«Ну, давай, Элис, — думал он, — скажи ей, что ты не знаешь, как они выглядят. Нужно постоять за себя!»

Я внимательно слушал звучание пластинок с блюзувыми композициями своего отца и пытался подобрать некоторые песни на пианино. Но получалось не очень хорошо, потому что инструмент был стар и его надо было настраивать на полтона выше, чтобы соблюдать натяжение струн. Когда я хотел подобрать вещи в до мажоре, у меня это было си, и тогда все очень осложнялось большим количеством черных клавиш. Помимо этого, я не мог играть пьесы вместе с другими музыкантами, потому что не умел быстро перекладывать песни на полтона. На пианино очень сложно сменить тональность. Но вскоре я уже научился играть несложные блюзовые произведения. И, что было еще более важно, во время игры я начал сочинять собственную музыку. Это трудно, если до этого вы играли только по нотам. Требуется определенная смелость, чтобы найти новый набор звуков и назвать результат своим произведением. По сравнению с творениями Баха, это бренчание звучало крайне плачевно. Но, к счастью, гармоничное чередование звуков в блюзе настолько гипнотизировало меня, что я приходил в восторг от того, что играл.

— Я думала, что роза смотрелась бы тут лучше.

— А ты не считаешь, что у тебя уже достаточно роз?

Произведение за произведением я начал играть на пианино для себя. При этом я заново открыл в себе любовь к музыке. Это было совсем не похоже на уроки музыки в школе. У нашего учителя музыки была искалечена рука, потому что ребенком он был ранен осколком гранаты. Бо́льшую часть времени он рассказывал нам о войне. Мне это казалось очень интересным. Тем временем мои одноклассники прямо перед ним дремали. Никто не знал, почему он преподавал музыку, ведь он только задавал нам петь песни и не проявлял ни малейших эмоций, когда говорил о музыке. Он аккомпанировал нам на гитаре, которая очень странно смотрелась в его руках и так же странно звучала. Второгодники нашего класса часто смеялись над ним и перед уроком расстраивали ему гитару. Когда однажды я спросил его, можем ли мы побеседовать о рок-группах, он посмотрел на меня отсутствующим взглядом и продолжил занятие.

Кит смотрела на Льюиса, он заметил это, и она отвела взгляд. Ей следовало бы прекратить жевать кончик косы и обкусывать ногти, это уже граничило с самоканнибализмом. Льюис следил за своим отцом и Дики, стоявшими у камина, и восхищался способностью Джилберта так живо смеяться над рассказами Дики. Джилберт слегка покачивался с каблука на носок, что делало его похожим на пса, ожидающего, когда ему бросят мяч.

А еще мы должны были петь песни поодиночке, отчего я себя очень неловко чувствовал. Я предпочитал просто зачитать текст песни и получить за это тройку. Это было гораздо лучше, чем петь перед классом. Единственная песня, которая понравилось мне за все школьные уроки музыки, была «Партизаны Амура». Может, еще «Солдаты болот».

Угрозы Джилберта по поводу спецшколы не осуществились. Почему-то наихудшие последствия поступков Льюиса так никогда и не наступали. Если Льюис был осторожен, он мог держать все под контролем и при этом практически избегать наказаний в школе. Ему просто нужно было правильно балансировать. Ему просто нужно было не терять контроль.



— Конечно, летом это выглядело прекрасно, — сказала Элис, и Льюис с ней мысленно согласился: летом все выглядело прекрасно.

Лето было долгим, ленивым, и в нем ощущался исступленный восторг, даже в одиночестве, Летом были поездки в Лондон, несколько раз, и простая радость оттого, что ты жив и что есть надежда. Зимой было труднее чувствовать себя так.

Потом я попал под машину. На праздник мы поехали к приятелю моего отца, который купил себе дом в Мекленбурге. Однажды днем мы отправились прогуляться. Мекленбург был еще не очень освоен туристами, и там не было надлежащих прогулочных маршрутов. Поэтому мы много ходили по проселочным дорогам. Я, как всегда, тащился на расстоянии пятидесяти метров позади родителей. Когда я услышал машину, приближающуюся сзади, мне пришло в голову, что я нахожусь не на той стороне дороги. За пределами города нужно идти по дороге слева, чтобы автомобили, которые едут сзади и которых вы не слышите, были на противоположной стороне, а не с той, где вы находитесь. Поэтому я быстро побежал на другую сторону. В тот момент и машина уже оказалась там.

Кит украдкой бросила на него еще один взгляд: интересно, какие мысли сейчас вертятся у него в голове? Как он может сидеть вот так, совершенно неподвижно? Он сидел, уставившись в стену, а все остальные делали вид, что его здесь нет или что это совершенно нормально, когда человек сидит вот так и выглядит таким обособленным и таким — как бы поточнее сказать? — таким чужим.

Потом я лежал на дороге, и у меня во рту моргал поворотник. Я сказал, что мне нравится, когда поворотник мигает у меня во рту, и тогда он заморгал еще сильнее. На самом деле это не соответствовало действительности, потому что, во-первых, там не было никакого провода, а во-вторых, водитель не собирался поворачивать, следовательно, не включал поворотник.

— Думаю, наступило время обеда, — сказала Элис, и все пошли в гостиную.

За этим последовало недельное пребывание в Висмарской больнице. Там я проводил время за чтением или устраивал с сотоварищами по палате драматические водяные бои с помощью шприцев. Каждые шесть часов мне делали укол в колено, и медсестры были так добры, что дарили мне использованные шприцы. Вечером все в палате промокали до костей, и медсестры ругали нас. Потом я получил в подарок шахматы. Иногда один из врачей в свободное время играл со мной. В этом случае время шло немного быстрее, но все еще казалось мне бесконечным. В дополнение к переломам двух костей случилась еще одна неприятность – у меня были выбиты передние зубы. Во рту образовалась брешь, и позже я должен был носить мост, к которому крепились искусственные зубы. Не имело смысла оплачивать настоящий зубной протез, потому что зубы у меня все еще росли.

Заливное, которое подали первым, было каким-то особенным. Все ели не спеша и разговаривали о гольф-клубе и о возможных изменениях в правилах о членстве. Рука у Льюиса болела и чесалась; он потер ее о ногу и, почувствовав, что задел порезы, решил, что ранки, возможно, открылись. Он извинился и поднялся к себе. В своей комнате он закатал рукав и увидел, что порезы кровоточат — и, если с этим ничего не сделать, кровь проступит сквозь рубашку. Его тошнило, он чувствовал себя уставшим и не хотел возвращаться вниз. Он сделал глоток джина из бутылки, извлеченной из-под своей кровати, и пошел в ванную, чтобы перевязать руку. Он был немного пьян, а одной рукой делать это было всегда нелегко. Один из порезов был слишком глубоким, вот почему он открылся и теперь болел.

Теперь я не мог нормально жевать жесткую пищу и смеяться, потому что искусственные зубы опускались или вываливались. Поцелуи с такими зубами вообще было сложно представить.

— Льюис, что происходит?

В дверях стояла Элис, а он даже не слышал, как она подошла. Она все видела. Его рука была в ужасном состоянии, он недавно сделал новые порезы поверх еще не заживших. Она испуганно смотрела на него и казалась очень бледной.

Я вынимал зубы на ночь. И когда был болен, тоже вынимал. Поэтому я, конечно же, никому не показывался и не принимал гостей. Через несколько дней мне становилось лучше, и я снова хотел вставить зубы, но они уже не очень-то подходили, ведь рот за это время рос или просто мне казалось, что зубам как-то тесно. Тогда я был вынужден пойти к стоматологу, и вся история с подгонкой повторялась заново. Приходилось пройти процедуру изготовления гипсового слепка, причем меня или тошнило, или я давился этим раствором.

— Что это? Что ты сделал?

Для того чтобы зубы во рту стояли друг над другом правильно, мне вырвали из нижней челюсти два здоровых зуба. Это было так скверно, что позже я перестал ходить к стоматологу, и мои зубы стирались из-за старого протеза. Только тридцать лет спустя я снова доверился стоматологу, но для большинства зубов было уже слишком поздно.

Вся его холодность, вся защитная отрешенность начала таять под ее взглядом. Она выглядела такой расстроенной, такой взволнованной, что он не мог припомнить, когда с ней такое случалось в последнее время. Он догадывался, что от вида его руки действительно можно было расстроиться: зрелище было жутковатое.

После того как меня выписали из больницы, я не мог сразу вернуться в школу, поэтому имел возможность целыми днями слушать музыку. Для утешения и более быстрого выздоровления я получил в подарок от отца кассетный магнитофон. Теперь я часами сидел перед радио и мог записывать понравившиеся песни на магнитофон. Когда диктор произносил названия групп, я пытался запоминать их. На радио DT64 каждый вторник шла передача «Дуэт – музыка для записи». Сначала играли восточногерманские группы, а потом уже международные. Так я познакомился со всеми восточными группами, о существовании которых, скорее всего, никогда не узнал бы, но теперь я стал регулярно слушать радиопередачи, чтобы не пропустить ни одну из них. Наконец-то я смог записать Rolling Stones[18], которые сразу же привели меня в восторг. Это было даже больше, чем увлечение. Я не знал, насколько они уже тогда были знамениты. Мне просто нравилась их музыка и то, как они вместе играли. Инстинктивно и уверенно.

— Льюис! Ради Бога, что ты сделал?

Он ощутил стыд, тошноту и, в какой-то мере, облегчение, причем оно нарастало.

Теперь я уже хотел играть в группе, а не заниматься музыкой в одиночку, но для этого я должен был что-то предпринять. Мои классические фортепианные произведения были минимально полезны для этого, поэтому я снова нацелился на сочинение собственных блюзовых композиций.

— Я поранил себя. Прости.

В панике она оглянулась через плечо, думая о тех, кто остался в гостиной.

Из-за несчастного случая я долгое время не мог играть на пианино. Ведь моя рука была загипсована, а внутри нее находилась длинная металлическая спица. Она была из титана. Когда ее вытащили, я хотел обязательно ее сохранить, но она куда-то потерялась. Итак, я снова и снова прослушивал все эти музыкальные произведения и постепенно начинал понимать схему блюза «гостиная – спальня – кухня». Так музыканты обозначают между собой гармоничные чередования в блюзе. На профессиональном жаргоне это называется тоника, субдоминанта и доминанта. Эти переходы чередуются каждые восемь или двенадцать тактов. Некоторые музыканты, например Джон Ли Хукер[19], играют блюз, который принципиально отличается от базового. Тогда песня полностью остается на тонике, то есть на базовом созвучии. Он рассказывает свою историю и сопровождает совсем немногими звуками гитары.

— У тебя течет кровь. Подожди, подожди. Подожди меня здесь. — Она почти вытолкала его из ванной, вошла внутрь, закрыла дверь и прислонилась к ней, чувствуя головокружение.

При этом гитара звучит настолько тепло и живо, что даже царапающий звук струн не мешает песне, а скорее держит и подталкивает темп. Когда начинается его песня, будто открывается дверь в другой мир. Песня представлялась мне летящей птицей, взмахивающей крыльями, напуганной разрозненными звуками. Голос Хукера звучал так проникновенно, что мне казалось, будто он обращен лично ко мне. Я стал его поклонником и постоянно искал его записи.

Она попыталась понять, что только что видела. Она пошла в ванную, так как боялась, что у нее начнутся месячные, и не хотела оказаться в такой момент в гостиной, Теперь она об этом вспомнила и, подняв юбку, потрогала себя пальцем. Она вытерла его о туалетную бумагу, Бумага стала розовой, совсем небольшое пятнышко розоватого цвета, и внизу живота появилась ноющая боль. Элис казалось, что окружающий мир теряет все свои краски. Она открыла тумбочку и вынула оттуда прокладки и пояс. Ребенка не будет. Не в этот раз. Она опустила крышку унитаза и села на нее. Она сидела очень прямо, широко открыв глаза, чтобы их не заливали слезы. Тут она вспомнила о Льюисе и о том, что перед этим увидела, и ее сознание напряглось, борясь с потрясением.

Когда Rolling Stones играли белый блюз, меня пробирала дрожь, особенно когда они брали определенные гитарные аккорды. Они вызывали во мне чувства, которые я вовсе не мог определить. Я снова и снова слушал их записи и чувствовал, что становлюсь сильнее. Это как-то связывало меня с необузданной молодежью, с бунтом, с чувством пофигизма, с силой и особенно с сексом, о котором я имел лишь приблизительное представление. Я чувствовал себя совершенно взрослым, и мне казалось, будто музыка принадлежала мне. Или будто она играла лично для меня. Я словно стал членом некоего секретного общества и всецело отдал себя музыке.

Она встала и открыла дверь, но на площадке его уже не было. Снизу раздавался смех Дики. Она видела, что дверь комнаты Льюиса закрыта. Он не мог просто так не присутствовать за столом во время обеда, и никто из них не мог — что подумают об этом Дики и Клэр? Ей хотелось плакать. Она подошла к двери комнаты Льюиса и открыла ее. Он снова пытался перевязать свою руку.

Тогда школа и мои повседневные неприятности отдалялись от меня. Я постоянно размышлял, почему Rolling Stones вызывают у меня такое чувство. Что у них было такого, чем они так отчетливо превосходили обычные группы и отличались от них? Наверно, даже они сами не знали. Играли только то, что чувствовали, и то, что приходило на ум.

— Постой. Давай я. Мы должны будем спуститься.

Через взаимодействие в игре возникало напряжение. Одна гитара дает тему для другой, затем взлетает и приглашает первую гитару следовать за ней. Потом первая гитара либо остается спокойной, чтобы дать место другим, либо колеблется и снова обгоняет. Я как слушатель воспринимаю не отдельные звуки, а настроения и созвучия, которые при этом возникают и которые нельзя выразить нотами. Небольшая фортепианная мелодия может наделить самую бешеную песню возвышенной печалью. Стоически сыгранный гитарный рифф воспринимается как армия, которая не позволит остановить себя. Или как прорыв плотины.

Она подошла к нему и взяла у него бинт. Она чувствовала: он следит за тем, что она делает, и, уловив исходящий от него запах алкоголя, поняла, что он здесь пил. Ей тоже хотелось выпить, очень хотелось.

— Это ты сам сделал? — спросила она.

Если гитары играют открыто, то есть если аккорды не останавливаются резко большим пальцем руки, а струны не прекращают звучание, то возникает ощущение потока, который проходит сквозь мое тело. Он разрывает меня физически. Я погружаюсь в музыку и, несмотря на то что я всего лишь слушатель, чувствую себя ее составной частью.

Он смотрел в пол, не отвечая, и она почувствовала, что он очень слаб. Но у нее нет на него времени. Но у нее ни на что это нет времени.

При этом я твердо определял для себя, что не хочу слишком сильно ориентироваться на направления музыки, потому что мне нравились совершенно разные вещи. Неважно, были ли это АВВА или Ramones. Pink Floyd нравился мне так же, как Арета Франклин или Махалия Джексон. Я часами мог слушать King Crimson, Брайана Ино и The Cure. Я любил Гэри Ньюмана и Depeche Mode, которые относились к поп-группам.

— Зачем нужно было это делать? — сказала она. Она продолжала неумело накладывать повязку — Господи, Льюис, это же…

Потом я записал себя на кассетный магнитофон и обнаружил, что очень плохо играю на пианино. Я не попадаю в ритм. Но еще хуже звучал мой голос. Более омерзительного голоса я еще никогда не слышал. Видимо, дело было в том, что обычно я слышу свой голос через кости черепа. Когда я задумываюсь над тем, что все люди слышат мой голос так, как он звучит на записи, мне становится очень плохо.

Это было так ужасно, эта кровь, эти раны — о чем он думал? Просто жутко. Затем она вспомнила, что ребенка не будет, ребенка опять не будет, а она так рассчитывала на это и так долго этого ждала.

— Делать такие вещи — отвратительно. Просто отвратительно.

Тогда я пригласил одного хорошо знакомого парня, который, по крайней мере, умел петь, и сделал с ним несколько записей, которые можно было послушать и поделиться с друзьями. Мне хотелось знать, что они скажут об этом. Это продолжалось годами. Я записывал все на кассеты. У меня появлялась новая идея, и я всем играл ее. Только не родителям, их я стеснялся.

— Я знаю.

— Все там, внизу.

Теперь уже соседи, жившие на этаж ниже, все чаще стали стучать шваброй в потолок или лично приходили пожаловаться на меня. Их раздражало не то, что я слишком громко играл на пианино. Они не могли вынести, что я снова и снова играю одну и ту же пьесу. «Это сумасшествие!» – говорили они.

— Да. Мне очень жаль.

— Вот. Готово. Мы поговорим об этом позднее.

Когда я сочинял что-то новое и мне это нравилось, я так сильно радовался, что из чистого удовольствия постоянно повторял фрагмент этого произведения, чтобы уже никогда в жизни не забыть его. В любом случае было лучше, когда я сразу записывал этот фрагмент на магнитофон, потому что в противном случае, несмотря на все ухищрения, я тотчас забывал свою идею. С другой стороны, эти идеи еще не дозрели до группы и звучали не так удачно, когда я проигрывал их своим друзьям.

Он посмотрел на нее, посмотрел так, как делал это, когда ему было лет десять.

— Не говори папе. Пожалуйста.

В то время в школе моего брата ожидался праздник, на котором в спортивном зале должны были выступить группы учителей и учеников. Из тщеславия и завышенной самооценки я заявил о себе как о группе. Мой чилийский друг согласился петь, а болгарский друг намеревался играть на ударных.

— Льюис…

— Пожалуйста…

Мы репетировали у нас дома четыре раза. На скорую руку я придумал текст. Он звучал так: «Ни одна преграда не помешает мне сейчас, я все равно пойду дальше, даже если сзади в меня будут стрелять, я буду веселый и радостный, ведь только так можно продолжать движение вперед, всегда весело и радостно». И следующий текст: «Кровяная колбаса и мортаделла, насилие – это забавно, ведь если ты не сделаешь ход первым, то тебя прикончат». Вероятно, эту песню восприняли как песню мира. Другие ее части были на так называемом рабочем английском, то есть части слов, звучащие как английские, были без особого смысла связаны друг с другом. Так как никто в нашем окружении английский не понимал, нас это не тревожило. Когда мы пришли в спортивный зал, мы сильно волновались. Там было очень много людей, и все они были старше нас. Перед этим мама подстригла меня особым образом, и в моем понимании я был одет как панк, в блестящий черный пиджак со стикерами, которые смастерил лично. У нас это называлось стикерами, хотя это были нашивки. На одном было написано Peace, на другом – Sex Pistols, на третьем – Pankow[20], причем я заблуждался, полагая, что название Pankow трактуется как панк-группа. Мои брюки были мне коротки, и это по счастливой случайности абсолютно точно соответствовало моде.

— Не скажу. Я обещаю. Пора спускаться в гостиную.

И они пошли.

Увидев, как много в зале людей, мои друзья из Чили и Болгарии испугались и попытались аккуратно подвести меня к тому, чтобы я выступил в одиночку. Тогда я спросил у других групп, станет ли кто-то из них играть со мной в качестве барабанщика. Они посмотрели на меня ошарашенно. Мне было всего тринадцать лет. В конце концов, барабанщик одной из групп согласился аккомпанировать мне, потому что его ударная установка уже стояла на сцене. И тут подошла моя очередь.

— Давай, заходи первым.

Она подтолкнула его в спину и на мгновение задержалась на нижней ступеньке. Она снова сделала радостное лицо и подумала, что не будет смотреть на Джилберта — он догадается, и тогда она не сможет притворяться.

Я вышел на сцену нервным и вспотевшим и встал около клавиатуры. Это было школьное электрическое пианино. Я никогда не видел и не пользовался такой штукой. Я смотрел на множество светящихся разноцветных переключателей и кнопок и был совершенно сбит с толку. Оцепеневший, я стоял на сцене, которая казалась мне гигантской. Со всех сторон меня ослепляли горячие прожекторы, и мне стало по-настоящему плохо от страха. Затем барабанщик спросил меня сзади, что он должен играть. О боже, ведь он стоял там, а я совсем забыл об этом. Я сказал только: «Играть что-то быстрое!» И он начал. Это звучало очень хорошо, вот только я заставил его играть раньше, чем вступил сам. И тут началась какая-то каша. На моем электрическом пианино был нажат переключатель Sustain, что вызывало тот же эффект, который на пианино можно вызвать, если оставить ногу на педали.

Кит, увидев, что Льюис вернулся, приложила все силы, чтобы не пялиться на него. Двое мужчин продолжали говорить о гольфе, но теперь уже о состоянии гринов[12], а потом вошла Элис и села за стол. Мэри убрала посуду после первого блюда, и после паузы, во время которой открывали разное вино, была подана говядина. Клэр и Элис принялись обсуждать мясника и то, сколько проблем он им создает.

Так как я никогда не играл на сцене, я не справлялся с акустикой помещения. Я понял, что не умею совмещать то, что играю, с тем, что слышу. А еще я никогда не пел в сценический микрофон и не знал, что надо петь прямо в него, он должен быть совсем близко ото рта. Я полагал, достаточно того, что он рядом. Поэтому люди услышали лишь несколько обрывков моих слов.

Льюис обнаружил, что вполне спокоен, словно этой сцены с Элис не было вовсе.

— Ну, Льюис, — начал Дики, в то время как Джилберт резал мясо, — как там в Харроу?

Когда после первой песни я, окончательно вспотев, в первый раз поднял глаза, то определенно понял, что примерно половина зрителей вышла. Дальше я стал петь вторую песню, причем совершенно не удивился, когда барабанщик тоже исчез. Я подумал, что так не пойдет, когда в конце концов в зале осталась лишь четверть людей. Тогда я быстро достал из кармана, словно джокер, губную гармошку, которая всегда была со мной, и стал играть блюз.

Льюис смотрел на склонившееся к нему лицо Дики и мысленно старался перенестись к себе в комнату.

— Неплохо, сэр.

Потом я вышел со сцены и попытался раствориться среди людей. Даже друзьям было сложно сказать мне что-то одобрительное. Только один сказал, что, если бы приятель спросил его: «Скажи, что это за крутой тип?» – ему бы не стало стыдно.

Элис восхитилась его самообладанием, подумав о повязке у него под рубашкой; она вспомнила, как завязывала узел на бинте, вспомнила вид засохшей крови. К горлу у нее подкатил ком. «Это не ребенок, — подумала она, — уже не ребенок».

И все же я лишь наполовину мог примириться со своим выступлением и считал, что все это очень плохо и больше никогда не повторится. Однако я ведь действительно решился выступить. И на сцене я ощутил невыразимое чувство. Я понимал, что это не просто радость, а осознание того, что сцена дает мне большую свободу. Тогда я посмотрел на группу моего барабанщика. Да, у этого барабанщика была реально хорошая группа. Некоторые вещи они играли просто превосходно. Особенно невероятно мне нравился сам барабанщик.

— С тобой там нормально обходятся?

— Да.

Благодаря этому я стал искать группу. Тогда я нашел организованную в церкви блюз-группу, двое ребят из которой ходили в школу моего брата, поэтому присутствовали на моем выступлении. Мы репетировали в церкви, в районе Панков, то есть репетировали другие, а я слушал. Если в церкви был концерт, я одалживал для себя электронное пианино у знакомого, который получил его в подарок от своей тети и сам ни разу не использовал. Теперь я уже знал, где находится переключатель Sustain. Я должен был отдавать этому типу за каждый концерт пятьдесят марок. Не за переключатель, а за то, что хотел играть с группой. Но у меня не было выбора.

— Ты по-прежнему завзятый игрок в крикет?

Льюис не удосужился ответить ему.

— Думаю, в это время года вы отдаете предпочтение регби.

Мы играли несколько блюзовых композиций и даже что-то из Rolling Stones. Но, так как пел их я, это можно было распознать только при очень большой любви к их творчеству. В качестве подготовки своей партии я каждое утро перед зеркалом практиковал выражение лица Мика Джаггера. В дополнение к их песням мы играли собственные сочинения христианского содержания. «Смотрите, кто счастливо восхваляет Иисуса, аллилуйя, тому он обещает царствие Божие, аллилуйя». Я не понимал, что это значит, но пока мне разрешали играть со всеми вместе, мне было все равно. Хотя некоторые тексты мне очень нравились. В одной из песен говорилось: «Газеты снова демонстрируют нам, что мир должен вооружаться, но мы, христиане, говорим: “Нет. Этого быть не должно, лучше всего вообще туда не смотреть, только как должно быть на самом деле? Можем ли мы защищать мир с оружием в руке?”». Хор продолжал: «Нет! Разве хорошо быть приведенным к присяге? Нет! Так мы никогда не сможем достичь мира без оружия».

Джилберт в ожидании поднял на него глаза.

— Ты язык не проглотил? — сказал Дики.

У всей группы были нашивки с надписью «Перекуем мечи на орала». Мне казалось это очень смелым. После того как однажды полиция сняла с них эти нашивки, у них появились новые. Они получили их от церкви. Еще мы играли Give Peace a Chance, но пианино там не требовалось, потому что использовался бубен, поэтому я просто тупо торчал на сцене. Это мне приходилось делать даже чаще, чем быть клавишником.

— Нет, сэр.

Гитаристы, по крайней мере, стоят с гитарами, висящими на шее, но мы, клавишники, просто стоим за своими инструментами, как у стойки в банке. Это не очень желанная работа – долбящий клавиши.

— По-прежнему попадаешь в неприятные истории?

— Что вы имеете в виду?

Но если смотреть в целом, то я получал в группе огромное удовольствие. Мне казался потрясающим сам факт, когда можешь сказать, что играешь в группе. С этой группой, которая называлась Hilflos («Беспомощные»), взявшей название от замечательной песни Нила Янга Helpless, я ездил тогда на настоящие концерты в другие города, чтобы играть там в церквях. Это всегда было довольно утомительно, потому что перед тем, как мы могли наконец-то начать играть, проходили длительные молебны и богослужения. За это время, чтобы не так мучиться, мы умудрялись напиться. Конечно, нам все равно было тяжело, но это уже не так сильно ощущалось. Только было немного неловко оттого, что это могли заметить. Но все же тогда нам не было очень стыдно. Как правило, мы спали в приходской комнате и на следующий день спокойно возвращались домой. При этом мы всегда обращали внимание на то, что в поезде все понимали, что мы – группа.

— Когда бы твой отец не заговорил о тебе, выясняется, что у тебя снова какие-то неприятности.

За исключением очень талантливого гитариста, для остальных участников группы музыка была, скорее, развлечением. Когда кто-то из них поступил в вуз, а кто-то ушел в армию, группа распалась, и мне пришлось искать новую. Но если я все-таки собирался играть в группе, мне срочно требовался инструмент.

С Льюиса было довольно. Он уже не выглядел отрешенным, он ненавидел этого человека, и в нем начала подниматься волна ярости. Он посмотрел на него и, вместо того чтобы снова скрыть свои мысли, выразил в этом взгляде все, что думал о нем.

— Неприятности?

— Да, неприятности, мой мальчик. Вечно тебя за что-то порют, разве не так? Не можешь без этого обходиться?

Отец узнал о моих трудностях и купил мне электроорган Weltmeister, единственный инструмент, объявление о продаже которого он нашел. Он стоил две тысячи марок, что по тем временам было приличной суммой денег. В музыкальных магазинах не продавались инструменты, на которых можно было бы играть рок-музыку. Когда я совершал паломничества по музыкальным магазинам, они каждый раз разочаровывали меня, хотя в одном магазине на Штраусбергер-плац можно было даже и купить, и продать что-то подходящее. Однажды там появилась клавиатура Yamaha DX7 за 28 000 марок. Тогда все музыканты благоговейно стояли перед ней, ведь так много денег ни у кого из них не было.

— Но дела у тебя, Льюис, идут не так уж плохо, верно? — Джилберт попытался помочь сыну выпутаться из этой ситуации. Но Льюис не хотел ничьей помощи.

— Тебе ведь только что исполнилось шестнадцать, да?

В этом музыкальном магазине я провел много времени и позволял инструментам влиять на меня. Особенную страсть я испытывал к электрогитарам. Ведь они выдавали совершенно сумасшедшую музыку. Наверняка на тех подержанных гитарах были сыграны самые лучшие риффы. Гитары казались мне важнее и индивидуальнее, чем люди, которые ими пользовались, ведь из гитар исходил звук. Они выглядели так, будто только и ждали, что на них начнут играть. Впрочем, преисполненный глубокой радости, я созерцал и электроорган. Тогда я восхищенно представлял себе, насколько хорошо он должен был звучать. Это немного смахивало на почитание иконы в церкви.

— Вскоре после Рождества, — бодро ответил за него отец.

— Значит, учиться тебе еще почти три года?

Хотя мой орган Weltmeister и не был синтезатором, но он был моим. Я стоял перед ним и с напряжением ожидал, какими звуками он меня порадует. Тогда я уже вплотную занялся поисками группы. Я по-прежнему очень благодарен за это отцу. Если он вложил такое количество денег, то его вера в меня была непоколебима. Единственным минусом моего органа Weltmeister был его вес. Он был действительно очень тяжелым. Не могу выразить его вес в килограммах, но, чтобы носить его, нужно было четыре человека. Думаю, что с тем же успехом я мог бы приходить в репетиционный зал и со своим пианино.

— Ну, и что из этого?



— Льюис… — снова вмешался Джилберт; голос его звучал предостерегающе.

— Сдается мне, они вполне могут тебя оттуда выгнать, судя по тому, как ты себя ведешь. Что ты тогда будешь делать?

Поразительно, что тогда меня посетил тот самый барабанщик, который аккомпанировал на моем первом концерте. Он услышал, что теперь у меня есть собственный инструмент, и спросил меня, хочу ли я играть в его группе. Правда, его группа не играла блюз, они занимались немецким роком, в стиле групп Spliff, Ideal или Fehlfarben. Я сразу же согласился. Ради этого уже стоило купить орган. И ради этого стоило пойти на мой первый, катастрофический концерт ведь в противном случае я бы никогда не познакомился с этим барабанщиком.

Его тошнило от всех этих разговоров.

— Я не понимаю, что вы имеете в виду.

На следующий день он снова стоял у моей двери. Его сопровождало очень странное кудрявое существо, которое непрерывно смеялось. Без лишних слов они схватили мой электроорган и понесли его на улицу, но, только попав туда, смогли понять, насколько тяжело его было нести. Кудрявый парень, который оказался вокалистом группы, схватил за руку прохожего, залез в его машину и убедил отвезти его самого и орган в свою квартиру, где мы хотели репетировать.

— Твой отец говорил мне, что ты подрался, что ты ударил другого мальчика. Это у тебя такая привычка?

Это была неправда, драка была честной, Холланд сам ее начал и сам был виноват, так что не ответить ему было просто невозможно. Об этом Джилберту написал их классный руководитель, потому что побил Льюис Холланда сильно. Но в остальном все было хорошо, и оценки у него в основном были хорошие. Он просто избегал других — с этим он ничего не мог поделать, потому что не понимал, как ему со всеми ними разговаривать.

Мы с барабанщиком позже пришли к нему, все вместе внесли орган на четвертый этаж, и тогда я оглядел его квартиру. Первое, что я увидел, была ванна, которая стояла на пьедестале посреди кухни, выкрашенной в красный цвет. Прихожая была оклеена алюминиевой фольгой. В неожиданных местах с потолка, будто перегородки, свисали занавески. На полу лежали корни деревьев. В гостиной находилась огромная ударная установка нашего барабанщика. Он тут же сел и начал играть так громко, что я сильно испугался. В конце концов, это была квартира в совершенно обычном жилом районе, и в ней было открыто окно. Так что его игра была слышна во всем квартале. У меня в доме было специальное ковровое покрытие под пианино и над ним, и я всегда играл очень тихо, чтобы не раздражать соседей. А тут барабанщик играл на ударных в полную силу, как будто это было для всех абсолютно нормально.

Льюис знал, что сейчас все присутствующие смотрят только на него. Он видел, что Кит от волнения и любопытства уже почти легла на стол. Джилберт продолжал разделывать мясо и раскладывать куски по тарелкам. Льюису хотелось впиться ногтями в руку и расцарапать ее до кости, хотелось схватить нож, воткнуть его в шею Дики и посмотреть, как из него будет вытекать кровь.

— Я сказал, что у тебя уже привычка такая, подраться.

Вокалист пребывал в хорошем настроении и открыл бутылку шнапса, и мы стали ждать гитариста. Он пришел после учебы только в начале четвертого, во второй половине дня. Я открыл ему дверь и увидел дружелюбного человека с усами, косой и в тренчкоте. Без лишних слов мы выпили шнапс и начали репетировать. Это означало, что трое играли, а я пытался найти в происходящем какую-то систему или, по крайней мере, определить тональность. Во время нашей первой короткой беседы выяснилось, что я был нужен им в качестве басиста, потому что их басист, кажется, попал в тюрьму. Я так никогда и не узнал, почему должен был занять его место.

— Я слышал.

— Но ведь нужно отвечать, когда к тебе обращаются. Понятно? Ты же знаешь, что твой отец беспокоится о тебе, верно?

На своем органе я выделил две нижние октавы под басовые звуки. Я играл как бешеный. Мне весьма нравилась такая зловещая музыка. Она была очень быстрой и чрезвычайно мощной. Я даже не замечал, что у вокалиста были сложности с ритмом: он совершенно в него не попадал. Я думал, что так и должно быть. Потом я понял, что он поет на немецком, а вернее сказать, кричит. Он дергался как сумасшедший, и я был восхищен. Такого человека я никогда еще не встречал. Все это очень отличалось от других групп, с которыми я был знаком.

Джилберт наконец тоже заговорил, но голос его был тихим.

— Дики, все в порядке. Мы все держим под контролем.

Сразу же, без остановки, мы записали пять песен. Мы наиграли примерно на целую кассету. Во время записи я еще не знал, как и что надо играть, потому что музыка была мне совершенно незнакома. Я мог играть только блюз и не понимал изменения гармонии в новой музыке.

— Ты это серьезно? — Дики громко расхохотался. — Да ради Бога, Джилберт, ты только посмотри на него!

Льюис молча встал и вышел из комнаты. Никто не шевельнулся.

Один раз я попробовал касаться только басовых звуков, надеясь, что этим не помешаю группе. Иногда я не мог распознать правильную тональность и тогда играл звук, не соответствующий звуку гитары. Это звучало не так уж плохо, потому что звуки гармонично притирались друг к другу. Позже я уже намеренно стал играть звуки, не соответствующие гитарным, и тем самым, пожалуй, что-то привносил в типичные песни нашей группы. Иногда я просто все время оставался на одном и том же басовом тоне, когда гитара меняла гармонию. Я брал бас левой рукой, а правая в некоторой степени была свободна. Я играл небольшие, простые мелодии. Я брал самый громкий, а точнее, самый пронзительный звук на органе, чтобы хотя бы услышать, что именно я играю. Мелодии, которые я играл на наших первых репетициях, я был вынужден исполнять без изменений на протяжении многих лет.

— Итак, Элис, ты уже решила, какие цветы у тебя будут возле парадного входа? — спросила Клэр.

— Нет, — не унимался Дики, — простите меня, но так ведут себя невоспитанные дети. Ты не должен позволять ему вести себя так по-хамски.

Кит почувствовала, что быстро начинает краснеть.

Позже, когда мы сочиняли новые песни, я делал то же самое. Так, я сначала искал движение баса, а затем, по возможности, играл наиболее характерную мелодию с очень своеобразным звучанием. Но с мелодиями было не так просто, потому что я не мог в полной мере заменять игру басиста. Мне приходилось одним пальцем в быстром темпе играть «восьмушки». Я не мог играть, как настоящий басист, двумя пальцами или чередовать удары с помощью медиатора, а был вынужден одним пальцем долбить по клавишам, как швейная машинка. Поэтому на концертах с этой группой я не дрыгался, а выглядел так безучастно, будто пишу работу по математике. Я должен был полностью сосредотачиваться на темпе. Doors[21] уже до нас играли без басиста, только с клавишником, но их музыка была не такой лихорадочной. Поэтому их клавишник мог играть соответствующе.

— Замолчи! — крикнула она, понимая, что ее злость всем покажется странной. — Замолчи, ты просто ужасный! Почему ты не можешь оставить его в покое?!

Взрослые снисходительно посмотрели на нее. Клэр положила вилку и нож на тарелку.

Мы договорились, что наша группа будет называться Feeling Berlin и сначала с кассетами и инструментами поехали на остров Хиддензе в Балтийском море. У родителей нашего вокалиста там был дом, но нам не разрешили жить в нем, поэтому мы спали на крутом берегу. Там среди кустов был небольшой сарай, где все лето нас ждали спальные мешки. Пограничники, которые иногда вечером встречались нам, не трогали нас, так как они сами были молодыми призывниками и чувствовали солидарность. Иногда по вечерам они подходили к костру и слушали наши песни, хотя огонь на побережье был строго запрещен. Да и выпивка тоже.

— Кит, выйди из-за стола, пожалуйста, — сказала она, и Кит встала. Клэр снова взяла в руку вилку. — Это такой возраст… Она сейчас ужасно своенравная.



Хиддензе в то время был маленьким раем. Я чувствовал, что здесь действуют свои законы. На весь остров был всего один полицейский. Мы всегда должны были знать, где он находится, чтобы он не смог на своем мопеде добраться до того места, где мы спали. Мы даже сложили о нем песню, которую пели по вечерам: «Грубер, мы убьем тебя!». Но это было не всерьез. В любом случае в Хиддензе нам встречались очень интересные персонажи. Отпускник FDGB сделал для нас большой навес, чем я очень гордился. Я чувствовал себя на острове как дома. Но так как я все еще ходил в школу, мне снова и снова приходилось возвращаться в Берлин.

Кит вышла из гостиной и, хлопнув изо всех своих сил дверью, села на ступеньку, обуреваемая разными чувствами. Ее негодование и страх были невыносимы и делали ее беспомощной. Она не могла найти подходящих слов, чтобы высказать то, что думает. То, что она сделала, восприняли как выходку маленькой девочки, это совершенно не соответствовало тому, что она чувствовала. Она знала, что потом Дики побьет ее за это, и она тряслась от страха перед ним. На лестнице послышались шаги, и мимо нее прошел Льюис. Он был в пальто. Она подвинулась на ступеньке, чтобы дать ему пройти.

— Выше нос, — сказал он, и голос его прозвучал совершенно обычно, — это всего лишь званый обед. — С этими словами он вышел из дома.

Тогда мы очень хотели хоть раз сыграть на настоящем концерте. Но это было не так просто. В ГДР все это было очень хорошо организовано. Существовали команды профессионалов, которые внимательно изучали творчество групп и решали, чьи концерты должны быть переданы государственной концертной дирекции, а чьи – гастрольной. Самой известной в Восточной Германии была группа Puhdys, которую я до этого не слышал. В наших кругах было неприлично слушать популярные отечественные группы. Только после объединения Германии я впервые смог спокойно послушать свои ранние пластинки. Тогда я удивился, насколько хороши Silly, City, Karat, Lift и Pankow, которые, обращаясь к социальным проблемам, снова становились крутыми, и такие группы, как Reform, Prinzip, Berluc, Bayon, Stern Meissen, Electra и другие, которые играли незамысловатый восточногерманский рок, поэтому казались нам скучными. О некоторых из этих групп мне судить слишком трудно, ведь моя нынешняя снисходительность может быть связана с моим солидным возрастом.



Льюис так и не вернулся домой, Мэри все убрала и ушла, Джилберт и Элис, оставшись одни, сидели в гостиной. Чтобы нарушить тягостную тишину, Элис включила радиоприемник. Она не могла сказать ему, что не беременна. Просто не могла. Ей казалось, что она никогда не будет в состоянии произнести это.

Некоторые из этих групп я еще в детстве видел вживую в Берлинском парке культуры. Это были первые концерты в моей жизни. Обычно я оказывался в парке с братом, потому что мы хотели прокатиться на «поезде призраков» и на электромобиле, но уже с пяти вечера там играли настоящие рок-группы. Тогда мы имели возможность послушать начало концерта. Эти выступления казались мне захватывающими, особенно когда я оказывался непосредственно рядом с музыкантами. Я испытывал чистейший восторг – никогда прежде я не слышал такой силы звука.

— Элис, иди сюда, посиди со мной, — попросил он.

Она встала и села на пол у его кресла. Он очень нежно погладил ее светло-каштановые волосы.

В те времена группы были любительскими. Их члены были обязаны официально подтверждать свои рабочие места, и группа должна была сыграть перед жюри, чтобы получить распределение по категориям. Это было похоже на TÜV[22], которая проводит сертификацию два раза в год. Каждый музыкант должен был представить тексты песен, разрешение от работодателя, автобиографию и справку из полиции об отсутствии судимости.

— Выходит, не в этот раз? — спросил он.

Когда она подняла на него глаза, на лице ее читалось облегчение, потому что он сам понял это.

Это были такие группы, как Jessica, Amor & Die Kids, Juckreiz, Rockhaus, которую мы ласково называли «Сортир», а также Pearl, Mona Lise, наша женская группа Inka, вокалистка которой сейчас ищет женщин для фермеров, Keimzeit, которые, хотя никогда не были в Гамбурге, предвосхищали Гамбургскую школу музыки, и многие другие.

— Нет, не в этот раз.

То, что он помогал ей легче относиться к невозможности забеременеть, пугало его.

Среди любительских групп были некоторые, особенно нам понравившиеся, кого мы хорошо знали. Это такие группы, как Engerling, Freygang, Passat или MCB. Позже к ним добавились Die Firma, Ichfunktion, Wartburgs für Walter, Die Art, Sandow, Die Skeptiker, Big Savod & The Deep Manko, Iron Henning, Hard Pop, Rosengarten и Die Anderen, группы, которые вскоре функционировали под другими названиями. Все они назывались «другие группы». Позже с нами произошло то же самое.

— Все будет хорошо, вот увидишь, — сказал он.

Она опустила глаза и прислонилась головой к ручке кресла, а не к его колену, словно не хотела претендовать на многое. Он снова погладил ее волосы.

И тогда появились третьи группы. Или четвертые, если говорить более точно. Это были панк-группы. Они не могли существовать официально. Они могли играть только в церквях или на частных вечеринках. Но даже эти частные вечеринки разгоняла полиция. Поэтому такие мероприятия часто проходили в отдаленных местах, где было не слышно шума и которые было не так легко обнаружить. Мне припоминается концерт на чердаке, куда полицейские несколько раз взбирались по лестницам, но попадали не на те чердаки, потому что снизу они не могли увидеть, где мы находимся. Когда они наконец нашли нужный и пытались запретить вечеринку, они совершенно запыхались.

Она закрыла глаза и тут же вспомнила о Льюисе и о том, что он изранил себя; она чувствовала, как груз этих воспоминаний гнетет ее.

Порезы на его руке очень ярко запечатлелись в ее памяти. Она не знала, где он сейчас. «Я его приемная мать, и я позволила ему вот так уйти, зная, что он до этого делал с собой, я даже не встала из-за стола, а теперь я и предположить не могу, где он может быть. Совсем никаких догадок». Она почувствовала, как накатывает холод непростительной вины, но тут же отбросила эти мысли. Она ничего не могла сделать. Она беспомощна, и от осознания этого ей стало легче. Она вспомнила его лицо — «пожалуйста, только не говори отцу» — и пришла в негодование из-за того, что он затягивает ее в темноту, которой себя окружил. Она не была готова стать союзником Льюиса в этом или в чем-либо еще. Она все расскажет мужу. Она уже решилась рассказать, но поняла, что не может говорить о тех ужасающих вещах, которые, как она видела, он делал с собой.

Я старался попасть на каждый такой концерт, потому что эти группы меня безумно интересовали. Моя любимая группа называлась Rosa Extra. Она была ориентирована на «новую волну», но пела немецкие тексты, например: «Для меня мои заносы как для тебя твоя стиральная машина» (или наоборот). Еще я любил группу Aufruhr zur Liebe, чья песня Scheiße auf Tomaten принадлежит к моим любимым. Я по-прежнему с удовольствием вспоминаю Happy Straps, которые звучали похоже на Sisters of Mercy или The Cult, а еще Antitrott – настоящая панк-группа с моей любимой песней Knüllpapier.

Потом они в темноте поднялись по лестнице, и она забыла о Льюисе и только испытывала чувство благодарности за то, что у нее есть муж и свой дом, и пыталась поверить в обещание, которое дала себе сама, что у нее еще будет ребенок и что она станет счастливее, чем сейчас, что все ее усилия были не напрасны. В картинах будущего, рисовавшихся в ее воображении, Льюиса не было: был дом, маленький ребенок в этом доме, а его не было. Он был стерт.

Перемены в концертной жизни привели к демократизации. Возникла, скорее, ассоциация деятелей искусств, которые на самом деле занимались музыкой, но там большое значение придавалось внешнему виду. Во время концертов они запускали кукольные мультфильмы производства ГДР и постоянно носили русскую военную форму, до тех пор пока в Берлине это не стало модой.



Кит не могла решить, идти ли ей в свою комнату и ждать, пока придет отец, или остаться внизу и разом со всем покончить. Она последовала за родителями в кабинет, где горел камин и где Клэр устроилась ткать свой гобелен. Кит подумала, что можно было бы спровоцировать его, чтобы ускорить дело, например поковырять штукатурку, но она всегда была очень аккуратна, так что скорее поэтому смалодушничала.

Они ездили на свои концерты на машине Tatra, в которой мне тоже пришлось несколько раз посидеть, когда мы вместе участвовали в концерте.

Отец прекратил ее терзания. Он начал первым.

— Ты вела себя сегодня отвратительно, Кетрин.

Некоторые из этих групп были нелегальными, потому что государство не признавало их или не давало разрешения на выступления. Из-за этого они считались настоящими панками. За ними точно следила «Штази». Это касалось и других групп. На практике часто бывало так, что кто-то из членов группы был агентом «Штази». Так они могли гарантировать, что с этой группой не будет проблем. Это очень хорошо работало. Руководители молодежных клубов должны были сотрудничать с госбезопасностью, в противном случае у них отнимали клуб. Они никогда не рассказывали о группах или о публике ничего негативного, ведь они хотели, чтобы те играли у них. Только я задавался вопросом, что «Штази» от этого получает. Благодаря многочисленным группам, к которым спецслужба была причастна и чьи тексты были признаны бунтарскими, «Штази» скорее приближала свое разрушение.

Ее сердце начало стучать медленно и гулко. «Извиняться я не буду, — решила она, — не буду».

— Мне жаль, что ты так считаешь.

Сидевшая у огня мать немного приподняла голову, чувствуя приближение развязки. «Интересно, — подумала Кит, — она уйдет сразу или подождет, когда все начнется?» Клэр была избавлена от побоев с тех пор, как Кит стала достаточно взрослой, чтобы стать объектом физической расправы. Кит не думала, что матери так уж нравилось смотреть на это, но ей и не хотелось вступиться за нее.

В отличие от серьезных панк-групп, мы хотели играть на настоящих концертах, в молодежных клубах и деревенских залах. Мы не выглядели настоящими просто потому, что пели абсолютно безобразно. Крутые панки считали нас неудачниками и никогда не были нашими поклонниками. Они характеризовали нас как «группу детского сада». И так мы все-таки добивались разрешения играть. При этом мы узнали, что существует еще одна группа с названием Feeling Berlin, и отправились на концерт, чтобы с ней познакомиться. Это был славный танцевальный оркестр, состоявший из пожилых мужчин. Они не поняли, чего мы от них хотим, а мы от них ничего и не хотели. Они пожали нам руки и пожелали творческих успехов. Чтобы в связи с этим не возникло путаницы, мы сократили свое название до Feeling B. Нам еще долго пришлось ожидать распределения по категориям, и мы начали вхолостую ездить с нашими друзьями на концерты. Хотя официально было запрещено выступать в антрактах, но в деревнях это никого не интересовало.

— Дело не в том, как я считаю; ты знала, что делаешь. И знала, что за этим последует.

Клэр встала, положила свой гобелен на ручку кресла и вышла из комнаты, не глядя на дочь. Дики расстегнул брючный ремень.

Позже мы ездили с группой Pardon, которая в основном перепевала зарубежные песни. Эта группа была успешной, потому что жители Восточной Германии были рады услышать вживую модные хиты. Забавно, что некоторые непрофессиональные музыканты производили гораздо большее впечатление, чем оригинальные исполнители. Чтобы было понятно, чего от них ожидать, группы называли себя, например, Stonebeat или Backdoors.

— Стань на колени.

— Нет. — «Будь я проклята, если я еще и на колени стану», — решила она.

Это было впечатляюще – смотреть, как из участника группы получался маленький Мик Джаггер или Кит Ричардс. Они могли быть абсолютно уверены, что настоящие Rolling Stones никогда сюда не приедут и не стоит бояться сравнения с ними.

— Я сказал — на колени! Ты будешь наказана.

На подобных концертах я стоял, закрыв глаза, и представлял себе, что слушаю настоящих Rolling Stones или настоящих Ideal, и очень радовался этому. Для некоторых групп не составляло никаких трудностей за один вечер представлять совершенно разные направления музыки. Они могли играть Verdamp lang her немецкой рок-группы BAP, а за ней могла идти Hey Joe Джими Хендрикса. Исполнял всегда тот участник группы, голос которого был больше всех похож на голос оригинального исполнителя. Для нас было важно найти группу, в которой был клавишник, потому что мой огромный орган Weltmeister было не так просто брать с собой.

Кит не могла сглотнуть стоявший в горле ком и молилась, чтобы из глаз сами собой не полились слезы, показывая ему, что она чувствует на самом деле. Он вытащил из брюк ремень, издавший при этом тихий шелестящий звук, взялся за пряжку и обернул ремень вокруг кисти. Страх ее был животным; она еще могла следить за своим сознанием, но ее тело было охвачено ужасом, оно тряслось, а внутри у нее все сжалось. Пару секунд они смотрели друг на друга, и она вдруг осознала, что может сейчас рассмеяться. Он сделал резкое движение в ее сторону, и ей стало не смешно: он схватил ее за предплечье с такой силой, что рука едва не хрустнула. Кит застонала, но тут же ремень хлестнул ее по задней поверхности ног, и его конец обвил их. Удар был не очень сильным, просто он был первым, но теперь отец уже держал ее; одной рукой он легко повалил ее на пол и прижал ногой. Она знала, что сопротивляться бесполезно, и попыталась расслабиться, но страх не позволил ей этого сделать.

Клавишник группы Pardon разрешил мне играть на его английском электрооргане Winston, который он с трудом достал, заплатив большие деньги. Как человек, у которого был свой орган Weltmeister, я обрадовался, когда увидел инструмент. Я сразу его узнал! Клавишник не хотел мне верить. Кто-то приклеил на орган Weltmeister надпись Winston, полностью покрыл его черным лаком и продал как крутой западный электроорган. Уверен, что органа Winston вообще не существует.

— Ты у меня будешь знать, как себя вести! — рявкнул он, заводя себя и давая выход ярости.

Итак, мы играли в антрактах у Pardon, и публика хоть и не была в восторге, но и не отвергала нас. После долгих лет восточногерманского рока всем хотелось чего-то свежего. Вероятно, людям нравилось, что нам было плевать на то, хорошо ли мы играем и как нас принимают. После концерта мы с группой заводили разговор и всегда спрашивали, нравится ли им наша музыка, но они только отмахивались. Прежде всего они единодушно советовали нам: «Выкиньте вон вашего вокалиста и начните наконец вести себя как взрослые люди. И вообще, что это за чушь? Вы ненастоящая группа! Ребята, для начала научитесь играть на своих инструментах!»

Теперь он стал лупить ее сложенным вдвое ремнем по задней поверхности бедер и делал это, пока не устала рука, а потом он рывком поставил ее на ноги и дважды наотмашь ударил по лицу ладонью, и потом повторил это еще дважды, потому что это ему понравилось.

— Иди к себе в комнату.

К счастью, мы никогда не прислушивались к подобным мнениям. Но проблема с вокалистом действительно существовала. Он не попадал в такт. Из-за этого он вступал не вовремя и на протяжении всей песни пел не попадая в такт, что, надо признать, редкая способность. Кроме него, я не знаю никого, кто мог бы делать так же. Только эта способность не особенно полезна. Тогда мы старались сами подстраиваться под ритм вокалиста, надеясь, что он ничего не заметит.

Она пошла, хотя и не была уверена, что сможет добраться до двери, потому что от страха ее колени подгибались. Дики стоял и трясущимися руками заправлял ремень в брюки. «Это нужно было сделать, — думал он, — это нужно было сделать». Ему было стыдно, что он при этом так возбудился, но он был доволен тем, что не покалечил ее. Он не потерял контроль над собой.

Мы должны были хорошо координироваться между собой, потому что изменять такт приходилось всей группе, в противном случае это звучало намного, намного хуже. Быть может, до публики не доходило, что вокалист фальшивит, потому что она не была знакома с песней. Это было лучше, чем играть до конца песни фальшиво. Но как-то раз вокалист неожиданно сам понял, что что-то в его пении не соответствует музыке, и перестал петь. Тогда мы сорвали песню, но стали играть дальше. Нам было жаль, что ему пришлось так мучиться во время репетиций, ведь он чисто физически не мог распознать такт, зато мы, по крайней мере, имели возможность понимать, как правильно исполнить песню.

Клэр стояла в гостиной и ждала. Она знала, что Кит по-настоящему ни разу еще не пострадала при этом; иногда он использовал палку, но ни разу не сломал Кит руку, как однажды сделал с ней. Детей нужно пороть. Бить свою жену было абсурдом, и всегда казалось им обоим чем-то постыдным, но вот наказание дочери, даже такое жестокое, можно было считать элементом воспитания. Возможно, Кит это пойдет на пользу. Она просто еще не может этого понять.

Кит лежала на своей кровати лицом вниз, чтобы избитые ноги не касались покрывала. Она закрыла глаза и отключила сознание.

Когда была установлена дата распределения нашей группы по категориям, мы начали репетировать непрерывно. Мы договорились с вокалистом о четких знаках, когда он должен был начинать петь. Иногда репетиции напоминали мне дрессировку. Чтобы отвлечься от нашей музыкальной несостоятельности, мы задумались о грамотном сценическом шоу. Так мы запустили показ небольшого фильма в сопровождении игры на инструментах. В фильме демонстрировалось, как мы на озере Хиддензе занимаемся серфингом. Вернее будет сказать, как некоторые из нас занимаются серфингом, а я несколько раз падаю в воду. Затем вокалист приносил с собой механическую сирену, рукоятку которой он начинал непрерывно вращать. Было очень шумно, и тем самым создавалось скрытое паническое настроение. Помимо этого, мы еще натянули через сцену прозрачную пленку, которую во время концерта разрисовывали разными красками.

Сначала она лишь испытывала страдания и не могла ни о чем думать, но она пыталась заставить работать свое воображение, и наконец ей это удалось.

Во время одной из песен внезапно появлялся свет спрятанной ультрафиолетовой лампы, которая придавала нарисованным на пленке вещам замечательное свечение. Это был поразительный эффект, и лично я даже не знаю, каким образом он получался. А еще мы переоборудовали стиральную машину в дым-машину. Если в нее клали сухой лед, из нее выходил дым и стелился по полу. Вероятно, во время транспортировки наша стиральная машина была повреждена, и перед началом концерта одному дружелюбному мастеру по ремонту стиральных машин пришлось с ней повозиться. В результате из нее все же вышло немного дыма. Но для жюри, состоящего из членов министерства культуры, объединенных с центральным советом FDJ, этого вполне хватило. Группы, игравшие перед нами, были настолько скучными и навевающими сон, что жюри испытало настоящее облегчение, глядя на нас.

Перед внутренним взором возникли ясные видения в бледных тонах. Она представила себе, что отправилась на Северный полюс, что находится на пути из одного лагеря в другой и должна гнать своих собак, чтобы добраться до укрытия до наступления темноты. Она представляла себя закутанной в меха и слышала скрип саней, летящих по твердому снежному насту. Потом над собой она увидела громадной черное небо, усеянное звездами.

Мы получили особый уровень прав на концерты: это означало, что мы могли самостоятельно определять длительность и тип нашего выступления. Конечно, сейчас это очевидные вещи, но в то время группы должны были играть несколько туров в определенной последовательности, чтобы выполнить условия контракта. Мы получили документы, подтверждающие наши права, и, таким образом, были признаны государством музыкантами-любителями.



Все свое время и энергию я полностью отдавал только группе. Группа постепенно поглощала мое имущество. Взамен этого вокалист наконец-то купил мне синтезатор Casio, за который я должен был расплачиваться годами. Мы жили у вокалиста. Вечерами барабанщик в пальто и ботинках лежал в гамаке, а когда мы возвращались, он вставал и садился за ударные. Я все больше и больше дружил с гитаристом, пока остальные не стали называть нас «сдвоенные». Но в целом общение в группе не было слишком близким. Вокалист был намного старше нас. Думаю, мы не хотели подвергать опасности нашу прекрасную творческую связь избыточными личными отношениями. К сожалению, мы к тому же были крайне скупы на похвалу и благодарность. Вероятно, возможность играть с нами уже сама собой считалось наградой. К чему в таком случае похвала? Я все равно чувствовал себя очень комфортно. Ведь это была моя первая настоящая группа, и мне было важно, что мы вместе, независимо от того, создаем мы сейчас музыку или нет.

Глава 7

Так как барабанщик иногда не приходил на репетиции, мы привыкли репетировать без него. Тогда мы садились на кровать вокалиста, и я брал на колени Casio. Так, в покое, мы придумывали новые произведения. Было серьезным преимуществом, что в Casio вмонтирована ритм-машина, так что наши репетиции могли быть не такими громкими. Ведь изначально ударная установка находилась в квартире только во время вечеринок, а в доме проживало еще немало нормальных людей. Как ни странно, они никогда не вызывали полицию, а лишь поднимались к нам и вежливо говорили, что их дети уже должны потихоньку засыпать. Это было после девяти вечера. Сегодня это было бы непостижимо.

Апрель 1955 года.

Чтобы не мучить соседей, мы переместились репетировать в комнату без окна, где начали задыхаться, потому что там очень быстро заканчивался кислород. А когда становилось очень жарко, наш вокалист стоял с микрофоном, облаченный лишь в красные плавки.

Это воскресенье началось как любое другое. Еще одно такое же безрадостное, наполненное ненавистью, бессмысленное воскресенье в потоке других выходных, не стершихся из его памяти. Все вышли из своих домов, все продолжали играть свои роли в пьесе, которую он не понимал и в которой не хотел принимать участия. И ничего не указывало на то, что этот день может закончиться как-то иначе.

Тогда мы переместились в подвал. Предварительно мы заделали несколько дыр и в качестве изоляции повесили на стену спальные мешки. Когда мы ехали на концерт, то каждый раз снова срывали их, чтобы спать в них. А еще мы собирали упаковки из-под яиц для того, чтобы прибивать их на стену в качестве изоляции. Полагаю, что это было бессмысленно.

Уже довольно долго стояла мягкая и теплая погода, церковь была наполнена весенними цветами, а женские платья и шляпки, как и цветы, радовали новыми красками.

После концерта мы всегда уходили к кому-то из публики, чтобы продолжить там выпивать и переночевать. Однажды ночью нас заперли в комнате, вероятно, для того, чтобы мы ничего не стащили, поэтому утром нам пришлось мочиться из окна на рыночную площадь в Веймаре. Иногда мы спали у юных фанатов, в их детских комнатах, после того как прокрадывались мимо родителей. Или мы спали на строительной площадке, в доме, где полностью отсутствовала стена, и я лежал вместе с гитаристом в спальном мешке на голом бетонном полу. Как-то раз мы ночевали прямо на сцене, и пьяный фанат снова и снова ездил мимо моей головы на трехколесном велосипеде. А в другой раз, ночью, я лежал на открытой сцене и меня так искусали комары, что я не мог больше терпеть, вскочил и, полный отчаяния, блуждал в течение нескольких часов. Но подобное случалось не так часто, потому что наш вокалист хорошо соображал, куда можно втереться. Всегда выяснялось, что у кого-то проводится вечеринка, куда мы легко могли попасть и там осесть.

Уже спели гимн и прочитали молитву, и теперь, когда говорил викарий, в зале установилась тишина, нарушаемая только шелестом юбок и шарканьем туфель по каменному полу.

Когда вечеринки затягивались, музыка становилась для нас второстепенным делом, потому что желания репетировать не было. Без практики ничего не выйдет, гласит притча. Поэтому мы все время проводили вместе. Мы вместе ездили в отпуск, то есть не в отпуск в общепринятом смысле, а залезали в наш грузовик и отправлялись к Балтийскому морю или в Венгрию, чтобы играть там на вечеринках. Если все складывалось удачно, мы принимали участие даже в фестивалях или больших концертах.

Льюис смотрел на окружавших его людей, среди которых он вырос, и думал об их детстве, об их матерях, сестрах, днях рождения и воскресных обедах — все это было очень мило, с играми, хорошими манерами и правилами, которые можно понять. Ему хотелось заставить всех почувствовать то, что чувствовал он. Никто из этих детей не знает ровным счетом ничего, они считают важными всякие мелочи и плачут из-за оценки за контрольную или проигрыша в крикет. Для него все было иначе. Он даже не мог вспомнить, когда ему в голову приходила мысль, что можно жить так, как, по-видимому, живут другие. Он смотрел на людей в церкви и представлял себе черные зияющие дыры на месте их сердец, большие дыры с рваными краями, сделанные в груди. После этого будет общий обед у кого-то дома, кажется, у Джонсонов, он обещал отцу пойти туда и действительно будет там, а потом настанет похмелье — «похмельем» он называл головную боль после посещения церкви, которую испытывал уже столько раз, — и его охватит злоба, с этим ему становилось все труднее и труднее бороться. Ему хотелось просто успокоиться, но в последнее время, казалось, ему ничего другого не оставалось, кроме как причинять боль себе самому или кому-то другому, и между этими крайностями покоя уже не было. Но он дал обещание своему отцу; и, хотя Джилберт не думал, что это имеет для Льюиса какое-то значение, это все-таки срабатывало. Единственной причиной, по которой он находился здесь и с таким трудом старался оставаться невидимым и держать себя в руках, был его отец и желание не подвести его; желание не подвести, которое тем не менее ему всякий раз не удавалось исполнить.

Таким же образом мы долгое время провели в Польше, где много путешествовали и часто играли. Еда казалась мне там такой вкусной, что я не хотел уезжать. Женщины выглядели красивее, чем у нас. Но, возможно, мне так казалось потому, что я не понимал, что они говорят. Так как у нас было собственное оборудование, мы могли играть везде, где была розетка. Если на концерте нам удавалось заработать по двадцать марок на человека, этого хватало, чтобы купить что-то из еды и привезти подарки родителям. Эти «отпуска» еще не были настоящими гастролями, но для меня это был идеальный образ жизни.

Викарий закончил читать проповедь. Все присутствующие поднялись, намереваясь покинуть церковь, и Льюис встал тоже. Как обычно, все медленно и беспорядочно двинулись к дверям, где всем хотелось потолкаться, но никто этого никогда не делал.

Если концерта не намечалось, мы лежали на пляже или готовили еду. Иногда мы бродили по окрестностям и беспрестанно веселились. Я смотрел на мир блаженными глазами молодого влюбленного. Я был абсолютно счастлив, и мое заикание постепенно исчезло. Мы встречались даже тогда, когда не было репетиции, потому что нам всегда было чем заняться, и вскоре коллеги по группе стали для меня самыми близкими людьми.

У выхода стоял викарий, и люди начинали говорить между собой, только пройдя мимо него, уже на улице. Льюиса все еще не оставляло гнетущее ощущение, он смотрел вниз, на чьи-то ноги, когда вдруг услышал свое имя. Его произнес Дики Кармайкл, и теперь снова повторил его, уже громче.

Когда ни у кого из нашей группы не было свободного времени, я со своим Casio шел в одну из дружественных нам групп, чтобы играть с ними. Таким образом, я играл с совершенно разными людьми в совершенно различных музыкальных направлениях. Я играл с группой Die Anderen, которые изначально были регги-группой, у них в репертуаре были потрясающие песни. Я играл блюз с Freygang и Pasch, «новую волну» с Happy Straps, бит с Die 3 von der Tankstelle и Tina has never had a Teddybear, и еще много музыки, не поддающейся определению, с панк-группой Ichfunktion и с другими друзьями или знакомыми.

— Эй, Льюис! Ты ведь будешь себя нормально вести на обеде у Джонсонов?

Я даже пытался играть даб с Herbst in Peking. Даб мне очень нравился. Я всегда шел в репетиционный зал и смотрел, кто там. Тогда мы часами репетировали с разными составами, в зависимости от того, кто хотел играть и какой инструмент был свободен. Благодаря большому количеству репетиций я открыл для себя множество чередований созвучий и музыкальных образов. За эти бесконечные часы игры я узнал о музыке больше, чем за все годы обучения фортепиано.

Кое-кто остановился и тоже смотрел на него, потому что Дики говорил через головы этих людей. Льюис чувствовал эти взгляды. Дики сунул руки в карманы и ждал ответа, но Льюис, сжавшийся под колючими взглядами, ничего не сказал. Он только услышал голос своего отца:

Потом я получил в подарок от своей кузины с Запада деку, магнитофонную панель, о которой до тех пор не имел представления. Это была Sony с функцией контроля окончания пленки и системой Dolby. Эти деки использовали для записи многие группы тех времен. Для этого все вместе шли в «Интершоп», чтобы купить там хорошие кассеты. Затем заранее определенный человек торжественно срывал пленку, в которую была запакована такая кассета.

— Дики…

Я с удовольствием давал деку кому-то в пользование. Взамен я мог играть вместе с ними. По этой же причине я и сам с кем-то записывался, хотя совершенно не планировал этого делать. Мне приходилось очень быстро выучивать песню или же не играть, чтобы из-за меня не задерживалась запись.

Ведь при каждой ошибке приходилось начинать запись заново. И тогда играл кто-то другой.

— Нет, Джилберт, постой! Дэвид! — Дэвид Джонсон обернулся. — Это ведь в твоем доме званый обед — ты будешь рад видеть у себя сына Джилберта, не так ли?

Мне доставляло огромное удовольствие исполнять эти песни, а если моя игра нравилась и группе, я мог ездить с ними на их концерты. Я любил эти многочасовые поездки на автомобиле, потому что в это время мы непрерывно разговаривали или слушали кассеты Kiev Stingl.

Дэвид что-то сказал, но Льюис не расслышал, а потом заговорил кто-то еще, и Дики прокашлялся, достаточно громко, чтобы все вокруг притихли, и тогда он сказал:

В обычных группах клавишники стоят в самом низу иерархической лестницы. Даже саксофонисты ценятся больше, потому что они обладают особыми способностями. А немного понажимать на клавиши может каждый. С другой стороны, у меня было преимущество: эта работа была настолько непопулярна, что клавишников было мало, всего несколько человек. Благодаря этому я мог играть повсюду. Позже журнал Metal Hammer назвал меня клавишником года – просто потому, что я был единственным клавишником в метал-группе. И в Feeling B я был ненастоящим клавишником, потому что застопорился, беря басы пальцами левой руки. Мне очень нравилось создавать музыку с нашим гитаристом, вдвоем мы могли перепробовать все возможное. Причем тогда я еще много чему учился.

В то время я недалеко ушел от десятилетнего, учащегося игре на фортепиано. На мой взгляд, при создании музыки дело не в том, чтобы виртуозно извлекать из инструмента самые дикие каскады звуков, а скорее в том, чтобы с помощью музыки выразить себя и передать свои чувства слушателю.

— Просто следи за собой, Льюис, мы все тоже будем за тобой присматривать, малыш. Я тут поговорил с викарием, и он со мной согласился. Лучше открыто сказать, что все мы о тебе думаем.

Я по-прежнему записывал на свою деку все, что играл. Благодаря этому я получал возможность давать слушать свои многочисленные записи разным людям. После объединения Германии в Берлине возникло много свободных театральных трупп. Это были молодые, полные энтузиазма люди, которые наконец-то могли реализовать свои собственные представления о театре. Они исполняли свои пьесы на новых открытых сценах или в клубах. И этим людям нужна была музыка для спектаклей. Поэтому я схватил клавиатуру и пошел на собеседование, чтобы там снова обнаружить, что я ничего не могу сочинить на заказ и совершенно не в состоянии раскрепощенно играть, если на меня смотрят другие люди. Так что к следующему собеседованию я притащил деку и чемодан с кассетами. Теперь на репетициях я в разных сценах спектаклей проигрывал фрагменты с кассет, которые считал подходящими. И увидел: актеры и режиссер были этим довольны.

Говорил он с викарием на самом деле или нет, было неизвестно: самого викария не было видно — он вернулся в церковь и не мог ничего слышать.

Дики еще какое-то время смотрел на Льюиса, а потом перевел взгляд на Клэр.

Клавиатура была хорошо видна режиссеру, и магнитофонная дека стояла открыто. Режиссер хотел изменений только в одном фрагменте. Он обстоятельно объяснил мне настроение сцены и еще что-то рассказывал про африканский тамтам. Я не представлял себе, что такое тамтам, поэтому не мог с ходу это сыграть. Когда мы снова репетировали сцену, я, за неимением других вариантов, сыграл тот же самый фрагмент еще раз, только повернул усилитель звука, сделав громче. После этого режиссер бросился ко мне с объятиями. «Именно так! – кричал он. – Именно это я имел в виду!» На этом примере можно снова увидеть, что все в этом мире происходит только в нашей голове.

Но все же лучше всего было ездить на концерты с Feeling B. Для этого вокалист организовал для нас старый грузовик. Этот бывший грузовик водопроводчиков выглядел очень хорошо, хотя и прибыл со склада металлолома. Он идеально подходил для наших путешествий. Его максимальная скорость составляла 65 километров в час. Если не разрывало шину, то, чтобы добраться до Эрфурта, нам требовалось всего лишь шесть часов. Впрочем, в грузовике постоянно что-то ломалось. Насколько я помню, в ГДР не было авторемонтных мастерских, свободно предоставляющих свои услуги. Нужно было подавать заявку заранее, и часто требовались обширные дружеские связи или подарки. Нам, как группе, везло, потому что нам помогали с удовольствием.

— Все в порядке? Тогда пойдем, — сказал он и, держа ее за руку и толкая перед собой, двинулся через толпу, словно ракета.

За ними последовали Тамсин и Кит, после чего и другие тоже пошли дальше. Повисло неловкое молчание, кое-где послышались смешки. Джилберт, Элис и Льюис остались стоять на месте.

Когда грузовик ломался, нам приходилось путешествовать автостопом. Мой багаж состоял из Casio, центральной акустической колонки, осветительных приборов и нескольких кабелей. Как-то раз концерт фактически состоялся, только с задержкой на три часа, а во время концерта наш техник сумел даже заняться сексом, чем заслужил наше глубокое уважение. Он не помешал нашему выступлению, общее впечатление о нас не изменилось, и поэтому мы не нашли в этом ничего дурного. Мы брали с собой техника не из-за его профессии, а потому что мы были друзьями или потому что у него был автомобиль. Некоторых техников приходилось терпеть потому, что у них было нужное оборудование. Кроме того, мы приглашали гостевых музыкантов. Мы с удовольствием звали саксофониста, который умел играть только начало «Розовой пантеры», но зато был очень веселым.

У Элис на выдохе вырвался какой-то звук, похожий на хихиканье.

Иногда мы ехали вообще без техников. Тогда перед концертом мы сами настраивали звук. Без дополнительного техника гораздо проще было уместиться в автомобиле, если мы отправлялись на концерт не на грузовике. Внутри грузовика мы вмонтировали откидные кровати, чтобы после концерта не приходилось искать место для ночлега. Мама нашего гитариста сшила нам чехлы на сиденья и занавески, а с нашими афишами и какими-то западными наклейками автомобиль выглядел по-настоящему стильно. По дороге я всегда испытывал приятное чувство, понимая, что все, видя нас, завидуют, и каждый раз меня переполняла гордость. Другие молодые люди в моем возрасте ездили с родителями на заднем сиденье в обычных легковых авто. А мы лежали в кроватях в грузовике и к тому же слушали музыку на полной громкости. Каждому было понятно, насколько мы круты.

— Я никуда не пойду, — сказала она.

— Нет, пойдешь.

В то время у нас бывали очень неплохие концерты. В Доме культуры на Филипп-Мюллер-штрассе в Халле (теперь это клуб Easy Schorre) мы так удачно все вместе играли в зале, что музыка словно поднимала над землей – я испытывал ощущение абсолютной легкости. В начале этого незабываемого концерта мы почти вслепую импровизировали, в то время как вокалист намазывал красками сцену.

— Нет, Джилберт. Только не с ним. Они не хотят его. Ты же слышал.

Льюису казалось, что они вообще забыли о его присутствии. Голос Джилберта прозвучал очень твердо:

— Ты тоже слышала, что сказал Дэвид. Нас приглашают всех. Дики не следовало этого делать — я не знаю, я поговорю с ним, — но худшее, что мы можем сделать сейчас, — это никуда не пойти. Как я после этого буду смотреть ему в глаза? И что мы скажем Дэвиду и Хилари?

За несколько дней до этого мой Casio украли, и у меня был лишь очень-очень маленький Casio, у которого было всего четырнадцать клавиш. Меня беспокоила бас-педаль электрооргана, поэтому я с бешеной скоростью скакал по клавишам, чтобы сыграть бас, однако это не получалось. По этой причине я брал с собой бас-гитару, но перед концертом кто-то наступил на мост – это деталь на деке электрогитары, поддерживающая струны и передающая их вибрацию корпусу гитары. С помощью отвертки я отогнул его, но так и не смог абсолютно правильно настроить бас.

— Джилберт…

На сцене у меня было по-настоящему много дел, и это доставляло мне колоссальное удовольствие. После концерта мы все вместе должны были чистить сцену специальным составом, потому что кабели и усилители принадлежали другой группе, которая не находила нашу мазню забавной. Кстати, вокалист упомянутой группы поет сейчас в группе Knorkator и уже сам лично пачкает сцену.

— Нет! Если я могу справиться с этим, Элис, ты сможешь тоже.

Он подставил ей свою руку, и она оперлась на нее. Они пошли в сторону дороги, а через какое-то время за ними последовал Льюис.



Дома Элис снова накрасилась, а Джилберт и Льюис ждали ее в холле. Потом они сели в машину и поехали к Джонсонам.



Погода поменялась, и теперь холодный ветер гнал по небу громадные облака, заслонявшие солнце и отбрасывавшие на землю большие тени. С утра было так тепло, что напитки были выставлены на террасе, но теперь похолодало, поэтому все вошли в дом и толпились в гостиной, где был разожжен камин.

Элис и Джилберт стояли плечом к плечу, Элис вся дрожала, а взгляд у Джилберта был мягким и любезным, но было понятно, что ему хотелось куда-нибудь уйти. Через некоторое время Льюису стало невыносимо смотреть, как его отца и приемную мать вежливо игнорируют из-за него, и он вышел в холл.

Дом, где жили близнецы, был построен в эдвардианском стиле, с квадратными комнатами и гладкими стенами. Холл был оливково-зеленым, с уродливой лестницей, уходившей на второй этаж, имевший непрезентабельный вид. У себя за спиной он услышал возгласы удивления и восторга и, выглянув в окно, увидел, что пошел снег. В гостиной все весело сгрудились у окон, чтобы посмотреть на снегопад в апреле, а Льюис вышел через парадную дверь наружу.

На улице потемнело, как в бурю, и он посмотрел на небо.

Кит стояла, прижавшись к стене дома, и видела, что Льюис вышел. Он немного отошел от двери, сунул руки в карманы и посмотрел вверх. Она тоже смотрела туда. Она хотела, чтобы на нее падал снег. Тут он обернулся и увидел ее.

Ветер прекратился, и все затихло. Рядом с ними никого не было.

Она сделала к нему несколько шагов и улыбнулась. Он улыбнулся ей в ответ, и они оба снова посмотрели в небо. Хлопья снега были огромными, и сначала их было очень мало, но потом снег пошел гуще. Снег медленно опускался на их лица отдельными большими снежинками. Небо во время снегопада казалось более глубоким, за падающими крупными снежинками можно было разглядеть более далекие, совсем маленькие, которые еще дальше сливались в одну общую массу. Льюис посмотрел на Кит. На ней было платье с короткими рукавами, и ее девчоночьи руки казались очень тоненькими, но были довольно загорелыми, даже после зимы.

— Ты, наверное, замерзла.

— Со мной все в порядке.

Было абсолютно тихо. Но вскоре снова поднялся ветер, который унес снег, небо прояснилось, а потом, очень быстро, все закончилось. Вокруг опять стало светло, и мир наполнился движением. Они вошли в дом. Льюис закрыл за ними дверь, а Кит робко взглянула на него и, не говоря ни слова, пошла туда, где собрались гости.

Он чувствовал себя лучше. Он стал спокойнее, словно внутри него что-то отключилось. Льюис подумал, что нормально переживет и этот день. Он не будет думать о том, что сказал Дики, и, если очень постарается, возможно, ему удастся удержать себя и не сделать что-нибудь плохое. Именно таким ему виделось нанесение себе этих порезов; из-за стыда он никогда не называл вещи своими именами, для него это значило «сделать что-то плохое», просто еще один из плохих поступков, которые он совершал.

Он зашел в ближайшую комнату, комнату, где он играл в детстве; она называлась классом, и в ней когда-то были игрушки и книги. Теперь она превратилась в еще одну гостиную, почти без мебели, но в углу по-прежнему стоял игрушечный конь-качалка. Он вспомнил, как сражался за него с Фредом и Робертом, и рассмеялся.

— Что ты здесь делаешь?

Льюис обернулся. В дверях стоял Том Грин, а за спиной у него Эд Роулинс.

— Ничего.

— Что ты здесь делал? — Эд произнес это тоном старшеклассника, призванного следить за дисциплиной. Сейчас ему было девятнадцать, и он уже закончил школу, но голос его, видимо, будет звучать так всегда.

— Ничего.

— Ты тут брал какие-то вещи?

— Что?

— Воровал. Так?

— Что здесь происходит? — Это была Тамсин, она выглянула из-за плеча Эда.