая то, чего не знал или позабыл. Так честнее. Зачем обижать домыслами память реальных людей? Я воспользовался приемом, который Валентин Катаев применил в романе-головоломке «Алмазный мой венец», столь любимом моим поколением. Надеюсь, читатели так же, как мы сорок лет назад, весело помучаются, угадывая мои шифры и иносказания. Конечно, за кого-то из персонажей они огорчатся и даже разозлятся (сами же мои герои в основном пребывают там, где уже нет никаких обид), но литература – это жестокий способ миропознания, а писатель-сатирик обречен на косые взгляды современников, а то и потомков. Вспомните судьбу Булгакова и Зощенко! Многое в моем романе ушло в подтекст и аллюзии. Если когда-нибудь «Веселую жизнь» издадут с комментариями, они могут достичь объема основного текста.



– В одном из интервью Вы сказали: «Мне достаточно прочесть абзац у какого-нибудь прозаика, чтобы понять, писал ли он стихи». Первые Ваши книги были поэтическими. В каком возрасте Вы ощутили потребность обратиться «к суровой прозе»?

– Да, могу повторить: тот, кто сочинял стихи, даже не очень хорошие, пишет прозу словами, тот, кто никогда не сочинял, – предложениями и даже абзацами. Таких авторов мне читать смертельно скучно, сразу откладываю в сторону. Увы, сегодня их большинство. Призыв филологов в литературу кончился катастрофой. Прозу я серьезно начал писать в конце 1970-х, когда вернулся из армии, «Сто дней до приказа», «ЧП районного масштаба», «Работа над ошибками» писались параллельно с книгами стихов – «Время прибытия», «Разговор с другом», «История любви», а потом стихоносные слои души, видимо, истощились. В 1988 году готовилась в «Молодой гвардии» моя пятая книга, я пришел и честно сказал: «Стихи кончились. Отдайте мою бумагу молодым авторам!» Тогда в СССР была «напряженка» с бумагой. Не хватало, ведь тиражи книг в сто тысяч экземпляров были нормой. Заинтересовавшихся этой историей отсылаю к моему эссе «Как я был поэтом». Впрочем, стихи я изредка сочиняю и теперь, бывают рецидивы этой высокой болезни. В 12-й том моего собрания сочинений войдут стихи, как ранние, так и последние, а также статьи и эссе о поэзии и поэтах. Кроме того, каждой из 88 глав романа «Веселая жизнь» я предпослал стихотворный эпиграф, принадлежащий перу некоего Анонима. Но читателям Вашего журнала могу сознаться: автор – я сам, а эти строки – стилизация советских «непроходных» стихов, которые в начале 1980-х в СССР напечатать было невозможно, хотя по рукам они ходили в изобилии. Думаю, некоторые из эпиграфов, особенно эротические четверостишья, звучат и сегодня актуально.



– Вы возглавляли «Литературную газету» на протяжении 16 лет. Насколько это было сложно совмещать с творчеством?

– Я пришел в ЛГ в 2001 году, став ее 33-м редактором (первым был Антон Дельвиг). К концу 1990-х тираж ЛГ упал донельзя. Первые два года было не до прозы и драматургии. Начатый в 2000-м роман «Грибной царь» я сумел закончить только к концу 2004 года. Новую комедию для Театра Сатиры «Хомо эректус» написал лишь в 2005-м. Она, кстати, идет там до сих пор. Потом, когда выработали курс, сформировали команду, на порядок подняли тираж, стало легче. Лет десять я успешно сочетал обязанности главного редактора с творческой работой. Кое-какой свой газетный опыт я вложил в роман «Любовь в эпоху перемен». Главный герой там – редактор еженедельника «Мымра» – «Мир и мы». Кстати, это название рубрики советской «Литературки». Но потом, видимо, из-за возраста, сочетать творчество с редакционной текучкой становилось все труднее, к тому же, обязанность добывать деньги для издания тоже лежала в основном на мне. С протянутой рукой пришлось ходить даже к Путину. Кроме того, в какой-то момент мой консервативно-патриотический курс стал вызывать сильное раздражение влиятельной либеральной, как говаривал Солженицын, «сплотки» во власти. Серьезный конфликт разразился из-за резкого материала о ельцинском центре в Екатеринбурге. Возмущение вызвал прежде всего мой заголовок «Мумификация позора». У людей, контролирующих газету, начались проблемы. Мне предлагали изменить курс ЛГ – я отказывался. В 2016 году впервые за пятнадцать лет я не смог напечатать в редактируемой мною же газете свою статью «Перелетная элита». Стало ясно: надо определяться, и я выбрал, конечно же, литературу, передав газету тем, кто помоложе. Не могу сказать, что я в восторге от того, какой стала ЛГ сегодня, увы, она превращается в газету «приятную во всех отношениях». Это тупиковый путь. По-моему, основное достоинство главного редактора – не бояться ссориться с сильными мира сего. Я не боялся. Боязливый редактор – это как волк-вегетарианец: сам околеет и стаю погубит. Некоторое время назад вышел в свет сборник моих эссе о «странностях» творческой жизни «По ту сторону вдохновения», буквально сметенный с прилавков. Надеюсь, в одном из переизданий я помещу эссе и о том, как был главным редактором ЛГ. Читателей ждут удивительные, не всегда радостные открытия.



– Недавний уход старших товарищей – Ларисы Васильевой (я дружила с ней как раз с 1983 года!), Андрея Дементьева, Евгения Евтушенко очень ощутим. Какими они Вам запомнились?

– Это были большие мастера. Крупные личности. С Дементьевым я дружил много лет, он опубликовал в «Юности» мои первые повести. Незадолго до смерти Андрей Дмитриевич приглашал меня в свою радиопередачу «Виражи времени». После эфира мы долго пили чай и говорили о дутых литературных авторитетах, увенчанных премиями, о его приближающемся 90-летии, о Доме поэзии, который он создал у себя на родине, в Твери. Ничто не предвещало скорого ухода, он был, как всегда, улыбчивый, жизнерадостный. Буквально несколько дней назад я вернулся из Твери с всероссийского семинара молодых поэтов «Зеленый листок», который теперь проводит его вдова Анна Давыдовна. Я помню Аню еще юной сотрудницей отдела писем «Юности» – одной из создательниц знаменитой «Галки Галкиной». А Дом поэзии теперь стоит на улице Андрея Дементьева. Не буду скрывать: переименовать улицу Володарского первым предложил я еще при жизни поэта. Остается добавить: очерк, посвященный памяти моего старшего друга, я назвал «Последний оптимист».

С Ларисой Васильевой я тоже дружил с конца 1970-х. Она, помню, возглавляла очередной «День поэзии», и вдруг властным движением руки остановила меня, молоденького стихотворца, в фойе Дома литераторов: «Ребенок, это ты написал стихи про вдову фронтовика?» – «Я…» – «Будешь прозаиком!» По просьбе Ларисы Николаевны я вел, кажется, четыре ее юбилейные вечера в Доме литераторов с интервалом в пять лет, всякий раз поражаясь тому, насколько неиссякаема ее витальная и творческая энергия. Она успевала все: писать книги, руководить музеем танка Т-34, ввязываться в бесконечные проекты и негоции, куда непременно зазывала меня, а я по возможности уклонялся, стыдясь своей ранней усталости. Васильева же была неутомима, словно подзаряжалась от космоса. Не случайно многие ее последние книги – синтез поэтической и теософской мысли. Умерла она внезапно, прилегла после обеда на часок… Оказалось, навсегда. Мое мемуарное эссе о ней называется «Космическая Лариса».

С Евгением Евтушенко я тоже был хорошо знаком с начала 1980-х, но не близок. Литературный талант и работоспособность Евгения Александровича всегда вызывали у меня восхищение, человеческие качества – смущение, гражданская позиция – недоумение. Полагаю, уехав в Америку в самые сложные для России годы, он, возможно, избежал многих житейских проблем, но серьезно обеднил свое позднее творчество. Он часто звонил из Америки, прося, а точнее, требуя помощи или поддержки его проектов. Помню, как мы с Ларисой Васильевой на заседании Московской городской комиссии по книгоизданию выдержали настоящий бой, чтобы добыть финансирование для его многотомной антологии русской поэзии. При встрече я спросил Евгения Александровича, почему он при составлении очередного тома отдал явное предпочтение эмигрантам, забыв включить отличных советских поэтов. В ответ он посмотрел на меня, как на медбрата, дающего дурацкие советы светилу мировой хирургии. Очерк, посвященный памяти Евтушенко, я назвал «Не больше, чем поэт».



– Можно ли, на Ваш взгляд, выделить характерные черты современного читателя?

– Если говорить о художественной литературе, то ее современный читатель, как ни странно, менее самостоятелен в оценках, нежели прежний. Дело в том, что советская критика, не переступая общеизвестной идеологической черты, в эстетическом анализе произведения была весьма корректна, объективна и доказательна. «Нужного» власти автора могли похвалить за актуальность, но никто не обнаруживал стилистических сокровищ там, где их не было. Я в ту пору редактировал газету «Московский литератор» (в романе «Веселая жизнь» – «Столичный писатель», «Стопис») и помню, как нелегко было уговорить какого-нибудь уважаемого критика написать положительную рецензию на новинку литературного «генерала». Отвечали:

«Надо мной же смеяться будут!» Тогдашние критики, в отличие от нынешних, чрезвычайно дорожили репутацией. К тому же, давайте-ка вспомним писателей-лауреатов развитого социализма! Графоманов среди них не было, в худшем случае это были профессионально-крепкие тексты. А сейчас? Открываю лауреата «Букера» или «Большой книги», а он просто не умеет писать – буквально не умеет – окончание мысли тонет в тексте, как дорога в болоте. Такую рукопись во времена моей литературной молодости просто вернули бы из издательства с рецензией в одну фразу: «Учитесь писать по-русски!» И что? По текстам этих неумеек теперь проводят «тотальные диктанты»! Мы в ЛГ как-то напечатали материал, где перечислили стилистические и грамматические ошибки в таких «диктантах». Позорище! Конечно, читатель дезориентирован, он не понимает, что хорошо, а что плохо. Авторский стиль и язык он вообще не воспринимает, так как много лет ангажированные и прикормленные критики уверяли его, будто невнятица, доходящая до абракадабры, – и есть литературное мастерство и новаторство. Нынешнего молодого, даже зрелого читателя надо с азов учить основам восприятия художественного текста. Печально… Характерен такой диалог.

– Это же плохо написано.

– А я не ради стиля читаю.

– Ради чего?

– Ради сюжета.

– Перескажи сюжет!

– Не помню.

– Как зовут главного героя? – Забыл…



– В нынешнем году отмечается 220 лет со дня рождении А.С. Пушкина. Когда Есенина спросили: «Какую роль Вы отводите Пушкину в судьбах современной и будущей русской литературы?», он ответил: «Влияния Пушкина на поэзию русскую вообще не было. Нельзя указать ни на одного поэта, кроме Лермонтова, который был бы заражен Пушкиным. Постичь Пушкина – это уже нужно иметь талант. Думаю, что только сейчас мы начинаем осознавать стиль его словесной походки». А как бы Вы ответили на этот вопрос?

– Не будем забывать, имажинисты, как и футуристы, в оценках классики старались эпатировать публику. Есенин был исключительно талантлив, но в приемах своего, как бы мы сейчас сказали, «пиара» исключением не был. Эпатировал, где только можно. Кроме того, до реабилитации классиков, которых после революции хотели сбросить с «парохода современности», он, увы, не дожил буквально нескольких лет. Кстати, многие его сверстники-ниспровергатели позже, отойдя от стихотворства, стали старательными исследователям и пропагандистами классики. Впрочем, Есенин, и Маяковский, справедливо считавшие себя гениями, в стихах все время примеривались к Пушкину: «нам стоять почти что рядом…» «О, Александр, ты был повеса, как я сегодня хулиган…» На самом же деле, Пушкиным были и будут «заражены» все, кто пробовал и будет пробовать свои силы в русской поэзии. Просто у одних это носило скрытую, латентную форму, у других, тех же «неоклассиков», – открытую. Пушкин всегда будет влиять своей недостижимостью. Понимаете, автор, следующий законам построения поэтической или прозаической фразы, невольно совершает насилие над живым языком. Так вот, у Пушкина этого насилия вообще не ощущаешь. Русский языка в его слове дышит без стеснения. Корсет литературной формы нигде не давит. Даже сознательная архаика не воспринимается у Пушкина, как таковая, она в контексте обновляется, будто икона. Большинство произведений писателей XIX века на вербальном уровне уже тронуты тленом времени, они стареют и часто не удобны современному уху. А вот лучшие пушкинские строки нами, сегодняшними, воспринимаются без малейшего мемориального усилия, почти как современные тексты. Можно сравнить их с мощами святых. Почему они нетленны? Почему исцеляют? Бог весть…

Беседовала Наталья Рожкова апрель 2019, журнал «Библиотекарь»

«Люблю славянофилов и уважаю сионистов…»

– Вы могли бы вкратце пересказать сюжет вашего нового романа «Веселая жизнь, или Секс в СССР»? Главный герой – кто он? Можете назвать прототипы других ключевых героев?

– Сюжет пересказать трудно, ибо в нем переплелась большая политика тех лет, писательские интриги, семейные проблемы героя и его увлечение восходящей звездой советского кино. Герой, уж извините, – мой современник. Прототипов не назову, так как в их угадывании есть особый читательский интерес. Сознаюсь лишь, что в основу легла реальная история попытки исключения из партии знаменитого писателя-деревенщика Владимира Солоухина…



– Наверняка Вы перебрали много рабочих названий романа. Почему остановились именно на этом?

– Угадали: давно я так не мучился с названием. Кстати, это первое в моей творческой практике двойное название романа – «Веселая жизнь, или Секс в СССР». Были, впрочем, двойные названия пьес и частей моей «иронической эпопеи» «Гипсового трубача». Кстати, название новой вещи правдивое: жизнь у нас была, кто бы что ни говорил, при советской власти веселая. И секс в СССР был, только проходил он по ведомству любви, а население России росло куда быстрее.



– Эпиграфы к каждой главе Вы сами сочинили? Или это из какого-то редакционного «самотека»?

– Думаю, читателям достаточно взять любой мой поэтический сборник, чтобы самостоятельно ответить на этот вопрос. Но скажу по совести: большинство из этих эпиграфов в 1983 году, когда происходят события романа, не напечатали бы, цензура не пропустила бы.



– Предыдущим романом, целиком посвященным советской литературной тусовке, был «Козленок в молоке». И там досталось всем сестрам по серьгам – и сионисту Ирискину, и русопяту Медноструеву. Вы не пересмотрели за это время свое отношение к тем или иным литературным группировкам (например, славянофилам)?

– В чем-то пересмотрел. Например, славянофилов я стал любить больше. Сионистов по-прежнему уважаю за упорство, последовательность и преданность интересам своего народа…



– В присланном нам в газету отрывке видны свидетельства заботы в СССР о развитии многонациональной литературы. На престижном съезде выступают делегаты из Молдавии и Грузии, на переводах одного из них кормятся целых два переводчика, в издательстве есть целый отдел национальных литератур… А недавно Вы как раз выпустили книгу «Желание быть русским» о проблеме гармоничного развития межнациональных отношений. Если с высоты сегодняшнего дня посмотреть на советскую культурную ситуацию, что в ней было правильно и достойно подражания, а что – нет? Может, стоило больше поддерживать литературу государствообразующего народа?

– Поддержка национальных литератур при советской власти была поставлена на очень высокий уровень. Следили за равновесием и разумным представительством, особенно в выборных органах и премиальных списках, что в многоэтнической стране просто необходимо. «Русский вопрос» и «Еврейский вопрос» были всегда под особым наблюдением власти. Как теперь обстоят дела со вторым вопросом, судить не берусь, но о том, что на русском языке пишут еще и русские писатели, организаторы литературного пространства, кажется, совсем позабыли… Об этом в разных аспектах я пишу и в сборнике «Желание быть русским». Глубоко убежден, пренебрежение к государствообразующему народу, какое сегодня проявляет власть, добром не кончится…